Путник

Вторник, 26 декабря 2017 17:44

Соломончик Избранное

Автор
Оцените материал
(1 Голосовать)

music  

Здравствуй Танечка Панина! Ты первый читатель, и у тебя свежий взгляд.  
Спасибо за замечания. Ты абсолютно права и я послушался:  
поправил начало, убрал в середине и изменил окончание. 
(Замечаешь, я специально не говорю, что «изменил конец»).
Теперь рассказ может называться произведением, и он стал лучше. 
Мне так кажется. Может быть, его даже кто-то напечатает, и он доставит читателям удовольствие.

Я хочу рассказать эту историю, потому что сегодня у меня день рождения.

Только не портите себе настроение!

Я сказал это не для того, чтобы вы сломя голову бежали в магазин, и на последние деньги покупали цветы и подарки.

Наоборот.

Теперь, на свои именины, я сам хочу сделать презент.

Я хочу подарить рассказ.

И посвятить его тем, кто меня знает, помнит и, может быть, даже любит.

 

***

Соломон Эфроимович Амчиславский говорил, что он поляк.

Какой из него поляк, можно было даже и не сомневаться, но ему так надо.

Поляком Соломончик стал тогда, когда сильно расстроился, у него открылся геморрой и он попал в больницу.

–Там его лечит сам профессор Киршенблат,– говорила соседям тетя Роза.– Это все от нервов! Бедняжка, ему всего двадцать пять, и у него такая тяжелая болезнь. Шо это за болезнь – я таки знаю, и можете мне больше ничего не рассказывать.

Поляком Соломончика сделал Раввин. Он навестил больного в палате, этот старый мудрый Ребе, и он ему сказал:

–Мы будем вам делать проход!

–Не надо, - взмолился Соломончик, - мне уже легче. Может это не геморрой? Может, это просто дизентерия?

–Юноша, вы меня не так поняли,– Ребе похлопал побледневшего Соломончика по щеке,– пейте бульон и успокойте свои нервы. А проход мы вам таки сделаем.

В субботу равин обратился к присутствующим:

–Вы все знаете Соломона Амчиславского. Я его слушал, и у него есть талант. Но ему не дает жить еврейский вопрос. И я решил, что надо сделать ему в жизни проход. Потому, с завтрашнего дня Соломончик будет поляк.

 

***

Кто не знает, могу рассказать. Соломончик музыкант, и всю свою жизнь играет на скрипке.

Он, конечно, не Ойстрах, но играет, как мне кажется, не хуже.

Правда, я никогда не слышал Ойстраха, и не знаю, играет ли тот «Хава-нагилу» и «Семь сорок», но так, как исполняет их Соломончик, не сможет сделать ни один маэстро. За такое исполнение надо сразу давать большую премию и медаль.

Так вот, Соломончик скрипач и маэстро.

У него сборный ансамбль, и этот ансамбль играет где надо: на свадьбах, похоронах, на днях рождения, юбилеях, разных вечеринках и прочих торжествах.

Главное, чтобы платили.

Раньше, раз или два в году Соломончик играл бесплатно.

Это случалось тогда, когда в областной филармонии устраивали смотры самодеятельности.

Со смотрами, правда, всегда были сложности: персонально там слушали только вокалистов, музыкантам же надо было иметь ансамбль.

И Соломончик собирал таких же, как он «поляков», и тогда они «выступали».

Мундык Шумовский тоже поляк.

Или, еврей?

Нет, все-таки поляк. Ай, я уже запутался!

Поляк, еврей – какая разница?

В тридцать девятом году, когда Буковину присоединяли к СССР, отец Мундыка убежал вместе с сыном в Польшу.

После войны вернулся, еще раз женился, и прожил в Черновцах всю оставшуюся жизнь.

И об этой жизни отец Мундыка жалел до смерти.

То ли оттого, что вернулся, то ли оттого, что второй раз женился – не знаю, и придумывать не буду.

Просто я к тому, чтобы было понятно, почему Мундык Шумовский поляк.

Соломончик и Мундык выступали вместе. Соломончик – скрипка, Мундык – аккордеон.

Были еще Йося и Изя.

Йося, молодой стройный черноволосый красавец, с тонкими, музыкальными пальцами – он был кларнет, а Изя, в очках минус семь, играл гитару.

И еще был ударник.

Но этот невзрачный барабанщик, маленький и мыршавый, ударял вяло, и его никто не запомнил.

Тогда у них был сильный ансамбль.

Когда на смотрах они играли «местный колорит» или «историческое», мужская часть жюри пускала слезу, а у женщин случалась истерика, и их отпаивали газировкой с сиропом.

Но в жюри была одна женщина, которую выступление за живое не трогало.

Это Октябрина Иосифовна от горкома.

Она была кем-то по «агитации и пропаганде», и она не плакала. Вообще и ни при каких обстоятельствах.

Даже тогда, когда в последний путь провожали очередного товарища по партии, и там она даже не морщилась.

Октябрина Иосифовна не любила «национальный колорит», не понимала «историческую тему», и никогда не подпевала «народное».

Кажется, она не любила музыку (как, впрочем, и все остальное), тем не менее, Октябрина Иосифовна была в жюри.

Для Соломончика и его ансамбля это было плохо.

Каждый раз, по окончании выступления она кривила губы, вдавливала в пепельницу свой «Беломор», и ставила минус.

Из-за этого минуса, будь он неладен, Соломончик и его ансамбль так и не имели первое место.

И, даже, второе.

Никогда. И нечего тут кивать на «еврейский вопрос».

 

***

Как-то, кажется, в каком-то восемьдесят пятом году, Соломон Амчиславский прохаживался по Черновцах.

Тот год первое сентября выпадало на воскресенье, и так вышло, что в это воскресенье у Соломончика получился выходной.

Оказалось, что в этот день никто не женился так, чтобы ему надо было играть музыку; никто не праздновал именины и, слава Богу, кажется, никто не умер.

Нет, может, все было совсем не так, может даже наоборот, и в этот день у кого-то было счастье, или случилось горе, но Соломончик про это ничего не знал, и потому не работал.

На этот выходной, и на последующие дни у Соломончика были большие надежды.

Жена в субботу утром уехала к сестре в Жмеринку, и у него впереди еще целых пять, а если повезет, и с Цылей опять что-нибудь случится, (шоб она была здорова), то может и больше спокойных дней.

Вот такой выходной имел Соломончик осенью восемьдесят пятого года, а осень, надо сказать, играла в его душе отдельную скрипку.

Где-то с тринадцати лет, каждую осень, Соломончик регулярно влюблялся.

Обычно это происходило почему-то в сентябре, а не в марте – апреле, или даже в мае, как у всех нормальных людей.

Любовь всегда была бурной, но не долгой, к Новому году эмоции ложились спать, чтобы опять проснуться в положенное им время.

Кроме того, когда наступала осень, когда все торопились жениться или умирать, у Соломончика получалось много работы.

А, много работы – есть деньги (хотя, это утверждение более чем спорно), и Соломончик мог позволить себе чувства.

Тем более что в сентябре у него был день рождения, а влюблялся Соломончик (в целях экономии) исключительно на своих именинах.

Надо учитывать и то, что всякое состояние влюбленности это не только нервы и желания.

Молоденьким барышням, особенно симпатичным, одного внимания мало.

Надо, чтобы оно, это внимание, ощущалось не столько телесно, сколько материально, и чем симпатичнее барышня, тем большую цену она себе малюет на бирке.

И с этим ничего не поделаешь. Так что, хочешь влюбляться – имей деньги.

Конечно, любовь это таки большое дело, и ее надо уважать.

Но, любовь это гормоны, а женитьба – это совсем другое.

Вот вашему балбесу, например, надоело ждать, когда вы соберетесь в гости или в кино, и на пару часов освободите помещение.

Или дочь пухнет на глазах, ведрами поедает солености, и от мяса ее, видите ли, мутит.

Скоро соседи, а потом и все остальные начинают подозревать, что девочка в интересном положении, и тут надо что-то делать!

А, что?

Либо спустить все на тормозах, пусть все будет, как будет, поплакать и смириться, как делают все нормальные родители.

Или брать ситуацию под контроль: уговаривать, дожимать, бить по мордам, или, в конце – концов, решать за аборт – как это делают умные мамы и папы.

Все равно, это хлопотно, и сильно затратно, не говоря уже о гинекологах.

(Вот на кого надо учиться в наше время. Эти, как бы сказать иначе …. дерут втридорога, а по блату еще больше, и нет никакой гарантии, что впоследствии все останется втайне, и люди на улице не будут показывать на вас пальцем).

Чтобы избежать таких сюрпризов, хорошие родители задолго до того, сами подыскивают своему чаду пару, обо всем договариваются «на берегу», и это сразу снимает все проблемы.

Нет, в таком деле как женитьба все надо считать.

В общем, в сентябре, когда Соломончику исполнилось двадцать, его женили на Цыле, несмотря на то, что девушка была старше и выше своего жениха на целую голову.

И все очень хорошо.

Отпраздновали сразу и свадьбу, и именины, и все остались довольны.

Все, кроме Соломончика.

Ему казалось, что свадьбу надо было делать не на его день рождения, тогда был бы еще один комплект подарков.

–Моня!* О каких подарках ты тут говоришь?– мама Соломончика сделала большие глаза.– Ты не видел, шо тебе принесли на свадьбу? И сколько было пустых конвертов? Ты шо, не знаешь, что теперь дарят? И куда потом это все девать?

Мончик, слушай сюда внимательно. Ты знаешь, мы уважаемые люди, и нам в жизни таки шо-то дарили. Возьми у бабушки ключ и посмотри в кладовке. Посмотри, сколько там этого барахла! Это все никуда не принимают и его невозможно продать! Даже Нюма не берется это делать, а у него, ты знаешь, везде блат. Так шо не выдумывай себе головную боль! И скажи Цилечке, чтобы она не нервничала тоже. У нее может быть выкидыш!

– ?

– Моня, шо ты придуриваешься? Мы разве тебе не говорили, что Цыля беременна? Уже на четвертом месяце! Нет? Моня не психуй, какая разница от кого? Успокойся, нервы тебе еще понадобятся! И никого не надо калечить, мы уже обо всем договорились.

Ах, Цыля, Цыля!

Воспоминания тех лет до сих пор держали Соломончика за сердце, и еще за кое что.

Цыля тогда была совершенно другое, чем то, что есть сейчас.

Тогда она была румяным созданием, понимающим музыку – она заканчивала во Львове консерваторию, и подавала надежды.

И какое кому дело до того, что Цыля старше Соломончика на целых пять с половиной лет.

И причем тут возраст, если ночами, она шептала Соломончику такие слова, от которых что-то делалось в сердце, и даже беременная – такое вытворяла!

Но все это было тогда, и коротко.

Все проходит.

Характер Цыли, (я уже не говорю о ее запросах и фигуре), после свадьбы сильно изменились и, мягко говоря, не в лучшую сторону. Но, поправить это, ни тогда, ни потом, было уже невозможно (хотя… кто знает?..)

Ладно, не будем о грустном, и вернемся в тот сентябрьский вечер, когда Соломончик прохаживался по Черновцах.

У погоды в тот вечер наблюдалось настроение.

Нагретые за день фасады, натруженные мостовые, чугунные ограды и даже вонючий асфальт давали ощущение юга.

Легкий ветерок крался по городу, нежно трепал государственный флаг на ратуше, девичий виноград на заборах, и выстиранное белье на балконах.

Он ласкал клумбы на площадях, бережно шевелил шторы в открытых окнах, и он давал городу кислород.

А фонтаны добавляли в него свежесть.

Вы помните, в Черновцах были фонтаны!

И не один или два.

Их было больше, почти на каждой площади, и они были красивыми, потому что архитекторы их проектировали специально.

В тот вечер астры и хризантемы благоухали, как никогда, ночная фиалка кружила голову молодежи и делала ностальгию старикам, а звезды на небе сверкали так, будто их гранили в самом Амстердаме.

Вывески магазинов, ресторанов, различных учреждений, контор и даже бань, горели неоном.

Ночью этот, модный тогда неон, делал город совершенно другим.

Убогие днем витрины с муляжами фруктов и колбас, вечером давали ощущение изобилия, одежда на манекенах казалась «…из Парижа», а гипсовая лепнина на облупившихся фасадах – чистейший мрамор.

Этот ровный молочный свет, от которого светились синим джинсовая ткань и нейлоновые рубашки, изумительно подчеркивал стройность женских ножек; в нем юноши выглядели мужчинами, а мужчины наоборот.

При таком освещении все смотрелось красиво и богато.

В общем, так как надо.

Такие Черновцы нравились всем.

В такие вечера Черновцы, как в те давнишние времена, становились настоящим европейским городом, никак не хуже Вены или Парижа.

–Ну, шо из того, что Черновцы меньше размером и не имеют эту железную вышку?– говорила тетя Роза.– Подумаешь!

Знаменитая тетя Роза! Он жила напротив рынка, что на Заньковецкой, и она не любила французов.

–Они придумали себе революцию, и эта революция сделала бардак во всем мире! Они испортили всем жизнь! А этот Наполеон со своей вонючей Жозефиной? Шо про него можно говорить? Хорошо, что он покойник, а то, я бы про него сказала!

Соломончик прожил по соседству с Розой двадцать пять лет.

За это время Соломончик перестал писать под себя, вырос, и начал бриться; потом, Соломончик женился, и у него родилась двойня, потом…

Было еще много разного потом, а Роза оставалась все такой же – большой, седой, и горластой.

Время на нее не действовало.

–Шо они так выпендриваются, твои французы!– Кричала Роза Моисею Борисовичу с балкона второго этажа.– Они забыли, кто ее придумал, эту вышку? И кто ее построил за свои деньги? И причем здесь Париж? Если бы тогда, эта паршивая выставка, была в Черновцах, где бы вы думали она стояла? И где тогда был бы Париж?

Все знали, что старый холостяк Моисей Борисович всю жизнь мечтает о Париже, а в его прихожей и даже сортире, стены заклеены вырезками из журналов с голыми француженками.

Но что он мог ответить?

Он не мог ничего сказать поперек и отстоять свою мечту, потому что про Париж говорила Роза, которую знают все.

И Моисей Борисович только грустно качал головой из стороны в сторону.

–Шо ты себе молчишь, старый развратник!– Кричала Роза,– ты же за них, я знаю! Эти худющие шлендры приходят к тебе по ночам во сне, и каждое утро ты выглядишь, как блудливый кобель! Шо они с тобой делают, хотела бы я знать? Приходи сегодня ко мне, и покажи, чему они тебя научили! Может, я шо-то упустила в этой жизни?

Когда вконец сконфуженный Моисей Борисович мелкими шажками скрывался за своей дверью, Роза завершала тему:

–Да шо они знают, эти неблагодарные французы. Они даже не догадываются, что этот знаменитый Эйфель числится в родне у половины черновицких евреев!

Так про Черновцы говорила Роза, и так рассказывали те, кому удалось не картинке увидеть этот Париж.

По выходным в Черновцах, на улице имени Ольги Кобылянской был променад.

Настоящий, где можно было и себя показать и на других посмотреть.

На променад выходили как на парад, на променад надевалось все лучшее, что в те годы можно было достать, пошить, или получить посылкой из-за заграницы.

В субботу и воскресенье, ближе к семи вечера, по улице неспешно прогуливались роскошные костюмы в полоску, и панбархатные с декольте платья, из-под подола которых, будто нечаянно, проглядывали кружева ручной работы.

И все это в желтых, настоящей телячьей кожи ботинках, и высоких, тонких каблучках.

Широкополые шляпы, кремовые макинтоши, и даже шубы, которые для этого климата совершенно немыслимы, важно и степенно дефилировали серединой променада, останавливаясь на коротко перекинуться парой фраз со знакомыми и друзьями.

Тогда на Кобылянской собиралась исключительная публика.

Все, кто в этой жизни хоть что-нибудь значил и имел, почитали своим долгом сделать моцион по Кобылянской.

Заведующие баз и отдельных магазинов, руководящие работники общепита, доценты, и даже профессора, завидев друг друга, еще издали начинали раскланиваться, женщины делали улыбку и кивали прической, мужчины с достоинством приподымали шляпы.

Потом, в девяностые годы, все это куда-то делось.

И я даже знаю куда.

Когда все уехали в Израиль променад опустел.

Нет, он не опустел буквально, с гор спустились гуцулы, а с юга пришли молдаване.

И такое впечатление, что молдаване пришли все.

Теперь по Кобылянской женские ножки гуляли в мужских, на низком ходу сапогах, а розовый и ядовито-зеленый мохер вытеснил панбархат.

Опять в моду вошло серебро, только теперь в нем сверкали немыслимой величины изумруды и рубины из натурального стекла.

И на всех была болонья, и этот электрический кримплен.

А тогда, в Черновцах, гуляла настоящая европа и, мне кажется, наша европа была даже лучше той.

В той люди пресытились и перестали удивляться.

Даже нераспущенные женщины могли свободно курить, одеваться так, как им хочется, и это никого не шокировало.

Оказывается сильно укороченное снизу, и столько же углубленное на груди, вызывало у окружающих только положительные эмоции.

И, совсем уже немыслимо, но у них можно было громким смехом нарушать общественный порядок, слушать любую музыку, и под нее даже танцевать.

Нет, у нас было иначе.

Мы знали толк в культуре. У нас на всякое якое, тут же появлялся милиционер, дружинник, или комсомолец с повязкой.

И попробовал бы кто-то нарушить нравственность – профсоюзы и партийные бюро быстренько ставили все на места.

Соломончику Черновцы нравились.

Он обожал этот город, с его узкими, мощеными улицами, фресками на фасадах и мозаикой на черепичных крышах.

Он обожал, небольшие, но такие уютные площади и скверы, кованные с бронзой балконы, обожал парк Калинина, где на скамейках нахально целовалась такая беспардонная нынешняя молодежь.

В тот вечер, сдвинув шляпу на затылок и насвистывая что-то совсем легкомысленное Соломончик, раскланиваясь с многочисленными знакомыми и даже незнакомыми людьми, прогулялся по променаду.

За свою жизнь он сыграл так много свадеб, крестин и похорон, что Соломончика в Черновцах знала самая последняя собака, не считая людей.

С Кобылянской, через площадь с памятником Ленину, он прошелся на Театралку, с ее знамениты театром (таких в мире, говорят, еще два – в Одессе и Вене), и направился к бывшей синагоге, теперь она называлась кинотеатр «Жовтень».

Когда-то Соломончик подрабатывал в этом кинотеатре, играл перед началом сеанса, его тут помнили и запускали в помещение бесплатно.

Нет, Соломончик не смотрел фильмы, в кино Соломончик отдыхал.

Он устраивался в опустевшем фойе на откидном, обтянутым потертым красным плюшем кресле, и думал о чем-то своем.

Может, он думал о Боге?

Может быть, потому что, Соломончик бывал в этом помещении тогда, когда оно еще было синагогой.

Но сегодня поговорить с Богом не получилось.

Перед кинотеатром, на круглой тумбе для афиш красовалось молодое красивое славянское лицо, и крупно, по всему полю: «Проездом за границу, Только один раз, В «Доме офицеров», Известнейший аккордеонист Владимир Ковтун!»

Кто такой Ковтун, и что такое он может играть – Соломончик не знал.

Но, поскольку был сентябрь и выходной – на концерт неизвестного ему Ковтуна он таки пошел.

Сидел Соломончик не в первых рядах, и даже не посередине.

Соломончик сидел по контрамарке в проходе, на приставном стуле.

Сидел, и слушал, и перед глазами проходила вся его жизнь.

Потому что, аккордеон не играл музыку.

Нет.

Аккордеон разговаривал.

И разговаривал так, как говорит мама с ребенком, которому пять лет и у которого случилась трагедия.

И Соломончик, первый раз за всю свою долгую жизнь, заплакал от музыки.

А, от чего бы ему еще плакать?

Кажется, больше и не от чего!

Ну, разве что, вспомнилась ему молодость и Мундык Шумовский, который все равно потом уехал в Польшу, и больше они так и не виделись.

Или Изя и Иося, которые уже лет двадцать, как мигрировали на Землю Обетованную и вестей от них так и не приходило.

А, может, ему припомнилось то время, когда Цыля шептала ему на ухо такие разные слова, и он был на седьмом небе?

Не знаю, может быть.

И виной всему был этот молодой Ковтун, который своим аккордеоном делал что-то такое, от чего надо было плакать, даже когда он играл веселое.

 

***

Может, я никогда и не вспомнил бы эту историю, и не рассказал ее в свой день рождения.

Может быть!

Потому что, уже более четверти века живу совсем в другом краю, и в Черновцах появляюсь редко.

И бывая в родных местах, ловлю себя на мысли о том, что отмечаю не перемены прошедшие за эти годы, а ищу то, что сохранилось нетронутым, таким, каким оно было в период моей юности.

И дома, и люди.

К сожалению, такого все меньше, и меньше.

А тут еще, недавно, совершенно случайно, мне довелось встретить живого Соломончика.

Это случилось в Израиле, куда я ездил на экскурсию.

В Хайфе, при выходе из порта, маячила знакомая фигура с поднятым вверх левым плечом.

–Здравствуйте Соломон Эфроимович!– Окликнул я, особо не надеясь на то, что это все-таки Соломончик.

Это был он.

Несмотря на жару, на нем был темный костюм, из-под сдвинутой на затылок все той же, старенькой, темно-синей фетровой шляпы торчали реденькие седые кудряшки.

Он оглянулся, разыскивая глазами окликнувшего, долго тряс мне руку, пристально вглядываясь в лицо:

–Я вас не помню, молодой человек. Откуда, интересно, ви меня знаете?

–Я из Черновцов, и вы мне играли день рождения. Тогда я был студент.

–Ви что, из Черновицых?– в глазах Соломончика появился интерес.– И давно оттуда?

–Года два…

–И шо, как там теперь? Говорят, там независимость и перемены?

–В общем – да. Там теперь Кишинев.

–?

Лицо Соломончика сделало удивление.

Потом он улыбнулся.

– А, до меня дошло! Я, кажется, понял шо вы мне имели сказать! Ну, что ж, все меняется,– он покачал головой.– А ви знаете, я все еще играю музыку,– видно было, что Соломончику хочется поговорить,– хотя болит плечо и сводит пальцы, у меня таки неплохо выходит! Если есть возможность заработать пару шекелей – почему бы и нет? Как вы думаете?

–Конечно,– я кивнул головой и посмотрел на часы.

Из автобуса уже махали, торопили на посадку.

–Ви торопитесь? Ах, сейчас все куда-то торопятся. Ну, что же, идите. Я только хочу спросить – зачем ви сюда? Ви же, похоже, не еврей. Шо ви там у себя натворили?

–Я в Иерусалим и Вифлеем. По святым местам…

–А, это хорошо. Хорошо, что вы помните своего Бога, и решили его навестить. Идите,– Соломончик протянул на прощанье сухонькую руку,– и пусть ваша дорога будет ровной.

На входе в автобус я оглянулся.

Соломончик не смотрел мне вслед, Соломончик стоял на том же месте, где я его оставил и прикладывал платочек к глазам.

Наверное, в глаз попала соринка.

 

***

Даже если вам не повезло, и вы не родились и не жили в таком городе, как Черновцы; если ваш организм не потерял нюх, слух и все остальное; если вы уже взрослый порядочный человек и окончательно не утратили ощущение времени – сделайте остановку и устройте себе вечер.

И вовсе не обязательно, чтобы он состоялся непременно в роскошном особняке с диванами из кожи, мраморным камином, и бронзовыми часами с боем.

Даже если всего этого нет и, никогда не будет, все равно, зажгите свечу, налейте себе хорошего вина, и включите музыку.

Иногда я так делаю.

Когда уходит на покой день и уже близится к ночи вечер, когда засыпают жена и беспокойные дети, я устраиваюсь поуютнее в гостиной, тихонечко ставлю аккордеон Ковтуна, и думаю о своей жизни.

Ее надо вспоминать, эту жизнь, какая бы она ни была, особенно если она уже долгая, такая, когда лица близких и родных уже нечетко и смутно; список в церкви за здравие все короче, а за упокой все длиннее.

И ничего страшного, если воспоминания о прошлом немножечко расстроят ваши нервы, и нечаянная слеза капнет в бокал с вином.

Прав Соломончик, когда говорил, что все меняется. Но, мне бы хотелось, чтобы все происходило не так скоро.

 

*Вообще-то, Моня – сокращенное от Моисей, но у Амчиславских по этому поводу было свое мнение.

 

Прочитано 55 раз Последнее изменение Вторник, 26 декабря 2017 18:05
Владимир Ткачук

Живет в Калининграде, Россия. Мастер кроткого рассказа. 

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
Другие материалы в этой категории: « Коропы Мне бы борща »

Комментарии   

+1 # Владимир Кучеренко 30.12.2017 10:47
Интересен народ еврейский. Куда бы их не занесло - везде они дома. Чего не скажешь о нас, славянах - у нас вечная ностальгия по родному краю...
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
+1 # Николай Довгай 26.12.2017 18:02
Очень колоритно написано, с неповторимыми еврейскими интонациями. И Соломончик описан так верно, что он становится близок и понятен любому человеку, независимо от его национальности. А так писать, так заглянуть в душу своему герою... тут уж нужен талант. Тут ничем другим не возьмешь. 8)
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

dovgay nik

Николай Довгай

pravoslavniy 2

Парус Надежды