ПУТНИК http://putnik.org Wed, 22 Nov 2017 16:59:55 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Когда нет тяму... http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/163-kogda-net-tyamu http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/163-kogda-net-tyamu

kogda 2

Чаще всего после свадьбы случаются дети. Обычно это мальчики или девочки. Правда, в жизни бывает и так, что дети рождаются и до свадьбы, или вообще без нее.

Бывает, но тогда женитьба – это не праздник жизни.

Разве ж это правильно, когда папка и мамка, они же жених и невеста, тихо и незаметно просто регистрируются в ЗАГСе?

А все остальное когда?

Нет!

Свадьба должна быть у всех!

Настоящая!

Когда молодые «при параде»: она вся в белом и фате, он – в черном и галстуке. И перед этим обязательно должно быть настоящее сватовство: «…у вас – товар, у нас – купец…», с волнениями, переживаниями и хлопотами по предстоящему торжеству.

У каждого народа свои обычаи, всяк играет свадьбу по-своему.

И у всех это красиво.

Правда, про других я знаю мало, бывал редко и не запомнил, потому, я про свадьбу на Буковине.

 

***

Конец августа, пятница, четыре пополудни. Во дворе дома установлен большой, обтянутый армейским брезентом балаган.

Вход в него украшен еловыми ветками, на коньке огромный венок живых цветов.

Сейчас стенки балагана подвернуты кверху, видны крытые белыми клеенчатыми скатертями, длинные, буквой П столы.

По обеим сторонам от них лавки, застеленные разноцветными дорожками.

На столах, через равные промежутки, выставлена водка, вино, пиво, минеральная вода, тарелки с мясной нарезкой, хлебом, салатами и прочей кулинарией.

По количеству приглашенных – приборы: тарелка, ложка, вилка, и стограммовая стопка.

Гости за столами еще не сидят, сейчас вокруг балагана подготовительная суета, добровольные помощники помогают в сервировке, расставляют напитки,отгоняют ос и мух.

В тенечке, под грецким орехом, отдельно от всех, сидят  музыканты.

Они приехали к двенадцати, играли молодым марш Мендельсона в ЗАГСе, играли по дороге домой, теперь отдыхают.

Их уже покормили и разрешили выпить по порции горилки.

–Знаешь, наша музыка из Глинницы! Сухолотюки! Из первых в селе!– Похвасталась родственница жениха, которая была на несколько родственных колен ближе к нему, чем я.– Гоноровая будет свадьба!

Глинница и Шипинцы в Черновицкой области считаются цыганскими селами и в них, кажется, испокон веку, обитают одни музыканты.

Что ни хата, то семейный ансамбль.

Играют в таком ансамбле все, от мала, до велика, и искусство это передается из поколения в поколение.

Но, на все село, одна или две хаты выделяются своим изумительным мастерством.

О таких музыкантах ходят легенды, и всякий уважающий себя хозяин старается заполучить их на торжество в первую очередь.

Хотя сделать это весьма непросто. 

Потому, договариваться надо загодя, месяца за три, а иногда и за полгода вперед.

Под орехом для музыкантов оборудовано место отдыха: поставлены стол, стулья, в корыте охлаждается минеральная вода и квас.

Патлатый, седой маэстро, в вышитой рубашке, свободных штанах и стоптанных лаковых туфлях сидит на стуле, широко расставив ноги.

Его толстый живот переваливает через широкий с бляхами ремень, прикрывает скрипку, что лежит на коленях.

На круглом, с вислыми усами лице, легкий интерес к происходящему.

Аккордеонист и ударник сидят чуть поодаль, на простеленной, прямо на траву, дорожке, отмахиваются от надоедливых мух, вполголоса ведут неторопливый разговор.

Молоденький, еще безусый, веселый и любопытный цымбалист строит инструмент – легонько ударяет молоточками по струнам – пробует звук.

На нем отороченный серым каракулем кожушок, вышитая красным и черным рубашка, белые полотняные панталоны и постолы (гуцульские лапти).

На голове, в тон кожушку серого каракуля кучма (папаха). 

Кларнет – черный, с впалыми щеками и грустным взглядом цыган, курит папироску.

Темно-синяя широкополая шляпа кидает на лицо глубокую тень; малиновая рубаха, черный цивильный костюм и хромовые сапоги плотно облегают его худощавую фигуру.

Молодой, широкоплечий, высокий и красивый трубач присел за орехом, выпивает еще стопку горилки, бутылку которой он незаметно стащил из кладовки и заблаговременно припрятал в лопухах.

На его почти двухметровый рост и больше ста килограмм веса той дозы, что выставили утром хозяева явно недостаточно.

А труды ему предстоят большие, он играет на двух инструментах: на альте, и на тромбоне.

–Вуйку! Грайте марш! Гости идут!– Подлетел к музыкантам белобрысый пацан.

На пороге дома встали жених и невеста, за ними, торопливо выстраиваются родители.

В распахнутых настежь воротах показались гости.

Маэстро надел на голову капелюх, приладил под щеку скрипку, и кивнул партнерам.

Музыканты сделали стойку.

– Марш «Батько и Матка идут!»– и ударил смычком.

Встрепенулся молоденький цымбалист, запрыгали по струнам его молоточки: тын-тын-тын, рассыпались нежные звуки.

Скрипнул аккордеон, загнусавил кларнет, бум-ца – гупнул барабан.

Все это дало потрясающий ансамбль, мелодия расширилась, заиграла красками, и заполонила все вокруг.

 

***

Иван Мыколайчук, с которым мы оказались соседями по столу, в нашей родне точно не числился.

Я бы знал.

С виду обычный человек, в цивильном костюме, не гоношился и не делал из себя цацу, хоть и старше меня был лет на десять.

За столом мы сидели вместе, среди таких же дальних родственников (за столы рассаживают по ранжиру: близких родственников или важных гостей садят за основной стол, поближе к жениху и невесте, дальше – более отдаленная родня а, в конец стола вся остальная публика).

Застолья на свадьбах долгие, сошлись с Иваном мы быстро, и скоро весело пили горилку за здоровье молодых, как все кричали – горько, закусывали за обе щеки, и успевали делать комплименты соседкам по столу.

Единственно, что отличало Ивана от всех гостей, это то, как он реагировал музыку.

Как только звучали первые аккорды, он весь, как мне казалось, напрягался, и так слушал, будто и не существовало ничего вокруг.

А играли музыканты, надо сказать, сильно.

Так, что каждая мелодия брала за сердце, ноги сами начинали двигаться в такт, хотелось тут же вскочить и куда-то лететь.

 

***

Музыканты прохаживаются промеж пирующих, играют «до аппетиту».

Маэстро впереди, ведет на скрипке мелодию, кланяется направо и налево.

–Пане Майстер!– Моложавый гость, сосед от меня справа, громко, чтобы все слышали,– заграйте на скрипке так, шобы аж у грудях запалилось.  Десять рублей даю!

–Го-го!– загудел стол.

Маэстро наклонился к гостю, скрипочка под ухо заструила бархат...

У моложавого на глаза навернулась слеза. Поднялся, кинул маэстро десятку, утерся, поднял вверх чарку:

–Молодым слава!

–Слава!– Заревел круглый, как арбуз мужик.– Вивать!

–Слава! – Поддержали соседи по столу. – Будьмо!

Чернявая молодица, что сидит напротив меня, наклонилась к подружке:

–Ты посмотри! Такой красивый мужчинка, и при деньгах! Один на свадьбу пришел! Чего бы то?

– Или не женатый еще, или разведен. А, тебе что?

–Та, вот, думаю, чего это я так рано за своего замуж пошла? Черт попутав!

–Тебя не черт,– переходит на шепот подружка,– тебя твоя п…– хихикают.

 

***

–Наклонись, что-то тебе на ушко скажу,– крепкая молодящаяся разведенка незаметно щипает сидящего рядом сына и шипит ему на ухо:

–Смотри, дурню, как жениться надо. Мыкола какую девку взял!

–Какую? Девушка, как девушка. И не красавица, и фигура не та...

–Не красавица,– зло передразнивает сына,– зачем ей красота? Она же дочь председателя колхоза! За ней и хату дают, и машину, и всякого добра полно. Он теперь хоть и в примаках, зато, как в масле. Всем вам нос утер. А ты, на этой голодранке решил жениться. Подожди, попьет она еще нашей крови. Весь век голодным и в обносках будешь!

–Зато, я люблю ее!

–Любовь, любовь… Тьфу, ты, Господи! Все молодые такие дурные, или только мой?– Киснет женщина.

 

***

Первый стол подходит к концу часа три спустя.

Музыканты уже во дворе, во весь дух заиграли «до танцю».

Свадьба заволновалась.

Родня жениха, те, кто постарше и важные гости прекратили разговоры, повернулись к музыкантам, чтобы лучше было видеть и слышать.

Молодежь высыпала на поляну, начала танец.

Жених маялся, было видно, как ему хочется оказаться там, среди танцующих, но, пока нельзя.

Ах, как играют музыканты.

Как глубоко и проникновенно, до самого сердца достает скрипка, как нежно ласкают слух цымбалы, тревожит душу аккордеон.

Пар-ба, пар-ба,– неожиданно вступил альт, и дальше повел соло,– ­ па -ра- ра- ра- ра- а- а …

Я стою среди гостей близко к музыкантам, выглядываю, с кем бы потанцевать.

–Мой, як файно грае трубочка!– Топнула ножкой в красном сапожке чернявая молодица.

Ее богато вытканный платок сполз с плеч, радугой засверкала вышитая разноцветным бисером рубашка, блеснули в ушах аметистовые кульчики.

Трубач подмигнул чернявой, и сильнее надул щеки.

Его большие толстые пальцы удивительно проворно побежали по клавишам,– ра-ра-ра-а-а…

– Пани! Можно вас до танцю?– я положил руку чернявой на талию.

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Молодой!– Прищурила глаза.– Прыткий. Руки, какие горячие…

– Та то, я от волнения, пани. Вы такая красивая!..

Музыканты чередуют быстрое и медленное.

На задушевном медленном молодой мужчина топчет ногой окурок, быстро подходит к женской половине, кланяется грудастенькой молодице:

–Не откажете?

–Та, чего бы это?– улыбается,– охотно иду.

Мужчина ведет партнершу в самую гущу.

Грудастенькую он высмотрел еще перед застольем и, что называется, положил на нее глаз.

Они уже два раза потанцевали и успели познакомиться.

Муж молодицы, бухгалтер соседнего колхоза еще пьет горилку с родителями невесты.

Ему не до танцев.

У него старшая на выданье, весной ей стукнуло двадцать четыре, замуж давно пора, да все никто не брал.

А тут, недавно, наконец, сосватали.

Потому, надо узнать, как шли у коллеги приготовления к свадьбе: сколько зарезали свиней, забивали ли бычка, сколько из этого вышло колбасы, ливерки, кровянки, и сколько сальтисона.

В танце молодой мужчина прижимает к себе молодицу:

–Ах, какая вы красивая, пани! Завидую тому, кто с вами забавляется!

–Та шо вы такое кажете!– Краснеет молодица,– не завидуйте, мой давно отдельно спит.

–То, может, разрешите мне немножко прислониться?– Мужчина незаметно тискает женщине грудь,– ах, как хорошо!

–Тихо, тихо,– шепчет молодица, и еще теснее прижимается к партнеру,– муж, увидит!

–Не бойтесь, не увидит,– окидывает взглядом окружение,– нас со столов не видно. Такие уже у вас красивые груди, так бы и…

–Т-с-с, могут услышать,– женщина закрывает ладошкой мужчине рот,– погодите… немного…

 

***

–Мальчик! Иди сюда!– Молодые девчата подзывают белобрысого пацана, что крутится промеж танцующих,– а правда, что жених твой брат?

–Угу!

–А тебя как зовут?

–Василько!

–Красивое имя. А, скажи, Васильку, кто тот парень, что сидит возле жениха?

–Та то, дружка. Ваня Хащевой. А шо?

–Познакомь меня с ним!– Беленькая кудрявая девушка наклоняется к пацану,– можешь?

–Угу! А, что мне за это будет?

–Поцелую!

–А, потрогать дашь?

–От, ты какой! – хохочут девчата,– а не рано еще?

 

***

–Ваня! Идем со мной!– Василько дергает дружку за рукав,– тут с тобой одна девушка хочет познакомиться!

–Отстань!

–Ну, пойдем,– тянет пацан,– жалко тебе, что ли?

–Отстань, говорю! Дай поесть. Не видишь, не присел за весь день, кручусь, как уж, ни выпить, ни закусить…

–Зато гонор, какой!– Жених хлопает Дружку по плечу.

–Гонор, гонор, на холеру мне сейчас гонор? Голодный, как собака. Тебе хорошо говорить! Перед свадьбой наелся, выпил, невесту потискал. А, я?

–А ты найди себе! Как думаешь, моя, зачем столько подружек пригласила? Есть из кого выбирать.

–Ваня, ну пошли,– ноет пацан,– Галя тебе сразу даст!

–Что? Какая Галя?

–Ну, та, беленькая, которая с тобой познакомиться хочет.

Дружка подымает голову, высматривает среди девчат беленькую, кидает в ее сторону пламенный взгляд.

В ответ получает многозначительную улыбку.

–А ты откуда знаешь?– Дружка наклоняется к пацану и, незаметно для окружающих, крутит ему ухо.

–Пусти, больно,– хнычет Василько,– она сама сказала.

Второй стол в самом разгаре, а есть и пить уже не хочется.

С соседями, кажется, говорить больше не о чем, а чернявая сидит далеко от меня.

Кручусь, выгадываю момент, чтобы незаметно выйти.

–Слушай!– Иван наклонился к уху, – я вижу, тебе тоже не сидится. Давай вместе, неудобно как-то одному…

Я кивнул головой и мы, стараясь не очень беспокоить гостей, шмыгнули на улицу.

Следом за нами вспотевшие от еды и выпивки выползают  некоторые гости.

«Разогнать сало», размять ноги, перекурить, поговорить «за життя …»

Уже стемнело.

В палатке и на улице сияют яркие гирлянды.

Музыка, уставшая от долгой работы, сидит в саду,вечеряет.

К столу через ветку ореха кинута переноска, в свете стоватки видно как устали музыканты.

–Откуда они, не знаешь?– Иван кивнул в сторону музыкантов,– местные, или приезжие?

– Из Глинницы. А, что?

–Хорошо играют. Особенно капельмейстер. Подойдем на пару слов? За такую игру не грех и поблагодарить.

–Так, может, мне за водкой сбегать? Как с пустыми руками?..

–У них есть, видишь, бутылка стоит. Не беспокойся, я найду, как отблагодарить.

 

–Пан Майстер!– обратился Иван к маэстро,– позвольте от души поблагодарить вас за ту музыку, что вы сегодня исполняли. Виват! Сильно! Хочу знать как имя ваше?

Седой маэстро поднял на Ивана глаза, покрутил пальцами усы:

–Сухолотюк. Мыкола Иванович.

–Мыкола Иванович, не сочтите за оскорбление, мне бы хотелось…– Иван потянулся в карман, достал кошелек, вынул сторублевку,– позвольте… за хорошую игру… давно не испытывал такой радости…

–За что ж такие деньги?– маэстро удивленно покачал головой.– За хорошую игру и десять рублей хватило бы. Присядьте,– маэстро пододвинул Ивану стул, с которого поспешно вскочил молоденький цымбалист.

Я удивился не меньше, чем маэстро.

Сто рублей в те времена были большие деньги.

Не просто большие. Огромные. За хорошую свадьбу музыкантам платили триста-триста пятьдесят, а тут… просто благодарность…

–Понравилось, говорите?– Маэстро взял сторублевку, разгладил ее на колене, сложил пополам и бережно положил во внутренний карман.– А, что больше всего?

–Все нравится. Только вы странно струны строите. Так в давние времена старые мастера делали: Лолли, Тартини. Вам подсказал кто?

–Так отец мой строил, и дед. Так и меня выучили. Я, ведь, по нотам не умею. А вы откуда про то знаете? Вы что, музыкант?– Маэстро заинтересованно глядел на Ивана.

–Играю.– Иван присел к столу.– Скрипач. При Киевской филармонии.

–А вы, извиняюсь, как на свадьбе оказались? Специально так издалека приехали, или как?

–Молодым дальний родич я. Совсем дальний, они и не знают про меня. Сам отсюда, уехал с родителями еще пацаном, с тех пор не довелось бывать на Буковине. Сейчас в отпуске, решил родню проведать, и нечаянно на свадьбу угодил. Удачно.

–И что же вы в филармонии играете? Симфонии, или наше?

–Всякое. Народное редко, практически никогда. Только дома, или в тесной компании, когда грустно – вспоминаем и играем.

–Попробуете?– маэстро протянул смычок.

–А, можно?– Иван бережно взял скрипку, приложил инструмент к уху, легонько прикоснулся пальцами к струнам. Послушал, заглянул зачем-то внутрь и, будто подтверждая свои мысли, кивнул головой.– Давнишняя. Секунду замешкался, покачал головой, нежно погладил скрипку, и протянул инструмент маэстро:

–Извините меня… сейчас не могу… не готов… Волнуюсь сильно. Если разрешите – чуть погодя.

–Та, не скромничайте! Играйте, а мы поможем.

Иван приладил скрипку, опустил на струны смычок.

Музыканты, готовившиеся подыграть, замерли от удивления.

Замерла и вся свадьба.

Иван играл музыку.

Дивную.

Играл не симфонию, и не народное, но, что-то такое родное, такое близкое, что хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

И, некоторые плакали.

Потом просили еще на бис, но Иван отказался.

Сказал, что свадьба – это праздник, нечего грустить, и надо веселиться. Так и, не упросили.

Поздно вечером, когда музыканты, на бис, в который раз заиграли молдавскую «Хору»; когда я договорился-таки с чернявой сходить за село погулять и ждал только сигнала, Иван придержал меня за рукав:

–Постой! Не горячись! Успеешь. Ты скрипку послушай, такое, раз в жизни случается.

– Как, раз в жизни,– не понял я.– Вот, чернявую я могу упустить – это да. Действительно, может, и не увидимся потом. А на свадьбах я еще побываю, наслушаюсь.

–Не спеши,– настаивал Иван,– вслушайся. Скрипка чудо! Звук чистый, теплый. Такую скрипку точно больше не услышишь. Умели раньше делать, не то, что сейчас! Только струны бы сменить, повизгивает металл. Надо бы натуральные, из жил, да где их возьмешь?

Меня удивило, с какой теплотой Иван отзывался об инструменте:

– Ты о скрипке так говоришь, будто о своей девушке. А, как на мое, скрипка, как скрипка. Старая, потертая. Новая, наверное, лучше?

Иван снисходительно улыбнулся:

–Скрипка непростая. Каким чудом она сюда попала?– Удивленно качал головой.

–Чего тут непонятного?– Не унимался я.– Сколько на свадьбы хожу – все музыканты на старых инструментах играют. На новые – денег жалеют. И этот Сухолотюк – тоже, наверное, скупердяй. Подумаешь, по наследству досталась. Мог бы уже и новую себе купить! А, если тебе так понравилась скрипка – перекупи, и забавляйся себе на здоровье. Дурных грошей, я вижу, у тебя много.

– На такую скрипку никаких денег не хватит. Да и не продаст он ее. Понимаешь!– Иван цепко держал меня за рукав,– я внутрь заглядывал. Там дата стоит, и надпись. Ей больше двухсот лет! Ранний Гварнери!

–Ну, и что? Кто он, этот, как ты говоришь, Гвар… чтобы из-за него так себе нервы рвать? Я, например, и не слышал про такого. А не продаст дед скрипку – укради! Подумаешь, великое дело! Сейчас все крадут. И, ничего.

–Как укради?– Иван аж оторопел.

–А, что тут такого?

–Ты серьезно?– Иван нахмурился, лицо его стало недобрым.

– Успокойся! Шуткую я. Грех красть! Знаю! А ты с Маэстро все-таки поговори. Старый он уже, сколько ему еще играть? Пять лет, десять?.. Предложи хорошую цену, деньги теперь всем нужны, может, и сторгуетесь.

Иван стоял в задумчивости.

–Ладно, решай сам, а я пойду. Ждут. Видишь?

Чернявая стояла в воротах и выразительно смотрела в нашу сторону.

Потом слегка кивнула головой, поправила платок и направилась на выход из двора.

Я выждал минуту и шмыгнул за ворота, в трепетном предчувствии скорой встречи с таким желанным, и тоже жаждущим любви телом.

 

***

Сторговал Иван тогда скрипку, или нет – не знаю.

Молодой тогда был, глупый, казалось, все еще в жизни будет, и не раз.

Не интересна мне была судьба скрипки, другое было на уме.

Только спустя годы дошло до меня, что такое скрипка «Сделана мастером Джюзеппэ-Антонио Гварнери в 1726 году»

Жаль!

Уже и не послушать, не прикоснуться.

Обидно, что такое упустил!

А, все потому что, тяму не было.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Wed, 22 Nov 2017 15:13:34 +0000
Глянцевый период, продолжение 2 http://putnik.org/home/v-mirakh-lapshina/item/160-glyantsevyj-period-prodolzhenie-2 http://putnik.org/home/v-mirakh-lapshina/item/160-glyantsevyj-period-prodolzhenie-2

gl 2

3

…Я раздвинул кусты папоротника и увидел поляну, залитую лунным светом. На поляне стояла бревенчатая хижина лесника. Где-то пронзительно ухнул филин... Я уже хотел, было выйти из своего укрытия, как вдруг послышался хруст ломаемых веток, и на поляну вышло пятеро человек…

Все шестеро были в серебристых комбинезонах! Один из них, похоже, был горбун. Группа остановилась неподалеку от озера и стала о чем-то тихо совещаться. Но вот главарь негромко отдал какое-то распоряжение, и все принялись раздеваться. Через пяток минут они уже стояли у ручья в одном исподнем. Горбун снял со спины рюкзак и извлек из него костюмы. Неизвестные переоделись. Затем горбун сложил комбинезоны в опустевший рюкзак, приладил к нему камень и зашвырнул амуницию подальше в озеро. Он подал знак – и его люди рассеялись по лесу. Горбатый главарь кошачьим шагом прокрался к хижине лесника и трижды постучал в маленькое оконце. Тихо скрипнула дверь. На пороге появился рослый бородач с берданкой на плече. Мы с Катей напрягли слух.

– Я от Чарли,– сообщил горбун. – Со мной шустрые ребята.

– Сколько?

– Шестеро. Ты можешь их пристроить?

– На долго?

– На три дня.

– Что, новое дельце, а?

– Это тебя не касается.

– Ладно, ладно! Я в чужие дела нос не сую,– миролюбиво проворчал Лесник.

– Так что?

– Ладушки. Но это будет стоит тебе пятьсот баксов.

– Заметано, – сказал горбун.

– Как там Чарли? – справился лесник.

– А что ему сделается? – ухмыльнулся горбатый. – Живет – хлеб жует.

– Все так же курит египетские сигары, а? И носит свое смешное пенсне и рыжие бакенбарды?

– Да ты чего, парень, рехнулся? Где это видано, чтобы Чарли носил пенсне с бакенбардами? Он что, похож на клоуна?

– Я этого не говорил.

– Проверочку решил мне устроить, а? Мне, херр Цоллеру?

– Ладно, ладно,– лесник пошел на попятную. – Не стоит так кипятиться, братишка. Меня ведь тоже понять можно. Вам-то что? Живете там, как у Христа за пазухой. А тут торчишь у черта на рогах. Каждую ночь архангелов в гости ждешь!

Горбун похлопал сторожа по плечу:

– Ладно, старина, не ворчи. Вот сделаем дело – и айда в теплые страны! Будут тебе и девочки на заказ, и шелковые кальсоны. Давай-ка отойдем маленько. Потолковать надо.

Они направились в сторону зарослей ежевики. Лесник шагал впереди, освещая тропинку летучей мышью. Блеклый луч фонаря плясал у него под ногами. Со стороны болота раздался протяжный крик филина.

Мужчины остановились у куста брусники, в двух шагах от нас с Катей. На сером фоне неба отчетливо вырисовывался ватник лесника с берданкой на плече и волнистая спина горбуна.

– А ты уверен,– спросил горбун, опасливо озираясь по сторонам,– что здесь можно говорить?

– На все сто,– сказал сторож и махнул рукой на кусты, за которыми притаились мы с Катей. – Гиблые места! На тысячи миль нет ни одной живой души!

– Ладно,– сказал Горбун. – Слушай внимательно. Операция «Пегас…»

– Апх-чи! – громко чхнула Катя.

Горбун вцепился леснику в бороду.

– Скотина! Так мы здесь не одни! Ты нас подставил!

Он заорал:

– Засада!

– Но, господин герр Цоллер…– залепетал лесник, срывая двустволку с плеча. – Это просто бурундук. Их тут – полным-полно.

– Молчать! – рявкнул горбун. – Стикс! Крамер! Шварц! Ко мне! Остальным – оставаться на местах!

Трое головорезов, с пистолетами наперевес, бросились к горбуну.

– Прочесать местность! – распорядился горбун. – Взять этих бурундуков – живыми или мертвыми!

Стикс и Крамер стали огибать кусты волчьих ягод. Шварц, с автоматом у груди, прикрывал их с тыла.

– Тут никого нет! – крикнул Стикс. – Все чисто!

– Наверное, белка! – сказал Лесник. – Собирает орехи.

Крамер выхватил пистолет и разрядил всю обойму в кусты. Пули просвистели у наших ушей, взрыхлив землю.

– Теперь-то уж тут точно никого нет,– усмехнулся Крамер. – Если кто-то и был, то уже отправился к праотцам.

– Пч-хи! – чихнула Катя, клацая зубами от холода.

– Они здесь, в кустах! – закричал херр Цоллер. – Не дайте им уйти!

Подручные горбуна, словно цепные псы, бросились в кусты можжевельника. Вокруг нас тонко запели пули: «Фьють! Фьють»

– Не стрелять! – завопил горбун. – Взять их живыми!

– Бежим! – крикнул я Кате. – Нам нельзя терять ни секунды!

Девушка схватилась рукою за грудь.

– Ах, не могу! У меня колет в боку!

Возможно, она ранена, подумал я.

– Ну, давай, девочка, давай, милая! Нам надо оторваться от этих грязных субъектов! – умолял ее я. – Давай, хорошая! Ты же можешь, я знаю!

Рядом раздался топот многочисленных ног. Катя легонько толкнула меня кулачком в грудь:

– Уходите! Спасайтесь!

– А вы?

– Я останусь тут!

– Ну, нет, моя крошка, так дело не пойдет,– сурово ответил я, взваливая Катю на плечо. – Мы уйдем вместе.

– О, нет, нет! – взмолилась Катя. – Уходите один! Я не хочу быть вам обузой! Ах! Вместе нам не уйти.

– Ничего,– сказал я. – Бог не выдаст, свинья не съест…

– Господин херр Цоллер, я вижу их! – размахивая берданкой, закричал лесник. – Они здесь!

Я сделал еще один шаг и провалился в волчью яму. Когда я очнулся, Катя лежала у моих ног. Я опустился перед ней на колени и легонько похлопал ее по безжизненным щечкам. Девушка открыла затуманенные глаза.

– Ах, это вы,– пролепетала она, глядя на меня блуждающим взором. – Мне нужно сказать вам так много…

Она обвила мою шею трепетными руками, заливаясь слезами.

– И мне тоже,– осевшим от волнения голосом пробасил я, прижимая девушку к своей широкой мужественной груди.

По моим щекам заструились скупые мужские слезы.

Сквозь заросли ежевики, в нашу волчью нору едва пробивался слабый лунный свет.

– Ах, молчите! – Катя прикоснулась к моим устам нежными пальчиками. – Не говорите мне ничего!

– Значит ли это, что я должен молчать о своих чувствах?

– А разве для этого нужны слова? – девушка счастливо улыбнулась. – Я и так уже давно обо всем догадалась.

– И вы… – замирая от волнения, спросил я. – Вы одобряете мои чувства?

– О, да! – сказала Катя, лишаясь чувств.

Мы упали в объятия друг друга, и наши уста сомкнулись в сладостном поцелуе.

– Значит, я могу надеяться? – спросил я, размыкая уста и все еще не веря своему счастью.

– Э-ге-гей! – раздалось над нашими головами. – Где они? Они же только что были тут!

Над нами послышались выстрелы из берданки:

«Бах! Бах!»

– Ищите! – кричал горбун. – Они не могли далеко уйти! Ведь только что они были здесь!

– Карамба! – заорал Крамер. – Куда же они подевались?

– Мы прочесали всю местность,– оправдывался Стикс,– но нигде их не нашли! Эти люди словно сквозь землю провалились!

– Остолопы! – вопил горбун. – Мальчишки! Они опять обвели нас вокруг пальца! И за что только я плачу вам деньги?

– Но, господин херр Цоллер,– заикаясь от волнения, оправдывался лесник. – Ребята уже сбились с ног! Мы делаем все, что в наших силах. Но этот человек в черных трусах – сущий дьявол!

Катя открыла рот, чтобы чихнуть.

– Ап… – Я молниеносно зажал ее нежные губки своей широкой шершавой ладонью.

– Ироды! – бушевал горбун, паля во все стороны из наганов. – Слюнтяи! Олухи царя небесного!

Он сорвал с себя шляпу и стал яростно топтать ее ногами, ревя от бешенства.

– Догнать! Связать! О, Майн Гот!

– Не извольте беспокоиться, ваш бродь,– угодливо залебезил лесник. – Все будет сделано в наилучшем виде! Ну, что стоите, разинув рты, сукины дети?! – напустился он на бандитов. – Не слышали, что господин херр Цоллер приказал? Догнать! Связать! Живо! Марш!

Он выстрелил из берданки.

В лесу раздался дробный перестук убегающих ног. Я отнял руку от губ бедной девушки. Она уже не дышала.

Я помахал у ее лица рукой. Тщетно. Малышка по-прежнему не подавала никаких признаков жизни. Я легонько пощекотал ей под мышками. Это сработало.

– Пхчи! – чхнула Катя, приходя в сознание.

– Ну, слава тебе господи, жива! – обрадовался я.

Она посмотрела на меня мутными блуждающими глазами.

– Где мы?

– Неважно. Вы в состоянии идти?

– О, да! – она оперлась на мое плечо.

– Тогда нам пора сматывать удочки. И чем скорее, тем лучше. Эти типы могут снова вернуться. И уж тогда-то нам точно несдобровать.

Мы тихо выбрались из своего убежища и побрели по тропинке, залитой лунным светом. Крупные листья папоротника хлестали меня по щекам. Я шагал впереди, раздвигая кусты грудью. Катя ковыляла сзади, из последних сил цепляясь за мою руку.

– Я больше не могу! – стонала бедная девушка, держась за бок.

– Мужайтесь, Катя! – приободрял я свою спутницу. – Мы уже почти у цели!

Мои чуткие уши уловили отдаленное блеяние коров. Мы вышли на косогор. С высоты утеса нашим взорам открылось какое-то селение.

– Кажись, оторвались,– сказал я, переводя дух. – Скажите, Катя, в этих местах у вас нет никаких знакомых?

– Да, тут живет одна моя подруга,– сказала Катя. – Раньше она работала вместе со мной фотомоделью. Но потом вышла замуж за одного арабского мультимиллионера и осела в этих краях.

– Значит так,– сказал я. – Сейчас вы пойдете к своей подруге. Поживете там у нее несколько деньков. За это время я сумею уладить кое-какие делишки. Но пока – никуда не высовываться! Залечь на дно – и никому не открывать. Вам ясно? Учтите: это опасно для вашего здоровья. Вечером я позвоню и спрошу: «Это Рита?» Ответите: «Нет, это Света». Услышите: «Простите. Я, кажется, опять что-то напутал». Это будет означать, что все чисто. Через пять минут я буду на месте. Услышите три коротких звонка, и семь длинных. Откроете дверь. Вам все ясно?

– Да.

– Повторите.

Девушка повторила, и я остался удовлетворен ее памятью.

– Если хотите выйти целой и невредимой из всей этой кутерьмы,– еще раз предостерег я Катю,– не открывайте дверь никому, кроме меня! Ни под каким соусом! Понятно?

 

4

Я с беззаботным видом шагал по пятой Авеню, делая вид, что бесцельно слоняюсь по городу. Это, впрочем, не помешало мне засечь одного странного субъекта. Он шел за мной уже с добрых полчаса и прилагал все усилия к тому, чтобы я его не заметил. Но когда такой человек, как я, идет к такому типу, как мосье Шварц, ему не стоит большого труда установить, ведется за ним наружное наблюдение, или же нет. Для этого существуют тысячи способов, известных лишь профессионалам. А я считался в своей конторе профессионалом и, причем профессионалом довольно-таки высокой квалификации.

Так вот, мой хвост был худощавым сивым человеком в черных очках и в круглой соломенной шляпе с красной лентой. Впервые я заметил его на троллейбусной остановке, где он читал Таймс, опершись плечом на фонарный столб и, казалось, не обращал на меня ни малейшего внимания. Затем я обнаружил его в пивной – там он сидел за соседним столиком и угрюмо макал свои сивые усы в пенистую кружку с квасом. А последние сорок семь минут он неотступно следовал за мной на расстоянии 30 ярдов, засунув руки в глубокие карманы своего длинного плаща.

К этому времени я уже довольно долго пропетлял по городу и, надеюсь, сумел притупить его бдительность. Моя ленивая походка, невинные походы в супермаркеты и бистро должны были убедить его в том, что никуда мне от него не деться. Вскоре я заметил, что мой визави стал подолгу задерживаться у витрин гастрономов, и уделять часть своего внимания разглядыванию хорошеньких женщин. Когда до свидания с мосье Жаком оставалось ровно 27 минут, я решил устроить небольшое представление.

Поначалу я решил действовать без особых затей. Просто остановиться у витрины магазина и, поставив ногу на бордюр, склониться над своим ботинком, делая вид, что у меня развязался шнурок. Мой хвост, в таком случае, обычно добросовестно копировал мои действия: он останавливался неподалеку и тоже начинал возиться со шнурками. В этот момент следовало резко развернуться и пойти в обратном направлении. Хвосту не оставалось ничего иного, как продолжать свою возню с ботинками в довольно-таки неустойчивой позе. А мне, проходя мимо него, зацедить ему хорошенько кулаком в зубы и быстро раствориться в толпе.

Этому трюку меня научил в свое время Богомил Райнов, с которым мы вместе выкуривали банды басмачей в горах Килиманджаро. Трюк не отличался особым изяществом и был довольно-таки примитивен и груб, но в определенных ситуациях он неплохо срабатывал. И все-таки, на этот раз я решил отказаться от него.

Во-первых, хвостов могло оказаться и несколько. И отрыв от одного, еще никак не означал, что я благополучно ушел и от всех остальных. (Не говоря уже о том, что при современной технике за мной могло вестись и не только лишь наружное наблюдение!) И, во вторых, при таких действиях, возникала опасность попасть в лапы копам. Конечно, такая возможность, при моей высокой квалификации, практически сводилась к нулю. Но она все-таки существовала. А мне хотелось исключить малейшую оплошность и действовать наверняка. Поэтому я поступил иначе.

Убедившись, что мой хвост прилежно изучает витрину вино водочных изделий, и настолько увлекся этим занятием, что на какое-то время позабыл обо мне, я незаметно нырнул в проходной двор. Быстро проскочив его, я очутился на какой-то тихой улочке и вскочил в торчавшее тут такси.

– В аэропорт, дружище! – крикнул я шоферу. – Да поживей! Опаздываю на самолет!

Шофер – флегматичный, лысый детина в клетчатой кепке, казалось, раздумывал.

– Плачу тройной тариф! – свирепо зарычал я.

Скрипя тормозами, Пежо сорвалось с места. На повороте я оглянулся. Мой сивый хвост беспомощно метался по улице, отчаянно размахивая руками. Ровно через 12 минут головокружительной езды мы были на месте. Тут я взял другое такси:

– На вокзал. И не гони слишком сильно, приятель. Мой поезд отходит в 17-25, и я хочу попасть на него живым.

Ни к чему привлекать к себе внимание этого парня, подумал я. Если полиция пойдет по моим следам, она, возможно, и сумеет вычислить пассажира, заплатившего тройной тариф и мчавшегося в аэропорт, как на пожар (хотя в самом этом факте и не было ничего необычного). Но вряд ли кому-то запомнится прижимистый, расчетливый буржуа, отправляющийся по своим делам на поезде.

На железнодорожном вокзале я пересел в третье такси и дал водителю адрес. Не доезжая до нужного мне дома три квартала, расплатился и вышел. Предварительная проверка убедила меня в том, что хвостов нет. Хотя, конечно, это еще ничего не значило. Меня могли «вести» и более изощренным методом – с космического спутника, например. Хотя, впрочем, в настоящий момент они вряд ли пошли бы на это – такое наблюдение требовало долгих согласований в самых высоких инстанциях и, главное, стоило весьма дорого для швейцарской казны. Скорее всего, они должны были удовлетвориться обычными рутинными методами проверки. Ведь кто я для них такой? Обычный бизнесмен средней руки, приехавший в Брюссель на запах легкой наживы. На всякий случай, я описал три круга вокруг интересующего меня дома. И только после этого поднялся на третий этаж.

Я трижды постучал в дверь – не слишком сильно, но все же достаточно настойчиво, как это обычно делают почтальоны и коммивояжеры.

– Кто тама? – спросил из-за двери приятный женский альт.

– Почтальон,– откликнулся я. – Принес телеграмму из Амстердама.

– Просуньте ее под дверь.

– Не могу,– сказал я. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь расписался в ее получении.

– Но мосье Шварца нет дома!

– Тогда распишитесь вы,– сказал я, стараясь придать своему голосу нетерпеливые нотки. – Мне не хотелось бы приходить сюда еще раз. У меня сегодня и так по горло работы.

– Ладно! Подождите секундочку!

Минут через пять дверь приоткрылась и в ней появилась мокрая женская головка с прекрасным выпуклым лбом, над которым, в очаровательном беспорядке, были рассыпаны слипшиеся пряди каштановых волос. Девушка с интересом взглянула на мое тонкое одухотворенное лицо. По всей видимости, мой скромный интеллигентный вид пришелся ей по вкусу. Она одарила меня обворожительной улыбкой и, сделав приглашающий жест рукой, гостеприимно распахнула дверь:

– Прошу, мусье.

На моем лице отразилось невольное восхищение!

Красавица была едва прикрыта махровым полотенцем, и моему взору открывалось довольно много обнаженного тела. И это тело, доложу я вам, было чертовски соблазнительно! У девушки была свежая, изумительной чистоты кожа и гибкая ладная фигурка. Ее прелестные округлости показались мне верхом гармонии и совершенства. Возможно, для некоторых эстетов она и показалась бы чуток полноватой. Но я не эстет. Я голый практик. И мне всегда нравился именно такой тип женщин – породистый, чувственный, утонченный. Если вы, конечно, понимаете, о чем я.

– Входите же, – повторила свое приглашение красавица, довольная произведенным ею эффектом. – И подождите меня в гостиной, пока я приведу себя в порядок. Там, в баре, вы найдете коньяк, бренди, и виски с содовой.

Она пошла в ванную, крутя бедрами и демонстрируя мне свои прелестные ножки. Я проследовал в гостиную. Она была недурно обставлена, как на мой непритязательный вкус. На стенах висели прекрасные гобелены работы Фаберже и Пикассо. Под ногами лежал великолепный паркет из брюссельской березы. Неподалеку от резного серванта в стиле Вампир стояли два элегантных кресла, обтянутых красной крокодиловой кожей. Но нигде я не заметил самого необходимого в жизни современной женщины – телефона. Как же она, в таком случае, связывается со своим парикмахером и болтает с подругами?

Тем временем из ванной послышался шум льющейся воды. Я подошел к окну и слегка отдернул тяжелую портьеру. Несмотря на предпринятые мною меры предосторожности, перед домом уже торчало два шпика. Один старательно пялился на витрину магазина с нижним женским бельем, другой делал вид, что выгуливает собачку.

Я подошел к бару и испытал, как открываются его инкрустированные позолотой дверцы, даже не произнеся магического заклинания: «Сим, сим, откройся!» Опыт прошел успешно, и я взял наугад один из пузатых бокалов. Наполнил его виски с содовой. Измерил содержимое добрым глотком. После чего вынул пачку Голиаф и закурил.

Итак, я попал в ловушку.

Кто были мои шпики? Полиция? ЦРУ? ФБР? Или же это люди Цоллера? Ответ на этот вопрос имел для меня принципиальное значение. В том случае, если это были копы, или парни из ЦРУ, у меня еще оставались неплохие шансы вести свою игру. Но если это были парни Цоллера, все становилось намного сложнее. По тому, как шаблонно велось наблюдение, я пришел к выводу, что оно оплачивалось из казны ее величества королевы. Что ж, еще не все потеряно, решил я.

Мои размышления были прерваны появлением очаровательной хозяйки дома. Я придал своему лицу смущенное выражение:

– Тысячу извинений, мисс… Но не могу ли я на секундочку заглянуть в туалет?

– О, ради бога! – воскликнула красотка. – Проходите, не стесняйтесь! Туалет сразу за ванной!

Я одарил белокурую нимфу своей открытой мальчишеской улыбкой и направился к туалету. На пути к нему я по рассеянности заглянул в ванную. И, к своему удивлению, увидел там желтый телефон! Он стоял на маленьком столике с резными гнутыми ножками, среди многочисленных флаконов и тюбиков. Довольно-таки странное место для телефона! Впрочем, у женщин свои причуды. Мне, например, была известна одна экстравагантная дама, которая разводила у себя в ванной карасей.

А вот в туалете телефона не было. И телевизора тоже. Но зато висел портрет Шварцнегера в плавках. Знаменитому киноактеру это вряд ли пришлось бы по вкусу. Впрочем, меня это не касалось.

Я решил, что неучтиво оставлять свою даму надолго одну и вернулся в гостиную. Она стояла у серванта с двумя бокалом янтарной жидкости. Не думаю, что там был компот или кисель. Красотка кокетливо улыбнулась мне и протянула один из бокалов:

– За наше знакомство!

Ее халатик соблазнительно распахнулся, и я увидел упругую белоснежную грудь. Несмотря на мой выразительный взгляд, леди сделала вид, что ничего не заметила.

Я решил внести небольшие коррективы в ее тост:

– За наше близкое знакомство!

Блондинка одарила меня задумчивой улыбкой.

– Осторожнее на поворотах, молодой человек! Мне кажется, вы слишком форсируете события!

Я сдвинул плечами:

– Что делать! Жизнь не стоит на месте! А мне нужно еще так много успеть!

– Похоже, вам это неплохо удается,– заметила девушка, глядя на меня оценивающим взглядом. – Меня зовут Бренда.

Она протянула мне кончики холодных холеных пальцев. Вместо галантного поцелуя, на который она, должно быть, расчитывала, я лишь легонько пожал их:

– Рик.

Девушка мило улыбнулась мне и отпила из бокала маленький глоток. Правила хорошего тона обязывали меня последовать ее примеру. Вот только иногда я забываю о великосветских манерах.

Я приподнял свой бокал и стал задумчиво рассматривать его на свету. Во взгляде Бренды я заметил легкое напряжение.

– Пейте же, Рик,– сказала Бренда. – Или вы боитесь, что вас тут отравят?

Она нервно рассмеялась.

– Всему свое время,– сказал я, ставя бокал на стол.

– Что-то не слишком вы похожи на почтальона,– заметила Бренда. – По-моему, вы такой же служащий почты, как я – английская королева.

– Вы правы,– сказал я. – Вижу, что вас не проведешь. Я к вам от Фреда. И мне нужен мосье Шульц.

– А! Так вы, значит, от Фреда! – она кивнула мне – мол, теперь все ясно. – Он говорил мне о вас. Но зачем вам понадобился мосье Шульц?

– У меня к нему небольшое порученьице,– пояснил я.

– Можете мне о нем рассказать,– предложила Бренда. – А я передам все мосье Шульцу. Его сейчас все равно нет в городе.

– И где же он?

– Улетел.

– Куда?

– В Берн.

– Надолго?

– Как знать? У него там дела с какой-то южно-марокканской фирмой.

Она отвечала без малейшей запинки. Ее грудь по-прежнему была соблазнительно выставлена напоказ.

– Ну что ж, будь, по-вашему,– сказал я и осторожно полез в боковой карман пиджака.

Девушка настороженно следила за моей рукой. Я неторопливо извлек из кармана кольт 37 размера и нацелил его прямехонько в ее лоб.

– Ни с места,– сказал я. – Оставайтесь там, где стоите. И прикройте ваш роскошный торс. А не то можете простудиться и схватить воспаление легких.

Ее зеленые глаза загорелись дикой ненавистью, как у бешеной кошки. Скрюченными пальцами Бренда запахнула борта своего халатика и злобно закусила верхнюю губу. Небрежно опершись бедром на изразцовую стенку камину, я стоял в позе лихого ковбоя, держа Бренду, или как там ее звали, на мушке своего люггера. За бронзовой кованой решеткой сухо потрескивали сосновые поленья, освещая комнату интимным вишневым светом. Высокие готические окна с разноцветными мозаичными стеклами придавали этой мизансцене налет некого средневекового романтизма.

Но я не герой рыцарского романа. Я – простой прагматический человек. И я пришел к этой даме по сугубо практическому делу. А дело – прежде всего. И если обстоятельства вынудят меня пустить в ход мой люггер – я сделаю это. Я пристрелю эту дикую кошку, и меня не будут мучить ночные кошмары и угрызения совести.

– Вы лжете,– сказал я, прикуривая сигару от восковой свечи на массивном бронзовом канделябре. – Вы очень плохая актриса, Бренда. И вы скверно играете свою роль. Фред ничего не знает обо мне. Как, впрочем, и мосье Шульц. Но зато я знаю о них. И – что важнее всего – я знаю о вас. А это меняет все дело.

Она злобно усмехнулась:

– Неужели?

– Представьте себе. Возможно, вы слышали кое-что о некой Саре Бексток?

При этих словах девушка побледнела.

– Что с вами? – насмешливо спросил я. – Вам, кажется, стало плохо?

Я протянул ей свой коктейль.

– Не хотите ли выпить несколько глотков из моего бокала? – заботливо спросил я. – Это должно вас успокоить. Причем, я думаю, надолго.

– Спасибо,– хмуро сказала Бренда. – Но я не хочу мешать бренди с коньяком.

– И очень мудро поступаете. Иначе вы рискуете уже никогда больше не проснуться. Так вот,– продолжал я, держа на мушке эту гремучую змею,– Сару Бексток сейчас разыскивает вся датская полиция. Совместно с Интерполом и другими весьма солидными организациями.

Я затянулся сигарой и пустил в лицо этой милой дамы густую струю дыма, давая ей время хорошенько поразмыслить над моими словами. Она хладнокровно выдержала мой взгляд. Затем устало зевнула, прикрыв ладошкой рот.

– И что с того? Я тут при чем?

– Понятия не имею. Но у датской полиции имеются веские основания считать, что вы и Сара Бексток – одно и то же лицо.

– Вот как? – с деланным равнодушием сказала Бренда. – И что же такого натворила эта самая Сара Бексток?

– Достаточно для того, чтобы усадить ее на электрический стул. В последний раз, в частности, она вместе с неким типом по имени Манони ограбила национальный банк Чикаго, убив при этом полицейского. И сорвала довольно-таки приличный куш. А потом эта самая Бренда – ах, простите! – язвительно улыбнулся я. – Эта самая Сара Бексток! – сдала Манони и его парней швейцарским копам, а сама смылась с денежками в Монте-Карло. Да вот незадача: Манони-то, оказывается, сбежал из кутузки и теперь повсюду разыскивает свою неверную подругу. Он, видите ли, крайне заинтересован во встрече с ней. Как, впрочем, и бельгийская полиция.

– А вам-то что до всего этого? – озлобленно сверкнула глазами Бренда. – Вы что, граф Монте Кристо?

– Ну, что вы! – успокоил я девушку. – Вовсе нет. Я простой скромный служащий, и только. Выдаю путевки на тот свет. За определенную плату, понятно. И Манони обратился ко мне за этой небольшой услугой. Сам-то он сейчас занят, сами понимаете: за ним по пятам идут французские фараоны, и ему заниматься этим делом не с руки. Другое дело – я.

Вороненая сталь моего ствола уперлась в ее прекрасный беломраморный лоб.

– Итак, объясняю еще раз для непонятливых. Вот это штуковина называется пистолетом, и из нее стреляют. Причем не горохом. Ствол, как видите, снабжен специальным устройством. Он называется глушителем. Надеюсь, вы читали детективные романы, и вам не надо объяснять его назначение?

– Хорошо. Что вы хотите?

– Совсем немного. Сейчас я задам вам несколько невинных вопросов, и вы дадите на них четкие исчерпывающие ответы. Выложите все, что вам известно. Причем честно. Как на духу. Для вас это единственный шанс выйти сухой из воды.

– А где гарантии того, что после этого вы меня не ухлопаете?

– Видите ли, Бренда, я не страховой агент,– еще раз напомнил я. – И я не занимаюсь выдачей гарантий. У меня несколько иной профиль. Так что придется вам поверить мне на слово. Впрочем, выбор за вами. Вы можете умереть и прямо сейчас.

– Ладно. Спрашивайте,– прорычала Бренда. – Посмотрим, что я смогу для вас сделать.

– Да уж, постарайтесь, как следует. И не забывайте, что от этого зависит ваша жизнь. Отвечайте правдиво, без всяких уверток. Главное, не пытайтесь обвести меня вокруг пальца. Договорились? Итак, кто такой херр Цоллер?

Бренда вздрогнула:

– Только не говорите мне, что вы его не знаете,– предупредил я. – Так кто он?

– Нет!

– Не валяйте дурака, Бренда. Ведь вы же влипли. И вы знаете правила игры. Так что лучше не разочаровывайте меня и отвечайте.

– Но если я скажу вам – он меня убьет!

– А если не скажете – убью я. Причем намного раньше. Такая вот дилемма.

Девушка закусила губу.

– Ну же! – прикрикнул я.

– Это страшный человек!

– Кто он?

– Шеф южно-марокканской разведки.

– А его команда – Стикс, Шварц, Крамер?

– Так. Мелкие сошки. Он использует их для всякой грязной работы.

– Хорошо. Допустим, я вам поверил. А что нужно этим типам от Кати?

– Не знаю. Но, кажется, это как-то связано с операцией «Пегас».

Я сделал вид, что пропустил информацию о Пегасе мимо ушей.

– А при чем здесь Катя?

– Это долгая история.

– Ничего. Я подожду. Время у нас есть.

– Она дочь одного слишком любознательного копа, который сунул свой длинный нос дальше, чем следует. И теперь они держат Катю, как прикрытие. Пока она у них – он молчит.

– Имя копа?

– Рекс Стаут.

– Ладно. А Чак, Бил, Гарри и прочая братва? Кто они?

– Ребята Чарли.

– Человека в черном котелке?

– Да. Катя – родная кузина Чарли. Он хотел, чтобы малышка работала на него, а она взяла, да и спустила в унитаз 30 килограмм первосортного героина. Это пришлось Чарли не по вкусу.

– Допустим. Теперь об операции «Пегас». Расскажите-ка мне о ней поподробней.

– Я слышала лишь ее название,– сказала Бренда. – И больше ничего.

Я взмахнул пистолетом:

– Ну же!

– Но я действительно не в курсе! Цоллер никого не подпускает к этой информации. Все документы лежат в его личном сейфе.

– Где находится сейф?

– На его загородной вилле.

– Как он выходит связь?

– Через лесника.

Пока все сходилось.

– Ладно. Назовите код сейфа.

Девушка усмехнулась:

– Неужели вы думаете, что Цоллер такой простак? И всем рассказывает, с помощью какого кода он открывает сейф со сверхсекретными документами?

– Но вы – не все,– возразил я. – Вы – его правая рука. И к тому же, его любовница. А в постели даже резиденты иностранных разведок становятся очень сентиментальными и распускают языки.

– Но только не Цоллер,– возразила Клара. – У него язык всегда на замке.

Я снова взмахнул пистолетом:

– Не заставляйте меня идти на крайние меры! Отвечайте! После того, как вы пытались отравить меня цианистым калием, симпатии к вам у меня не прибавилось.

– Не кричите на меня! – со злостью прошипела Бренда. – И перестаньте размахивать пистолетом. Это вам не идет. Что я буду иметь, если назову шифр?

– Жизнь. Разве этого мало?

– Мало,– нагло ответила девица. – Моя информация стоит 300 тысяч баксов. И не центом меньше.

– Двадцать пять! – сказал я.

– Идите к черту!

– Хорошо. Тридцать.

– Ладно. Давайте пятьдесят! – согласилась Клара. – И это – мое последнее слово.

– Вы слишком любите деньги, Бренда,– заметил я. – И вряд ли попадете в царствие небесное. Хорошо. Остановимся на сорока – ради спасения вашей души.

– Деньги при вас?

– Неужели вы думаете, что я таскаюсь по городу с такой суммой?

– Должны таскаться, раз шли на эту встречу.

– Но откуда я знал, что вы заломите сорок тысяч?

– Но что-то вы должны были взять? Сколько при вас?

Я похлопал себя по боковому карману пиджака:

– Пятнадцать штук.

– Я не ясновидящая. Перекиньте их сюда, чтобы у меня были серьезные основания для дальнейшей беседы.

Я достал тугую пачку американских долларов и протянул их Бренде. Она схватила их и стала жадно пересчитывать. Что ж, в конце концов, любая операция связана с определенными расходами. Главное, чтобы информация Бренды стоила того.

– Итак?

Девушка вскинула руку – мол, не мешайте. Окончив считать, она сунула доллары в карман халата и сказала:

– Код состоит из букв, составляющих слово…

Она украдкой взглянула на настенные часы.

– Шульц не придет,– сказал я, мило улыбаясь. – Можете даже и не надеяться на это. Вы, кажется, звонили ему, когда были в ванной. Причем целых пятнадцать минут! Да только так и не дозвонились, верно? А все потому, что я позаботился о нем. И пристроил его в одно надежное местечко. На дне канала. С небольшими украшениями в виде гирь на ногах. Так вы, кажется, хотели назвать мне какое-то слово?

– Да,– заскрипела зубами Бренда. – Это слово – Вечность.

– Лжете! – закричал я. – Все, что говорили вы, известно и мне. И если я спрашивал вас, то только затем, чтобы проверить вашу искренность. Шифр состоит из девяти букв!

– Не учите меня! – закричала Бренда, гневно топая ногой. – Это слово – Бесконечность! Я просто спутала, потому что вы все время давите на меня!

– Ладно. Мы проверим это вместе на вилле у Цоллера.

– Ну, уж нет! На виллу идите сами! А мне еще не надоело жить!

– Послушайте, Бренда,– сказал я и вынул из бокового кармана пиджака портативный магнитофон. – Наш разговор записан на эту пленку. Как вы думаете, что будет с вами, если я передам ее вашему шефу? Вы знаете, как Цоллер поступает с предателями? Вспомните о судьбе вашей предшественницы Клавы Мейсон. Кажется, она сорвалась с утеса и утонула в море? И все из-за того, что имела неосторожность сунуть свой симпатичный носик в дела шефа. А ведь она тоже была первоклассным секретарем и любовницей Цоллера.

– Но это был несчастный случай!

– И вы верите в эти сказки? А я считал вас не такой наивной. Что ж, видимо, я ошибался. Вы знаете, я не прорицатель, но мне кажется, что с вами тоже вскоре должно произойти нечто подобное. Вы можете случайно выпасть из окна. Или попасть под колеса автомобиля. У вас нет выбора, Бренда! После того, как Цоллер прослушает эту пленку, с вами будет покончено! Навсегда!

– Не запугивайте меня!

– Ну что вы! Я просто пытаюсь обрисовать ситуацию, в которой вы оказались. И указать вам единственно возможный выход. Следуя моим добрым советом, вы сможете не только вынуть голову из петли, но и легко скосить 40 тысяч баксов. А это, согласитесь, не такие уж и малые деньги. Но если вы твердо решили отправиться к праотцам…

– Да как вы не поймете, о, боже мой! – взревела Бренда, заламывая руки. – Добраться до сейфа Цоллера просто не-воз-мож-но! Он находится на самом верху, на пятом этаже, а внизу постоянно дежурят Стикс, Крамер, Шварц и еще пятеро шустрых парней. И все они далеко не пай-мальчики из церковного хора. К тому же сейф под сигнализацией!

– Вот вы и займетесь ею. А я возьму на себя охрану. Это, если не ошибаюсь, называется разделением труда. Надо же как-то отрабатывать свою долю, а? Или вы хотите огрести сорок кусков за просто так?

– Ну, хорошо,– сказала Клара. – Допустим, я отключу сигнализацию. Кнопка находится в верхнем ящике моего стола, и сделать это будет не трудно. Но как, скажите на милость, вы доберетесь до сейфа?

– Не беспокойтесь, мадам,– сказал я. – В этом деле у меня имеются определенные навыки. Если вы будете четко следовать моим инструкциям, все пойдет как по маслу. Итак…

Когда я окончил ее инструктировать, начало уже светать.

– Хочу еще раз предостеречь вас от неверного шага,– гася сигару о ствол своего люггера, сказал я. – Возможно, у вас появится искушение рассказать Цоллеру о нашей встрече. Так вот, не советую вам делать это. В этом случае, ваша судьба будет мало чем отличаться от судьбы Клавы Мейсон. Разве что незначительными деталями в инсценировке вашей трагической смерти. У Цоллера, насколько я знаю, прекрасно развито чувство мести. К тому же, с того момента, как я постучал в вашу дверь, вы находитесь под наблюдением моих людей. И, поверьте мне, они не придут к вам с цветами, если со мной что-то случится. А если и принесут небольшой букетик, то лишь затем, чтобы украсить им ваш скромный могильный холмик.

Я отдернул портьеру. Мои верные церберы по-прежнему топтались на тротуаре.

– Взгляните на этих людей,– сказал я. – Они пасутся у вашего дома уже сутки. Так что будьте осмотрительны. Не выходите на улицу – это может повредить вашему здоровью.

Я направился к двери, прихватив с собой длинный кухонный нож. Зайдя в ванную, я перерезал телефонный кабель.

– Так будет спокойнее,– пояснил я Бренде. – Никто не станет нарушать ваш драгоценный сон и тревожить звонками среди ночи. А пока наслаждайтесь жизнью, и ни о чем не думайте. Скоро у вас не останется никаких проблем. Если, конечно, не считать того, как истратить сорок тысяч баксов. Но тут, я думаю, вы сумеете обойтись и без моей помощи.

– Можете не сомневаться в этом,– кивнула Бренда, закрывая за мной дверь. – С этим я как-нибудь управлюсь сама.

Я стал спускаться по лестничной клетке.

{gallery}gl_3{/gallery} 

Окончание на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Tue, 21 Nov 2017 16:17:48 +0000
Первая бабочка http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/159-pervaya-babochka http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/159-pervaya-babochka

maxresdefault

Хмурый весенний день. Дымка облаков. Пепельная улица, графитно-серый  асфальт, желтая трава щетинится на газонах. В тени берёз и тополей горкой лежит грязноватый, льдистый снежок. Растрепанный клён – американец, похож на озябшего бродягу, закутался в бурую, драную шаль прошлогодней листвы и трясет  кисточками крылатых семян.

Ветер подул, и ржавые листья закружились, пригоршнями упали на дорожный асфальт, на щербатую, бетонную, тротуарную плитку. Прохожие бегут, подняв воротники, натянув капюшоны на глаза,

глядя только под ноги.

Ветер стих, пыль улеглась. Солнечный луч пробил облачную пелену.

Чёрный листок, лежащий на тротуаре, зашевелился без ветра, внезапно ожил и развернул красные крылья. Первая бабочка! Как рано проснулась, двадцать пятого марта! Обычно в сибирских краях,  у истока Ангары бабочки появляются в начале апреля. Крапивница? Нет, дневной павлиний  глаз, синие кружки на алых крыльях.

Вот бабочка взмахнула крыльями и улица окрасилась радужными цветами, хмурые тучи раздвинулись, и показалась полынья бирюзового неба. Дряхлые, деревянные дома будто приосанились, прямоугольники оконного стёкла заиграли лиловыми искрами. У корней седой травы пробились зелёные прожилки пырея. Вода Ангары из свинцовой превратилась в золотую.

Бабочка порхает, ищет ростки репейника и крапивы, её полёт предвещает близкое вешнее тепло, солнечную седьмицу, юго-восточный шалоник - ветер.

Девчонки, бежавшие по улице, замедлили шаги, достали мобильные телефоны с фотокамерами: «Ой, бабочка! На плечо села! Снимай скорее, и на видео тоже сними!»

И стало ясно, что день субботний, что уходит месяц капельник и приближается месяц цветень и вербное воскресенье, а там и ранняя апрельская пасха «велик ден».

Точно старинный ртутно–серебряный дагерротип  выпустил из зазеркалья волшебную тартановую ленту. 

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Алла Авдеева) Рассказы Sun, 19 Nov 2017 16:33:58 +0000
Глянцевый период, предположение 1 http://putnik.org/home/v-mirakh-lapshina/item/157-glyantsevyj-period-predpolozhenie-1 http://putnik.org/home/v-mirakh-lapshina/item/157-glyantsevyj-period-predpolozhenie-1

gl 8

2

Еще несколько таких больных – и мне самому понадобиться помощь психиатра, подумал я. Одни сумасшедшие пишут свой вздор, другие – его читают. В итоге больные прут ко мне косяками.

Желая проверить, насколько устойчив бред моего пациента, я спросил:

– А что же блондинка?

– Какая блондинка? – встрепенулся Лапшин.

– Ну, как же,– напомнил я. – Вы сняли ее с дерева и накинули на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи свой синий клетчатый пиджак…

– Ах! Вы об этой! – больной заерзал на стуле. – Должен заметить вам, молодой человек, что она была чертовски хороша собой! Это было ангельское создание в возрасте семнадцати лет с кудрявой головой и нежной бархатистой кожей.

– А каким образом оно оказалось на дереве?

– Представьте себе, именно этот вопрос задал ей и я!

– И что же она?

– Она побледнела, как смерть. «Ах, не спрашивайте меня! – лепечет. – Не спрашивайте меня ни о чем!» И в плач! Понимаете? Слезы ручьями текут, губы вздрагивают, зубы клацают! Не удержалась, бросилась мне на грудь. Мне страшно, шепчет. Спасите меня, Федор Иванович. Защитите меня, Федор Иванович! Ах, он убьет меня! Убьет!»

– Кто – он? – спросил я, обнимая ее за плечи.

Малышка вскинула на меня лихорадочно блистающие глаза и истерично выкрикнула:

– Мусье Шульц!

Она в ужасе отпрянула от меня, сунув в рот свой кулачок и закусив его своими очаровательными зубками. Я прижал беззащитную крошку к своей широкой груди и попытался ее утешить. Через какое-то время она понемногу пришла в себя и, наконец, заметила, что стоит передо мной в одном пиджаке. Ой, говорит. Извините. И рукою прикрылась.

Больной округлил глаза и погрузился в молчание, которое, как я уже знал, могло затянуться надолго.

– И что же дальше? – поторопил его я.

– Представьте себе, ничего,– хмуро проронил Лапшин. – Не думаете же вы, что я мог воспользоваться ситуацией?

– Но…

– Никаких но! – больной строго погрозил мне пальцем. – Я снял штаны и…

– И?

Лапшин пожевал губами:

– И протянул их своей очаровательной малютке. Они, правда, оказались ей несколько великоваты, но все же могли защитить ее от ночной прохлады и нескромных взглядов уличных зевак.

Вскоре мы уже шагали по извилистой тропинке. Стояла гробовая тишина. Лишь изредка под нашими ногами хрустела жухлая трава, да где-то вдали звонко кричал филин.

– Так кто же он, все-таки, такой? – нарушил я хрупкое молчание ночи.

– Кто?

– Мусье Шульц?

Она упрямо замотала головой:

– Нет! Этого я не могу сказать!

Я замедлил шаги.

– Что ж, дело ваше… Кстати, вам, в какую сторону?

Она махнула рукой:

– Туда!

– А мне – сюда. Счастливо оставаться.

Я двинулся указанном направлении. Она схватила меня за рукав:

– Постойте! Неужели вы бросите меня одну?

Я саркастически улыбнулся, и мои зубы сверкнули в темноте:

– А вы как думали? Или вы воображаете, что я испытываю телячий восторг оттого, что меня используют вслепую? Чтобы помочь вам, я должен знать все!

Катя закусила губу, и узкие стрелки ее бровей сосредоточенно надломились. Мне показалась, что я слышу, как напряженно крутятся шарики в ее голове.

– Ладно! – вскричала она, отчаянно взмахнув рукой. – Возможно, я делаю самую большую ошибку в своей жизни, но у меня не остается иного выбора: я вынуждена довериться вам.

– Вот так-то лучше,– одобрительно заметил я. – Итак, начнем от печки: кто этот тип?

– Мусье Шульц?

– Да. Чем он промышляет?

– Точно не знаю. Кажется, заворачивает крупными поставками героина и марихуаны на континент. Кроме того, он имеет свои интересы в порнобизнесе. Замешан в ряде грязных дел, связанных с похищениями детей и торговлей крадеными брильянтами. Полиция уже давно охотится за ним, но пока ей не за что ухватиться.

– И чем же это вы сумели так настроить его против себя?

– Он пожелал сделать меня одной из своих наложниц! А я – осмелилась ему отказать!

– Всего-то?

– О, вы не знаете мистера Шульца! – воскликнула Кэт. – Это – настоящий тиран. Его желание – закон для всех. И нарушителей своей воли он строго наказывает в назидание остальным членам шайки.

Мне показалось, что она что-то недоговаривает, но я решил вернуться к этой теме чуть позже.

– Ладно,– сказал я. – Как к нему подобраться?

– Никак. Те, кто пытался сделать это, уже давным-давно покоятся на кладбище.

– И все-же? Что вам известно о его контактах?

– Только одно. Он работает в паре с Чарли. Но Чарли – в недосягаемости. Это – слишком крупная шишка.

– Но даже самая крупная шишка не может обходиться без помощников,– резонно возразил я. – Скорее наоборот: чем крупнее босс – тем многочисленнее у него штат.

Катя задумалась…

– Пожалуй, вы правы. Есть один человек... Его доверенное лицо. Он нигде не светится, и Чарли использует его лишь в самых редких случаях.

– Его имя?

– Вам лучше этого не знать!

– Вот что, моя милая девочка: раз вы уже вступили на путь чистосердечных признаний – пойте дальше. Давайте не будем играть в кошки-мышки.

Катя вскинула на меня встревоженные глаза:

– Не ввязывайтесь в эту игру! Поверьте, это очень опасные люди! Если они узнают, что вы копаете под них – вам конец.

– Ничего,– беспечно заметил я. – Как нибудь выкручусь. Так что давайте, выкладывайте. От А до Я!

– Я знаю лишь его кличку,– сказала Катя неуверенным тоном. – Как-то в разговоре с мусье Шульцем Чарли назвал его Лесником. По-моему, через этого-то Лесника они и прокручивают все свои самые темные делишки.

– Ну, что ж,– сказал я. – Лесник, так Лесник. Надо же с чего-то начинать. У вас имеются какие-нибудь идеи насчет того, где его можно найти?

– Только одна…

– Хорошо. Запомните ее. Вы расскажете мне о ней чуть позже. А сейчас вам необходимо привести себя в божеский вид. Не можете же вы разгуливать по городу в этом маскараде?

Катя смущенно потупилась. Она была очаровательна в моем мужском наряде, и мне приходилось прилагать немалые усилия к тому, чтобы казаться равнодушным к ее женским прелестям.

– Гм… Ке-хе, ке-хе… Постойте-ка, я подверну вам ваши штанины,– сказал я. – А не то еще, не ровен час, запутаетесь в них и упадете.

Я присел на корточки и закатал брюки на ее прелестных ножках.

– Вот так-то лучше,– сказал я, выпрямляясь. – Где вы живете?

– Тут, рядом.

Я пошевелил шариками в своей голове.

Возможно, там ловушка? Хотя вряд ли: ведь эти типы думают, что она все еще висит на сосне. Зачем же им расставлять ей силки в ее собственном доме? К тому же, я рассчитывал задержаться там не надолго: как только Катя переоденется во что-нибудь подходящее, мы тут же смоемся.

Шарики в моей голове завращались с бешеной скоростью.

– Ладно, пошли!

Я взял ее под руку, зорко всматриваясь в ночную тьму. На мне были черные трусы и белая рубаха с бабочкой. Катя шагала по тропе босиком, залитая лунным светом.

Дом моей спутницы оказался в двух шагах от парка. Катя жила на седьмом этаже, и нам пришлось взбираться вверх по полутемной лестнице, поскольку лифт не работал.

Около двери под номером 77 мы остановились. На лестничной площадке, освещенной тусклой, засиженной мухами лампочкой, не было ни души. Катя достала ключ из-под коврика и вставила его в замочную скважину.

И тут меня охватило предчувствие нависшей опасности. Предчувствие, которое меня еще ни разу не подводило.

Я легонько отстранил девушку и припал ухом к дверному полотну. Внутри было тихо, как в морге. Я осторожно провернул ключ в замке и бесшумно скользнул в прихожую. Катя кралась за мной на цыпочках.

Я повернул налево.

Мне никогда не доводилось бывать в Катиной квартире, однако я отлично знал планировку этих домов. Все они строились по единому типовому проекту: направо кухня, напротив нее – комната, а на левой руке по коридору – гостиная.

Я вошел в гостиную и протянул руку к выключателю.

Вспыхнул свет.

Посреди комнаты, в черном кожаном кресле, с револьвером в руке, нацеленным мне в живот, сидел бритоголовый мужчина. Желтый череп незнакомца поблескивал в лучах хрустальной люстры, словно огромный бильярдный шар. На блестящей поверхности изящного секретера лежала его засаленная шляпа.

Я заворожено смотрел в черный зрачок пистолета, когда за моей спиной раздался злорадный голосок:

– Ну что, попались, субчики!

Я обернулся.

В дверях стояла женщина с копной рыжих волос и лихорадочно блестящим взором. Она была худа, как щепка и едва держалась на ногах: по всей видимости, накачалась наркотиками, по самые уши… Рыжая ведьма грубо впихнула Катю в комнату и злобно ткнула мне пистолет под ребро:

– Давай, проходи! А то мы вас уже заждались!

Мне не оставалось ничего иного, как подчиниться приказу этой сумасшедшей куклы. В этот момент хлопнула входная дверь. Послышались чьи-то шаги, и в гостиную вошел чернявый человек со зверской рожей неандертальца. На нем был модный бежевый пиджак с укороченными рукавами, под которым виднелась бордовая тенниска. Крепкую загорелую шею незнакомца обвивала золотая цепь, на мочке правого уха висела серьга, а на волосатой кисти левой руки поблескивал дорогой массивный браслет. Блестящие волосы этого дикаря были заплетены в косичку. В руке он сжимал наган.

– Ну что? – спросил у него лысый. – Все чисто?

– Порядок! – усмехнулся питекантроп. – Я обошел все вокруг. Нигде не души.

Голос у него был низкий, бархатистый. Во всей его повадке чувствовалось нечто хищное и грациозное, как у пантеры. Такие типы обычно нравятся женщинам – разумеется, особого сорта – и, иной раз, они просто сходят по ним с ума.

– Тогда начнем наше собрание,– распорядился лысый. – Тем паче, что все в уже сборе, и мы можем спокойно обсудить наши дела. Повестку, думаю, мне оглашать не стоит? О ней и так все знают.

Пока эти двое чесали языками, я обвел комнату цепким взглядом.

Лысый небрежно развалился в кресле. За его спиной возвышался высокий стеллаж, набитый множеством горшков, фарфоровых безделушек и книг. Окно и балконная дверь располагались слева от меня, но прорываться через них было бы чистым безумием – слишком большая высота! Путь назад отрезан подручными лысого. Помощи ждать не от кого. Итак, мы с Катей попали в западню!

– Однако вынужден сделать вам замечание,– лысый погрозил нам пальцем с видом доброго дедушки, заглянувшего на огонек к своим внучатам. – Где это вы разгуливали до сих пор? Да еще в таком экстравагантном виде, а?

– Любовались луной,– брякнул я, стараясь выиграть время.

Лысый потер пальцем пухлую губу и наклонил голову вбок, чтобы получше рассмотреть меня:

– Умник! – сказал он. – Смотрите-ка, нам опять попался умник! Ну, что ты будешь делать с этими умницами, а? Одна морока от них.

Он корчил из себя великого босса, однако был не в меру жирным и неуклюжим. Наверняка, у него были проблемы с рефлексами. Если бы не его пушка…

– Ну, давай, рассказывай, парнишка, откуда ты вылупился такой прыткий? – усмехнулся босс.

– Мама родила,– обронил я.

Лысый сокрушенно покачал головой:

– Жаль! Очень жаль. Я вижу, ты так и не уяснил, с кем имеешь дело! Ну-ка, Лесли, вразуми его.

Питекантроп небрежно перебросил пистолет из правой руки в левую и, держа меня на мушке, нанес сокрушительный удар кулаком мне под дых. Я согнулся пополам, как циркуль, обхватив живот руками; у меня перехватило дыхание, и глаза полезли из орбит. Похоже, кулак этого монстра был отлит из чугуна:

– И это только разминка,– нравоучительным тоном заметил питекантроп. – Концерт только начинается! Дальше будет еще интересней.

– Не следует быть слишком умным,– вставил лысый. – Медаль «За отвагу» ты все равно тут не получишь. Так что лучше быть пай-мальчиком, и не рыпаться. Ну-ка, Лесли, надень на этого Рембо браслеты и сделай ему бобо. Возможно, после этого он станет покладистей. А потом мы займемся его подружкой.

Лесли осклабился. Он сунул пистолет за пояс и извлек наручники из кармана своего пиджака. Это меня устраивало: я уже пришел в себя, но продолжал старательно имитировать полное отсутствие воли. Лесли со снисходительным видом протянул мне наручники и произнес:

– Протяни-ка свои лапы, дружище.

Я послушно вытянул руки вперед. Питекантропу осталось лишь защелкнуть браслеты на моих запястьях, когда я резким движением отвел руки в стороны, ухватил его за плечи и сделал молниеносную подсечку. Лесли, удивленно хлопнув глазами, оказался лежащим на полу.

В этот момент лысому следовало не пересчитывать ворон за окном, а использовать оружие по своему прямому назначению. Если бы он пальнул в меня сразу же – я бы тут же отправился к праотцам. Но вместо этого он начал растерянно подниматься с кресла, недоуменно мигая глазами. А я, в высоком и длинном прыжке ногами вперед нанес ему сокрушительный удар пяткой в лоб. Главарь шайки плюхнулся обратно в кресло, как куропатка в дырявое гнездо. Гнездо перевернулось вместе с куропаткой, и ударилась о стеллаж. Ноги лысого взмыли вверх, и я увидел на его жилистых волосатых ногах черные лакированные туфли и носки с красными ромбиками. Одновременно с этим стеллаж пошатнулся и рухнул на предводителя банды, погребая его под обломками горшков, разнокалиберных книг и всевозможных безделушек.

Грянул выстрел, и неандерталец вскочил на ноги. Но тут же снова повалился на пол – это Катя огрела его горшком по голове. Рыжая фурия с диким хохотом и безумными глазами палила из револьвера во все стороны.

– Уходим! – рявкнул я Кате, сбивая с ног обезумевшую ведьму.

Катя схватила с секретера красную сумочку из крокодиловой кожи и помчалась вслед за мной. Я выскочил на площадку. По лестнице взбегал еще один Маугли, размахивая пистолетом. Не мудрствуя лукаво, я зацедил ногой по его лошадиной физиономии, и он поскакал вниз по ступенькам, подпрыгивая на них, словно резиновый мячик.

Мы с Катей скатились вниз по полутемной лестнице. У подъезда стоял ярко красный БМВ.

– Ключи! – зарычал я Кате.

Она выхватила из своей сумочки ключи от зажигания и бросила их мне. Я поймал их на лету, распахнул дверцу машины и прыгнул за руль, как всадник в седло. Взревел мотор, и БМВ, отчаянно скрипя тормозами, лихо развернулось на крохотном пятачке. Я распахнул дверцу перед своей очаровательной беглянкой: карета подана, мисс! Красотка плюхнулась на сиденье рядом со мной; Сзади послышались пулеметные выстрелы: та-та-та-та! Я надавил на газ, и машина рванула в неизвестность.

Мы мчалась по сонным улочкам ночного города. На хвосте у меня сидел черный Ягуар. Он начал преследовать нас еще от церкви Сент-Антуан и в иные моменты наседал мне на самые пятки.

В зеркале заднего обзора я заметил, что за рулем сидит человек в черных зеркальных очках, с длинным и неподвижным, как застывшая маска, лицом. Рядом с ним находился бородатый тип с цветастой повязкой на лбу.

Кто были эти люди в черном Ягуаре?

Непохоже, чтобы они были из банды лысого. Скорее, это ребята Чарли или мусье Шульца. Впрочем, хрен редьки не слаще: если они сумеют добраться до нас раньше, чем мы сумеем улизнуть…

Сзади послышались выстрелы. Пули прошили мой старенький БМВ, просвистев у меня над самым ухом. Я выхватил из-за пазухи кольт 38 размера и послал им несколько свинцовых гостинцев. Ягуар пошел юзом, кувыркнулся в воздухе и, врезавшись в бензоколонку, оглушительно взорвался, взметнув к небу сноп кроваво-красного огня.

Из соседних улиц высочило два мотоциклиста в желтых шлемофонах! Что ж, повеселимся!

Я мастерски бросил машину на боковые колеса и резко свернул в узкий переулок. Мотоциклисты пронеслись мимо. Проскочив переулок, я вылетел на семьдесят седьмую авеню. Из-за угла выехал длинный бензовоз, блокируя проезд. Я виртуозно развернулся у его капота и помчался в обратном направлении. Из окна бензовоза высунулся ствол автомата, и мне вдогонку хрипло залаяла длинная пулеметная очередь. С другой стороны улицы путь перекрыл оранжевый КАМАЗ! Я крутанул руль вправо. Машина, с ужасным визгом, пошла юзом. Стиснув зубы, я вжался в сиденье и рванул вниз к набережной по гранитным уступам лестницы. Бледная, как накрахмаленная простыня, Катя впилась мне когтями в плечо и завизжала безумным голосом:

– Что ты делаешь? Мы пропали! Пропали!

– Прекрати! – зарычал я, как разъяренный лев, пытаясь стряхнуть со своего могучего плеча свихнувшуюся девчонку.

Позади нас снова появились мотоциклисты! Один из них, в высоком прыжке перелетев через руль, шмякнулся о ступеньки лестницы и покатился вниз вместе со своим искореженным мотоциклом. Но двое других дышали мне в затылок! Достигнув конца спуска, я свирепо развернулся, сметая со своего хвоста какие-то палатки и лотки уличных торговцев. Один из мотоциклистов, поскользнувшись на банановой кожуре, со всего маху ляпнулся в витрину магазина колесами вперед; зазвенел дождь стеклянных осколков.

Вновь засвистели пули над моей головой! Я высунул руку с береттой из окна и огрызнулся. Один из рокеров вильнул в сторону и вылетел из седла, срубив головой ствол высокого тополя. Однако двое других мотогонщиков наседали мне на пятки! Грозно рявкнув в темноту ночи, моя беретта выплюнула еще несколько смертоносных пилюль и умолкла – окончились патроны! Я бросил в окно ставшее бесполезным оружие, выхватил из-под сиденья лимонку и выдернул зубами чеку!

За нашу Советскую родину! За товарища Сталина! Ур-ра!

Я швырнул гранату за капот! Позади моего БМВ грозно ухнул оглушительный взрыв, разметая куски железа и обугленные фрагменты человеческих тел в радиусе пятидесяти пяти километров!

– Уходим! Мы уходим! – радостно завопила Катя, дико хлопая в ладоши.

Она повисла у меня на шее, покрывая горячими поцелуями мою шершавую небритую щеку.

– Прекрати! Ты мешаешь мне управлять машиной! – свирепо рычал я, пытаясь стряхнуть с себя ликующую девчонку.

Мы выскочили к мосту через Гудзон. Однако праздновать победу было еще рановато. Позади нас появился джип с открытым верхом! Рядом с водителем торчал какой-то тип в полосатом халате с гранатометом на плече. Успеем ли мы проскочить через мост? Створки многотонной стальной конструкции медленно ползли верх, пропуская белый теплоход. Из жерла гранатомета, словно из пасти дракона, вырвался сноп огня и грянул выстрел. Я ударил по тормозам, и машина остановилась, как вкопанная. Снаряд со свистом перелетел через крышу БМВ и разорвался в трех метрах от его капота, взметнув к небесам ливень бетонных осколков. Гулко задрожала Земля; из трубы теплохода вырвалось белое облако пара, и раздался хриплый протяжный гудок. Я крутанул руль, лихорадочно объезжая воронку, и рывком бросил машину вперед. Половинки моста неуклонно поднимались! Я мчался вперед, как штормовой ветер! Грянул еще один выстрел! Тонко запел снаряд. Он разорвался, не долетев до нас каких-нибудь трех метров! «Это конец! Нам конец!» – истерично завопила Катя, бросаясь мне на шею. Я стиснул зубы. Мое мужественное лицо окаменело, как гранитная маска. Глаза бесстрастно смотрели вдаль. Створки моста уже поднялись почти на сорок пять градусов; под капотом нашей машины блеснула вода! Катя вцепилась мне когтями в плечо и с диким воплем забилась в истеричных конвульсиях. Я потянул штурвал на себя и машина прыгнула через разверзшуюся под ее колесами пропасть…

Лапшин вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

– Мы съехали на обочину и остановились,– осевшим голосом заключил он. – Я приоткрыл дверцу машины и закурил. По обе стороны дороги росли высокие деревья. Вокруг не было ни души.

До сих пор не пойму, как мне удалось провернуть этот трюк – перелететь на другую сторону моста и оторваться от погони? Но, так или иначе, мне это удалось, и я оставил с носом всю эту дикую свору.

– Странно,– задумчиво продолжил он,– но ни в квартире у Кати, под дулами Лысого и его банды, ни потом, когда я уходил на своем стареньком БМВ от преследования крутых парней под обстрелом гранатомета и иных видов боевого огнестрельного вооружения, я не чувствовал ни малейших признаков страха или волнений. Мои нервы были натянуты, как стальные канаты, и я с ледяным хладнокровием думал лишь о том, как поступить в следующий миг. Более того: мне казалось даже, что это действую не я, а какой-то другой человек – настолько мои эмоции были отрешены от происходящих событий. Но потом, когда опасность миновала, стали возвращаться и чувства. Постепенно до моего сознания начало доходить, что мы с Катей были на волосок от гибели. Но эта мысль, как ни странно, почему-то не вдохнула в меня оптимизма. Напротив того, я вдруг почувствовал страшную депрессию.

- Да, подумал я, вглядываясь в бледное лицо своего пациента,- хорошенький укольчик чего-нибудь укрепляющего ему бы сейчас явно не повредил.

- Итак,­- продолжал больной, глядя перед собой стеклянными глазами. - После того адского прыжка через реку, я выехал за городскую черту и покатил по шоссе с умеренной скоростью. Потом свернул на одну из проселочных дорог. Какое-то время я двигался наудачу. И вот теперь решил сделать остановку.

– Что это? Вы ранены? – сказала Катя, заметив кровавое пятно у меня на плече.

Я выпустил из своих легких струю табачного дыма и беспечно ответил:

– Да вроде бы нет...

– А это что? – спросила она.

Я удивленно вскинул брови:

– Где?

– Да вот же! Ваше плечо!

– Ах, это… Пустяки, царапина...

– Я так не думаю,– сказала Катя. – Рана может быть опасной! Надо бы ее промыть и обработать. Иначе может начаться гангрена.

– Чепуха,– небрежно возразил я. – На мне все заживает, как на собаке.

– Ну, нет,– сказала Катя. – Я не позволю вам так рисковать. Тем более после того, что вы для меня сделали. Давайте-ка, я перевяжу вам вашу рану.

Она достала из крокодиловой сумочки флягу пшеничного виски и промыла мою рану. Затем разорвала сорочку у себя на груди и перевязала мне плечо.

– Вот так-то лучше,– сказала Катя, нежно прикасаясь пальчиком к моей шершавой небритой щеке. – И не смейте мне перечить! Теперь я буду ухаживать за вами – нравится вам это, или нет.

– Как скажете, мисс,– сказал я.

Мы допили из фляги оставшееся виски.

– Теперь вы должны меня слушаться,– сказала Катя. – Потому что я…

Она запнулась, смущенно потупив свою прелестную головку. Я недоуменно приподнял левую бровь:

– Вы... что?

Теперь она почему-то начала сердиться:

– Потому что я не хочу вас потерять, осел вы эдакий!

Вот и пойми этих женщин! Даже и не пытаться не стоит!

– Ведь вы же это хотели услышать, да? – заливаясь румянцем, задиристо выкрикнула она. – Вот вы и услышали это! Добились своего?! Довольны?

– Ладно, ладно,– сказал я, выставляя руку ладонью вперед. – Не стоит так горячиться. У нас еще будет время потолковать на эту тему. Давайте-ка лучше поразмыслим, как нам выкрутиться из всей этой кутерьмы. Ведь ваши приятели, похоже, взялись за нас всерьез, а?

Она закусила губку, нахмурив свой прелестный лобик.

– Помнится, вы что-то там упоминали о Леснике? – продолжал я.

– И что же? – она взглянула на меня, словно затравленный зверек.

– Я бы хотел наведаться к этому парню в гости.

Девушка подняла на меня свои голубые глаза. Они были полны неподдельного страха:

– Вам что, уже надоело жить?

Я начал заводиться:

– Да как вы не можете понять: мы должны сыграть на опережение! В этом – наш единственный шанс. Что толку сидеть, сложа руки?

– А какой резон лезть тигру в пасть? – заспорила она. – Почему бы нам ни залечь на дно? Не затаиться? Я знаю одно местечко, где и сам черт нас не найдет. А потом, когда уляжется вся эта заваруха, мы начнем действовать.

– Да потому, что эти парни – профи! – объяснил я. – И они достанут нас даже со дна морского! Прятать голову в песок, подобно страусам, не замечая возникшей опасности, – не лучшая тактика наших условиях.

Я стрельнул окурок в окно. Мое чело прорезала суровая складка:

– Мы должны нанести удар первыми!

– Ладно,– сказала Катя, глядя на меня с немым обожанием. – Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Мне тоже хотелось бы в это верить.

Девушка открыла сумочку из крокодиловой кожи и извлекла из нее потрепанную карту. Она расстелила ее у себя на коленях. Я достал фонарик из отделения для перчаток, и посветил ей.

– Смотрите: вот это – заброшенная ферма старого Деррика,– пояснила Катя. – Это – йоркширский лес. А это – непроходимые топи. А вот (она поставила крестик на карте карандашом для губной помады) – сторожка лесника.

– Так чего же мы тут тогда торчим? – сказал я, пожимая плечами.

В этот момент в небе появился вертолет. Не знаю, пролетал ли он тут случайно, или же у него были какие-то причины. Например, розыск двух беглецов – мужчины крепкого телосложения и очаровательной блондинки с фигурой мисс Вселенная?

Я решил не искушать судьбу: мы выскочили из машины и углубились в чащу леса.

{gallery}gl_2{/gallery}

Продолжение

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Fri, 17 Nov 2017 18:40:23 +0000
Детям о Святой Троице http://putnik.org/druzya-sajta/proza/stati/item/155-detyam-o-svyatoj-troitse http://putnik.org/druzya-sajta/proza/stati/item/155-detyam-o-svyatoj-troitse

troiza

Святая Троица – учение о триедином Боге, едином по существу и троичном в лицах Отца, Сына и Святого Духа.

Первые христиане жили очень хорошо, благочестиво. Каждый день они молились и причащались.

Они очень любили друг друга и старались помогать друг другу во всем.

Со дня сошествия Святого Духа на апостолов христианская вера стала быстро распространяться по всему миру.

Число верующих в Господа нашего Иисуса Христа день ото дня увеличивалось.

Сначала апостолы проповедовали христианское учение только в Палестине, а потом, по наитию Святого Духа решили разойтись по всему миру.

Они бросили жребий, кому в какую сторону идти, и вскоре разошлись по разным странам.

Троица – один из самых любимых православных праздников.

Святая Троица – Бог, единый по существу и троичный в Лицах (Ипостасях); Отец, Сын и Святой Дух.

Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой – Единый и единственный Бог, познаваемый в трех равнославных, равновеликих, не сливающихся между Собою, но и нераздельных в едином Существе, Лицах, или Ипостасях.

Отец – безначален, не сотворен, не создан, не рожден; Сын – предвечно (вневременно) рождён от Отца; Святой Дух – вечно исходит от Отца.

Как же Господь Бог может быть одновременно Один и Троица?

Не надо забывать, что к Богу неприложимы привычные для нас земные измерения, в том числе категория числа.

Ведь исчислять можно только предметы, разделённые пространством, временем и силами.

А между лицами Святой Троицы нет никакого промежутка, ничего вставного, никакого сечения или разделения.

Божественная Троица есть абсолютное единство... 

Тайна троичности Бога недоступна человеческому разуму... 

Был третий час дня, по еврейскому счету часов, то есть, по-нашему — девятый час утра. 

Вдруг сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где находились ученики Христовы.

И явились огненные языки и почили (остановились) по одному на каждом из них.

Все исполнились Духа Святого и стали славить Бога на разных языках, которых прежде не знали...  

Так Дух Святой, по обетованию Спасителя, сошел на апостолов в виде огненных языков, в знак того, что Он дал апостолам способность и силу для проповеди Христова учения всем народам; сошел же в виде огня в знак того, что имеет силу опалять грехи и очищать, освящать и согревать души.

Как нарядна православная церковь в этот день: на полу лежит молодая травка, кругом свежие полевые цветы украшают образа.

Иконы украшены ветвями, люди приходят на службу с букетами цветов.

Это знак обновления, цветение жизни во Христе.

Цвет зеленой травы, листьев символизирует животворящую и обновляющую силу Святого Духа.

Звоном колоколов, ароматом цветов и трав, теплом и солнцем наполнена Троица.

В Троицкую субботу мы поминаем всех наших усопших, посещаем кладбища, молимся об упокоении душ наших близких.

В день Святой Пятидесятницы, в воскресение, впервые после Пасхи в церкви поют молитву «Царю Небесный Утешителю», это молитва Святому Духу.

В день Пятидесятницы Церковь прославляет всю Святую Троицу: Отца и Сына и Святого Духа, поэтому праздник и именуют днем Святой Троицы.

А в понедельник тоже праздник – день Святого Духа.

Считается, что в этот день вся земля именинница.

В этот день Церковь вспоминает и прославляет Святого Духа – третье лицо Пресвятой троицы.

В этот день особенно благоухает летнее разнотравье.

Все цветет, все пронизано солнцем, каждый цветочек навещают ангелы.

Следующее воскресенье после Троицы – День всех Святых.

В этот день нужно посетить храм и поставить свечу святому, имя которого носим.

Следует помнить, что весь православный календарь – словно чудесный веночек, в который как цветы вплетены жития святых, церковные праздники и другие церковные события.

Каждый человек может добавить в него скромный цветочек своей любви, уважения и почитания.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Кучеренко) Статьи Thu, 16 Nov 2017 16:05:44 +0000
Глянцевый период, начало http://putnik.org/home/v-mirakh-lapshina/item/153-glyantsevyj-period-nachalo http://putnik.org/home/v-mirakh-lapshina/item/153-glyantsevyj-period-nachalo

gl 1

Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума (в том числе и мама)

Виктор Цой 

Часть первая

Жертва беллетристики

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь?

– На нервы. 

...Его простоватое лицо показалось мне усталым. На запястье левой руки виднелась татуировка: похожее на редиску сердце, пронзенное двумя кинжалами. С «редиски» капала синяя кровь. Под рисунком в раскорячку тянулись слова: «Навеки с тобою. Катя».

Бегло просматриваю карточку пациента. Лапшин Федор Иванович, по профессии бухгалтер, тридцати шести лет от роду, ранее ничем, кроме гриппа, не болел.

Задаю вопрос:

– Как спите?

– Ой, плохо, доктор, плохо!

– Разденьтесь по пояс.

Лапшин делает, что ему велят, и я прошу его вытянуть руки перед собой.

Пальцы дрожат… Глаза бегают. Вид неважнецкий.

– Тэк-с… Отлично…

С виду он явно не Геркулес. Под соском левой груди, на границе с пухлым упитанным животиком, замечаю какое-то белесое пятнышко величиною с десятикопеечную монету… Интересуюсь:

– Что значит плохо? Вас мучает бессонница? Или беспокоят какие-нибудь неприятные сновидения?

– Да, беспокоят неприятные сновидения,– согласно кивает Лапшин, вновь устраиваясь на стуле.

– И как это проявляется?

– Меня мучают кошмары,– поясняет больной. – Все время снится, что за мной гоняться, хотят убить.

– Кто гонится?

Я беседую с пациентом мягким доброжелательным тоном, стремясь завоевать его доверие.

– Да когда как. Иной раз немцы на мотоциклах. А иной раз и гангстеры. А бывает, что и человек в черном котелке.

Судя по стоптанным сандалиям, дешевым брюкам и старенькому пиджачку, брошенному на скамью, передо мной человек не слишком высокого полета. 

– И как давно это у вас началось?

– Да года с полтора…

– Возможно, вы испытали перед этим какое-нибудь сильное потрясение?

– Да, верно,– соглашается Лапшин.– Я испытал сильное потрясение.

– Какого рода?

– Меня стукнули по голове.

– Чем?

– Рукояткой от револьвера!

– А в какое место вас ударили?

Пациент похлопал себя ладонью по темени:

– Сюда.

– Расскажите, как это случилось.

– Ну, вот, пришел я, значит, с работы домой,– начал повествовать Лапшин, почесывая затылок,– открыл дверь, и только вошел в квартиру – а они меня сзади по голове – бабах!

– Сколько их было?

– Двое.

– Вы их запомнили?

– И довольно неплохо.

– Опишите их внешность.

– Извольте,– произнес Лапшин, нервно похрустывая суставами пальцев. – Один – такой худощавый, с короткой бородкой и черными пронзительными глазами, лет двадцати пяти – тридцати, не больше. На безымянном пальце левой руки – печатка. Щеки ввалившиеся, брови лохматые. Лоб узкий, точно лезвие бритвы. Другой – тот, что в куртке из свиной кожи – постарше, лет эдак пятидесяти, здоровый и высокий, как буйвол.

– Не хромает?

– Точно! Левая нога на протезе!

– И что они делали в вашей квартире?

Пациент нервно пожевал губами, мигая маленькими невыразительными глазками. Его лицевые мускулы нервно подергивались, и от этого казалось, что он гримасничал. Он хмуро пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Но у вас имеются какие-то соображения на этот счет?

– Естественно.

Пальцы его рук нервно переплелись.

– Поделитесь ими со мной, пожалуйста.

– Ну, возможно, они искали наркотики... Или секретные документы…

– И что заставляет вас так думать?

– Даже и не знаю. Я просто чую это. Понимаете? Кожей чую! – он постучал ребром ладони по своей шее. – Ведь это серьезные парни! Они контролируют все западное побережье! Так что с ними шутки плохи.

– А откуда товар?

– Из Гонконга.

– А секретные документы? Ведь вы, только что упоминали о секретных документах?

Больной усмехнулся.

– И не без оснований!

Он неожиданно подмигнул мне:

– Но только черта лысого они сумеют до них добраться!

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу.

Еще несколько таких больных – и мне самому потребуется помощь узкого специалиста… Тем не менее я продолжал задавать свои идиотские вопросы:

– А не могло ли это быть простым ограблением?

– Исключено! – в тоне Лапшина не было и тени сомнений.

– Почему?

– Ну, как же! Золото, бриллианты, фамильное столовое серебро, норковая шубка жены за десять тысяч долларов, подаренная ей мной ко дню рождения, солидная сумма денег и ценных бумаг в облигациях – все осталось нетронутым,– пояснил мне больной.

– Выходит, ограбление отпадает?

– Абсолютно. Они даже не пытались его инсценировать. Главное для них была эта чертова кассета.

– Что за кассета?

– Ну, как же! Магнитная кассета со списком банковских счетов коррумпированных лиц в высших эшелонах власти! Я обнаружил ее незадолго до этих событий у себя в почтовом ящике.

– А как она туда попала?

– Обычным путем,– сказал Лапшин, все больше возбуждаясь. – За ней же шла охота! Курьер уходил от преследования и те типы, что шли за ним по пятам, пристрелили его в моем подъезде. Однако перед этим курьер все же успел подбросить кассету в мой ящик. Те люди, естественно, тоже упали на землю не со вчерашним дождем. Они сложили два и два и теперь убирали свидетелей.

Я успокаивающе приподнял руку. Ни в коем случае нельзя было волновать пациента.

– Вы живете один?

– Нет. С сыном и женой.

– А кем работает ваша жена?

– Танцовщицей в кабаре. Она обожает меня! Понимаете? Просто обожает! Я для нее – это все. Весь смысл ее нелегкой жизни! Она и сейчас здесь, за этой дверью, – Лапшин небрежно мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пришла вместе со мной.

– И это она посоветовала вам обратиться к врачу?

– Да. Все эти передряги начали скверно действовать на мою психику. У меня начались срывы, депрессия. Одно время я даже запил. И она, видя, что я опускаюсь, все ниже и ниже, посоветовала мне обратиться к психоаналитику. Какое-то время я колебался, но потом решил, что она права.

Еще как права, подумал я.

– А как насчет тех двоих? Они вас больше не тревожили?

– Звонили пару раз. Сперва угрожали, потом стали сулить кругленькую сумму…

– А вы?

– Послал их к дьяволу!

– И они, наконец, отстали?

– Да как вам сказать... Однажды я пришел домой, и обнаружил, что кто-то побывал в моей квартире.

– И как вы это обнаружили?

– Да очень просто. Некоторые вещи были сдвинуты. Исчезла записная книжка… В ней не было ничего существенного, но они-то не могли об этом знать!

– И вы их больше не встречали?

– Встречал.

– Где?

– У себя дома.

– Расскажите об этом.

– Ну что ж, извольте,– сказал Лапшин и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. – Извольте! Как-то после ужина я сидел на диване и читал роман Чейза «Невинный убийца». Вдруг вижу, из-под кровати выглядывают чьи-то желтые ботинки! Я пригляделся – боже правый! – да это же тот, в кожаной куртке! Лежит на спине, с кровавым пятном на груди, и прижимает палец к губам! Я оглянулся – а у окна, за портьерой, стоит бородач с топором!

– И что вы предприняли?

– Побежал на кухню, к жене! Созвал соседей. Заходим в комнату – а их уже нет!

– Куда же они подевались?

– А шут их знает. Скорее всего, спустились вниз по пожарной лестнице.

И тут я рискнул поставить Лапшину этот вопрос:

– Скажите, а вы уверены в том, что действительно видели их?

Теперь важно было проследить его реакцию.

Лапшин откинулся на спинку стула и развязано захохотал:

– Молодой человек! Я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Уж можете мне поверить!

Он небрежно закинул нога на ногу.

– Скажите, а что это за пятнышко у вас на груди под левым соском?

Щека пациента нервно дернулась:

– Пулевое ранение!

– Вот как?

– Да. В меня стреляли из винчестера 37 калибра. К счастью, пуля прошла на один дюйм ниже сердца. Это и спасло мне жизнь.

Я пригляделся к белой отметине.

– Вероятно, стреляли из винтовки с оптическим прицелом?

– Нет! – решительно возразил Лапшин. – В упор! Вот тут,– он наклонился ко мне, покачивая в ладони пухлый сосок,– я ношу двадцать унций свинцовой начинки!

– Да,– сказал я, рассматривая пятно. – Я вижу, вы просто чудом вернулись с того света… Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Лапшин перебросил ногу с колена на колено:

– О`кей! Эта умопомрачительная история приключилась со мной на Канарских островах, где я проводил свой летний отпуск…

– Минуточку! – прервал я пациента.

Поскольку одна нога у него уже все равно лежала на другой, я ударил молоточком по коленной чашечке больного. Нога резко дернулась.

– Можете пока одеваться.

Лапшин напялил на себя майку, надел рубаху и пиджак и снова уселся на стул.

– Так вот,– продолжил он. – Эта запутанная история произошла со мною на одном из дорогих фешенебельных курортов. Я только что выписался из местной больницы, где пролежал около двух недель после одного небольшого приключеньеца, стоившего мне двух выбитых зубов и трех сломанных ребер.

«С рефлексами у него все в порядке,– размышлял я. – Но странные у него, все-таки, глаза…»

–… Я шел по темной аллее парка,– нес свою околесицу Лапшин,– и вдруг услышал слабый стон. Я осмотрелся, но никого не увидел. А между тем я был готов поклясться…

«И странные обороты речи».

– А между тем я был готов поклясться,– возбужденно возвысил голос пациент,– что еще секунду назад слышал звуки, источником которых могло быть лишь живое существо!

Амбулаторное лечение ему уже вряд ли поможет, рассуждал я. Скорее всего, придется госпитализировать.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Ни свист ветра, ни шум листвы, ни какие либо иные природные явления не могли бы столь удачно воспроизвести звуки человеческого голоса!

– Да, да, конечно,– сказал я, постукивая молоточком по столу. – Скажите, Федор Иванович, а в вашем роду шизофреников не было?

– Нет. А что?

– Паранойей, эпилепсией, или какими-нибудь иными нервными заболеваниями никто не страдал?

Получив отрицательный ответ, я дал ему возможность погрузиться в пучину своих бредовых фантазий.

– Так вот, я остановился как пень, пораженный загадочными звуками. Однако поблизости не было ни души, и я решил продолжить свой путь. Но едва я сделал первый шаг, как кто-то вновь застонал, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Вы знаете, я парень не из робкого десятка,– заметил Лапшин с косою улыбкой,– но тут мне стало не по себе. На этот раз мне почудилось… Нет, я был уверен в этом! Где-то там, наверху,– он вскинул палец вверх,– стонал человек! Я поднял голову и… обомлел!

Пациент умолк, глядя застывшими глазами в угол потолка. Мне показалось, что больной умышленно затягивает паузу.

– Над моей головой,– наконец заговорил он,– среди причудливо переплетенных ветвей старого дуба, висела девушка… очаровательная блондинка с большими синими глазами и тонкой лебединой шеей.

Что ж, в Степановке есть прекрасные специалисты, решил я. Они ему помогут.

– Она была обнажена! – потрясенно вскричал пациент. – Вы представляете?

Лапшин вытянул дрожащую руку вперед, воскрешая в памяти эту удивительную картину.

– Дул легкий ветерок… тускло светила луна, освещая в листве старого клена молочно-белое тело…

Я подумал о том, что театр потерял в его лице незаурядного актера. Вероятно, для того, чтобы хорошо играть свои роли, надо и впрямь быть слегка чокнутым.

– И что же дальше? – поторопил я Лапшина, поскольку в коридоре дожидались своей очереди и другие больные.

Лапшин снисходительно усмехнулся:

– Что было дальше? Что ж, я понимаю вас: вам было бы далеко небезынтересно услышать ответ на этот вопрос. О`кей! Постараюсь удовлетворить ваше любопытство! Однако попрошу и вас ответить мне. Ответить честно, положа руку на сердце. А как поступили бы на моем месте вы? Как, по вашему мнению, вообще должен был поступить в подобной ситуации честный порядочный человек? Естественно, я освободил несчастную девушку от ее пут и снял с дуба.

– Понятно... А чем занимается ваш сын?

– Учится в колледже. Правда, в последнее время он попал в дурную компанию и пристрастился к наркотикам. Но это уже совсем другая история. Так вот, я опустил свою драгоценную ношу на землю и накинул на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи, свой синий клетчатый пиджак. Я видел, что белокурая нимфа была крайне слаба и нуждалась в моей опеке. Я нежно обнял ее за талию, давая ей время придти в себя. Вскоре девушке стало лучше. Она подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, впервые осознала, что стоит под липой с неизвестным ей мужчиной.

«Ой! Кто это?» – испуганно проблеяла блондинка.

Я протянул очаровательной незнакомке свою крепкую, шершавую ладонь и ласково представился ей:

– Федор Иванович! Вам нечего бояться. Я – ваш самый преданный друг. А как зовут вас?

Несчастная крошка вложила в мою широкую мужественную длань свою маленькую трепетную ручку и, потупившись, доверчиво прошептала:

– Катя.

– Та самая? – я кивнул на татуировку.

Больной разразился хохотом.

– Та самая! Что значит, та самая?! Да знаете ли вы, сколько было у меня всякого сорта девиц? – он начал загибать на руке пальцы. – Лора, Клара, Элизабет, очаровательная Ли-ли. Всех и не перечтешь! А видели бы вы мою малышку Ми-ми! Я повстречал ее в кабаре «Три вдовы». Она была женой одного французского дипломата. Почти каждый вечер, мы пили с ней коньяк, бренди, виски с содовой, и время от времени я щелкал пальцами, подзывая услужливого кельнера в белоснежном смокинге, чтобы сделать ему очередной заказ. Он тут же возникал у нашего столика, словно по мановению волшебной палочки…

В тот вечер мы с Ми-ми танцевали на круглом белом дансинге под звуки танго, и я не сразу заметил, как в таверне появился человек в черном котелке. По его знаку двое громил двинулись в мою сторону. Еще двое остались у входа.

– Эй, ты! – окликнул меня один из этих типов, здоровенный матрос с безобразным шрамом на левой щеке. – Оставь в покое мою крошку, она уже зафрахтована!

Я слегка отстранился от Ми-ми и, стараясь быть вежливым, уточнил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще,– угрожающе ухмыльнулся матрос. – Давай, отчаливай от моей куколки, пока я не подпортил тебе твою смазливую рожицу!

Музыка в кабаре оборвалась. Взгляды всего зала скрестились на мне.

В мертвящей тишине раздался щелчок, и в руке матроса блеснуло острое лезвие ножа. Где-то испуганно ойкнула женщина, звякнул разбившийся бокал...

Боковым зрением я отметил, как напарник этого громилы, матрос с кроваво-красным рубцом на лбу, неторопливо заходит ко мне с другой стороны, зловеще поигрывая кистенем.

Мой мозг лихорадочно заработал. В какие-то доли секунды я уже оценил ситуацию.

Оба громилы были опасны, как гремучие змеи – они были пьяны настолько, что уже не отдавали себе отчета о последствиях этой драки. И в тоже время они действовали с хладнокровной расчетливостью профессионалов, никогда не теряющих головы. Наиболее опасным мне показался тот, что поигрывал кистенем – это было видно по его мягкой, кошачьей повадке и по тому, как умело, даже с какой-то нежностью, он обращался со своей свинчаткой.

– Ми-ми, дорогая,– сказал я, плавно высвобождаясь из объятий своей крошки. – Извини, но я вынужден оставить тебя на пару минут.

Про себя я уже решил, что буду атаковать первым. Сначала я намеревался вырубить того, что с кистенем, а уже затем заняться вторым. Мысленно я прочертил границу, до которой дам дойти громилам. Очевидно, почувствовав скрытую угрозу в моей могучей неподвижной фигуре, матрос с ножом в нерешительности затоптался на месте.

– Все правильно, Бил, не стоит так спешить,– косо усмехнулся тот, что был с кистенем. – Сейчас я сам ему все растолкую.

– Э, нет, Чак,– сказал Бил, не сводя с меня настороженного взгляда. – Так не пойдет! Я тоже хочу объяснить кое-что этому малышу.

– А я тебе говорю, что это дело мое! – заспорил Чак.– Вспомни, как он обошелся с моей Катрин?

– Все верно, Чак. Он обошелся с твоей Катрин скверно, тут спору нет,– сказал Бил. – Но ведь я тоже не могу забыть, как он умыкнул мою Ли-ли?

Пока эти двое препирались, я заметил, как гарсон в белоснежном смокинге дрожащей рукой набирает какой-то номер по телефону. Очевидно, вызывает полицию.

– Ну что ж,– зарычал Билл, размахивая ножом. – Что ж, Чак, пусть будет по-твоему! Подходи, Чак. Подходи. Мне очень жаль, Чак, но ты сам напросился на это!

Из-за столика, покачиваясь от выпитого мартини, поднялся лохматый верзила. За горлышко он держал бутылку из-под бренди.

– Гром и молния! – прорычал верзила и трахнул бутылкой о край ближайшего стола. Осколки стекла со звоном посыпались на пол. Теперь в руках у него было страшное оружие с рваными острыми краями, и по всему было видно, он пользовался им не впервой.

– Гром и молния! – грозно взревел верзила. – Э, нет, ребятки! Так дело не пойдет! Я тоже хотел бы потолковать с парнем, наставившим мне рога с моей Мэрилин!

Странно, но в этот момент меня почему-то больше всего заботило, как я сумею объяснить претензии этих парней моей малышке Ми-ми? Если, конечно, я вообще буду способен что-либо объяснять после встречи с этими подонками.

– Ну, что же ты приуныл, сынок? Или не рад нашей встрече? – пьяно осклабясь, двинулся мне навстречу верзила.

Зловещую тишину прорезал писклявый голосок – это кричал человека в черном котелке:

– Да что вы нянчитесь с этим придурком? Мочите его!

– Что ж! – воскликнул Лапшин, гордо выпячивая грудь. – Я решил дорого продать свою жизнь! Почувствовав весь драматизм надвигающегося финала, зал затаил дыхание. Я внутренне напрягся, как стальная тетева, превратившись в сплошной комок нервов. Ми-ми трепетала. (О, моя бедная, моя дорогая Ми-ми!) Обнаженные танцовщицы испуганной стайкой сбились возле эстрады.

С улицы донеслось громкое завывание сирен.

– Фараоны! – завопил верзила. – Рвем когти!

Размахивая тростью, человек в черном котелке закричал:

– Смываемся! Нам ни к чему неприятности с легавыми! Сбор в кабаре «ветвистые рога!»

Перед тем как убежать, верзила мрачно изрек:

– На этот раз тебе снова повезло, красавчик! Но погоди, мы с тобой еще поквитаемся.

Громко топая сапогами, в таверну ворвалась рота полицейских в стальных касках, с автоматами наперевес. Громил из кабаре как ветром сдуло. Ко мне подошел офицер в бронежилете и козырнул:

– Майор Скроцени. У вас какие-то проблемы, сэр?

– О`кей, все в порядке,– сказал я. – Благодарю вас.

Майор пристально взглянул на меня:

– Вы уверены в этом, сэр?

– Абсолютно.

– А у дамы?

Полицейский перевел пристальный взгляд на трепещущую Ми-ми.

– О, да… Благодарю,– Ми-ми всплеснула рукам. – Ах, как здесь душно!

Она упала в обморок.

Я мужественно подхватил ее в свои стальные объятия.

– Ну, что ж, честь имею,– капитан приставил два пальца к уху.

Он свистнул в свисток, и полицейские убежали. Мы с Ми-ми вышли на свежий воздух. Высоко в небе сияли звезды.

Степановка – Село под Херсоном, в котором находится больница для душевно больных.

 

Продолжение 1

Продолжение на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ 

{gallery}12_gl{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Tue, 14 Nov 2017 16:45:50 +0000
Авиация шутит http://putnik.org/druzya-sajta/proza/prikolnye-istorii/item/151-aviatsiya-shutit http://putnik.org/druzya-sajta/proza/prikolnye-istorii/item/151-aviatsiya-shutit

avazia

Как-то гоняли наши доблестные противолодочники самолетом Ил-38 американскую подводную лодку восточнее мыса Шипунский на Камчатке.

Близко от территориальных вод. Удачно так контакт установили. Море спокойное, шумов посторонних нет. Обычно через час в районе поиска десятки кораблей лодку своими шумами маскируют. А тут тишина, на воде никого.

Когда все хорошо, черт вот он, тут как тут. Штурман от удачи при очередной коррекции установил координаты ориентира с ошибкой по долготе в один градус, а это километров 80 на широте Камчатки. Ну, подумаешь, всего-то один клювик вместо тройки на двойку установил. Циферки-то мелкие. А лодка и так вблизи территориальных вод злодействовала. Тут же и вовсе как бы вплотную к ним подползла.

Стал штурман координаты передавать. А сам на карту и не смотрит, только на панель географических координат. А чего напрягаться, условия идеальные?

Но на посту ПЛА, в Москве, люди лодку на планшетах ведут и там получается, что супостат нагло к нашим берегам щемится. Тут же команду на Камчатскую флотилию отправили: «Отловить и обезвредить!». Противолодочные силы в повышенную боеготовность привели. Катера и сторожевые корабли в район мыса Шипунского рванули. Большой противолодочный корабль пары разводить начал. Посыльные за экипажами Бе-12 и противолодочных вертолетов побежали. Командующий авиацией флота, а за ним и сам Главнокомандующий флотом на пост ПЛА прибыли.

А лодка все ближе и ближе. Вот она пересекла границу территориальных вод. Пора взрыватели в торпеды вкручивать. Все на Главнокомандующего флотом смотрят. Напряглись, дальше некуда. А лодка уже к берегу подходит. Видать, диверсионную группу высадить на Камчатку собирается. Непонятно только, зачем здесь-то? От мыса Шипунского до жизненно важных центров, как бычкам до Сингапура. Но кто этих злодеев разберет?

Нашим кораблям еще час туда топать, а лодка уже под самым берегом. И тут произошла странная вещь. Не снижая скорости, лодка, судя по координатам, на берег выползла и с тем же курсом и ходом на сопки полезла. Тут до командующего авиацией что-то доходить стало. Он порвал последнюю радиограмму, из которой явствовало, что подводная лодка уже на высоте семисот метров в горах «диверсионную» работу ведет.

Он только и сказал:

– Авиация шутит.

Что сказал Главнокомандующий флотом, не разобрали. Да никто и переспрашивать не стал. Были до смерти рады, что он так ушел.

А у штурмана экипажа, который так удачно установил контакт с американской подводной лодкой, на обложке рабочей тетради появился девиз: «Штурман, помни Шипунский поиск!». А уж командующий авиацией флота побеспокоился, чтобы он его, и впрямь, не забыл.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Александр Шипицин ) Прикольные истории Mon, 13 Nov 2017 17:29:58 +0000
Коридорами иду, коридорами http://putnik.org/home/lirika/nechayannaya-vstrecha/item/149-koridorami-idu-koridorami http://putnik.org/home/lirika/nechayannaya-vstrecha/item/149-koridorami-idu-koridorami

koridor

Коридорами иду, коридорами.

Что там, за дверью резной, за синими шторами?

У виска голоса шелестят, голоса липучие.

Моргнул красный глаз фонаря… Сумерки ползучие.

Дверь толкнул – белый свет блеснул.

Синева небес. Чистота окрест.

 

А в ногах облака текут.

На ветвях птички божьи поют.

По тропиночке шагаю,

В облака ноги макаю.

Слышу, колокольчик звонит.

Тропиночка ввысь уводит.

 

Вот лужайка. На ней коровка стоит.

На меня, светлоокая, кротким взором глядит.

Беленькая коровка, хорошенькая!

Как ангелочек, пригоженькая.

 

Ты, коровушка, моя нежная,

Животинушка моя ласковая!

Гребешком своим я тебя причешу.

Я на шее твоей алый бант завяжу.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Эоловы струны Wed, 08 Nov 2017 09:59:40 +0000
Песенка для воробья http://putnik.org/druzya-sajta/proza/detskoe/item/148-pesenka-dlya-vorobya http://putnik.org/druzya-sajta/proza/detskoe/item/148-pesenka-dlya-vorobya

masha 2

Утром Машенька проснулась с чудесным настроением.

Был воскресный день. В школу идти не надо. А чем заняться? Почитать сказки? Или мультики по телевизору посмотреть? А может, наведаться к подружке Иринке?..

Машенька подошла к окну. На улице под лучами зимнего солнца искрился снег. Было тихо, и ни души. Один воробей по дорожке скачет: прыг-скок, прыг-скок... Головкой повертит туда-сюда, влево-вправо, глазками любопытными высмотрит всё вокруг и опять: прыг-скок, прыг-скок...

Вдруг девочке – впервые в своей жизни – захотелось сочинить стихи. Вот только сумеет ли?.. И лишь она подумала об этом, как неожиданно родились первые строчки:

Глянула в окошко

Машенька случайно.

Увидела воробышка –

Прыгал тот отчаянно

По снежку по белому...

Холодно, ох, бедному!

Девочка повторила то, что сочинилось. Потом открыла створку окна. Морозный воздух волной тут же проник в комнату. Машенька слегка поежилась от холода и прислушалась. Воробьишка не чирикал. Он был в постоянном движении: прыг-скок, прыг-скок с места на место. Словно обряд какой-то совершал.

Машенька закрыла окно. У неё сложились новые строчки:

Даже не поёт!

Отнесу-ка семечек,

Пусть пока клюёт.

И сяду у окошка

Шить ему сапожки.

В комнату зашёл папа.

– Доброе утро! Ты уже встала?

– И даже стихи придумала! Про себя и воробья!

– Любопытно, любопытно. Хотелось бы послушать.

– А смеяться не будешь? – спросила Машенька. – Я волнуюсь...

– Нет-нет, не буду, – заверил папа.

Когда он прослушал стихотворение, похвалил дочь:

– Молодец! Умница! Не ожидал, совсем не ожи­дал! Однако интересно, что на тебя так подействовало?

– Наверное, утро сегодня волшебное, – подумав, сказала Машенька. – Слова сами в рифму склады­ваются...

– Да, утро превосходное! – согласился папа. – В стихотворении говорится о семечках... Что ж, покорми птаху. Кстати, а зачем воробью сапожки?

– Неужели непонятно?! – удивилась девочка. – Он же босой! А обувка ему нужна, чтобы у него ножки не мёрзли. И тогда он будет снова чирикать свой весёлый мотив:

Чик-чирьяк, чик-чирьяк,

Озорной я весельчак!

Чив-чиу, чив-чиу,

Я на месте не стою  –

Все танцую и пою!..

И Машенька стала одеваться теплее, чтобы выйти во двор и покормить воробья. А заодно разучить с ним песенку, которую только что для него сочинила. 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Леонид Марченко) Детское Mon, 06 Nov 2017 14:33:13 +0000
Кочка Штейн http://putnik.org/home/vzroslye-rasskazy/item/145-kochka-shtejn http://putnik.org/home/vzroslye-rasskazy/item/145-kochka-shtejn

{jcomments on}nik

Прозвенел звонок и Николя, выудив из портфеля потертый учебник по физике, раскрыл его на парте, спеша пробежать хотя бы одним глазком домашний материал. Прочитать дома физику (как, впрочем, и химию, и все прочее) он опять не успел. (Игра в футбол, бренчание на гитаре, усердное чтение рассказов Конан Дойла и масса прочих неотложных дел съели у него все свободное время). Он заткнул пальцами уши – шум в классе стоял неимоверный –  и углубился в чтение, пытаясь постичь в этом кавардаке за оставшиеся минутку или две закон Бойля-Мариотта. Но закон почему-то упорно не желал лезть в голову. Из задумчивости его вывел нагловатый голос Гарика Штейна:

– А ну-ка, встань!

Николя поднял голову и спросил:

– А в чем дело?

– Ни в чем,– сказал Штейн. – Вставай, тебе говорят.

Николя уже давно сделал одно любопытное наблюдение: все люди, которых он знал, произносили слова с помощью рта. А вот Штейн, хотя и шевелил губами, как и все прочие представители гомо сапиенс, выговаривал их при помощи носа. Как это ему удавалось? Загадка! Необъяснимый феномен природы! Но от того, что он выдавливал слова через нос, звуки его голоса приобретали какой-то неприятно гудящий, мерзкий тембр.

– Ну? – промычал Штейн своим непередаваемо противным голосом. – Подымайся!

– Зачем?

– Так надо.

Пожав плечами, Николя поднялся со стула.

– Вот так-то,– сказал Штейн и деловито вытащил стул из-под Николя. Приподняв свою добычу за спинку, он неспешно поволок ее к своей парте. Николя удивленно следил за тем, как Штейн уселся на его стул, раскрыл учебник физики и с самым невозмутимым видом погрузился в чтение. Тогда он подошел к Гарику и дернул стул за спинку. Штейн поднял голову:

– Ну? Чо надо?

– Как это – «чо надо?» Отдай мой стул!

– Какой стул? – нахально переспросил Гарик.

– Мой стул. Тот, на котором ты сидишь.

– Это не твой стул,– возразил Гарик.

– А чей же?

– Мой.

– Как же он твой – если он мой?

– А кто на нем сидит?

– Ну, ты. И что с того?

– Значит, он мой!

Штейн всегда гордился своей логикой. После школы он собирался поступать в Университет, и в будущем видел себя не иначе, как в лаврах профессора физико-математических наук. Он ходил в любимцах у учителя по физике, строгой и дотошной Музы Модестовны. Главным образом потому, что перед каждым ее уроком штудировал не столько заданный на дом, сколько новый, еще не пройденный материал. А потом, при объяснении физичкой этого материала, тянул руку до потолка, блистая своей «сообразительностью». В отличие от Николя, который и заданного-то на дом урока часто густо не успевал прочесть и сидел за партой тихо, не выпячиваясь, даже и когда знал ответ. 

Придя в себя от такой неслыханной наглости, Николя потянул стул к себе. Штейн ухватился за сиденье и откинулся на спинку стула.

– Отдай мой стул! – воскликнул Николя, дергая стул к себе.

– Все! Барыня встала – место пропало! – отвечал Штейн, оплетая стул ногами и руками, словно осьминог.

Пока они препирались, в класс вошла Муза Модестовна. Все поднялись со своих мест, в том числе и Штейн. При этом он заплел левую ногу за ножку стула и вцепился рукой в его спинку. Николя все же попытался вырвать у него стул, но не сумел.

– Садитесь,– сказала Муза Модестовна.

Все сели, остался стоять один лишь Николя.

– Хрусталев, а ты что не садишься? – спросила физичка.

– Кронштейн забрал мой стул,– ответил Николя.

– Ничего я него не забирал,– противно замычал Штейн. – Я сижу на своем стуле!

– Врешь! – воскликнул Николя звенящим голосом. – Это мой стул!

Муза Модестовна стукнула по столу линейкой:

– Так. Все. Некогда мне тут выяснять, у кого чей стул. Хрусталев, пойди, найди себе, на что сесть.

– Так, где ж я найду?

– Не знаю. Пойди, поищи где-нибудь. Не задерживай урок.

 

***

Не многие в классе знали, что Штейн был туповат. (Сказать по совести, самые элементарные вещи до него иной раз доходили, как до жирафа – на третьи сутки). Но он так усердно тянул руку вверх, когда другие на уроках зевали или играли под партами в морской бой, с такой гнусавой "профессорской" растяжкой сыпал мудреными словечками, вроде: «но если трактовать это с точки зрения формальной логики…» что все смотрели на Гарика, разинув рты: Ух, ты! Вот это да! Оказывается, наш Гарик умеет что-то там такое «Трактовать!» Да еще не просто так трактовать, а с точки зрения формальной логики! В то время как тот же Николя просто-напросто отвечал у доски своим звонким мальчишеским голосом, без всяких выкрутас – и, причем, довольно-таки часто сбивался и краснел, путаясь в ответах. Куда уж ему было тягаться с самим Гариком Штейном!

Но если бы в мире существовали волшебные весы, на одну чашу которых можно было бы положить ум и способности Николя, а на другую – Штейна, то все стали бы свидетелями удивительного явления. Ибо тогда все воочию увидели бы, что чаша с умом и способностями Николя очень легко перевесила бы чашу Штейна!

 

***

Есть два способа добиться успеха в жизни.

Первый способ – это делать свое дело лучше других, да так, чтоб уж для каждого стало очевидным: ты возвышаешься над всеми прочими в своей отрасли, как Казбек над некими холмиками. Впрочем, в таком случае, надобно обладать воловьим трудолюбием и двигаться к своей цели, жертвуя очень многими радостями жизни. И, сверх того, быть одаренным Богом. К тому же, необходима удача, нужно счастливое переплетение очень многих жизненных обстоятельств.

Все это хлопотно и вовсе не гарантирует успеха: ведь еще неизвестно, вырастешь ли ты до Казбека, или тебя снимут, как птицу, на взлете.

Есть и второй путь, и по нему идут многие. На этом пути можно быть даже не холмиком, а и вовсе болотной кочкой. И, вместе с тем, вращаться на неких околоказбечных орбитах. Тут, главное, держать себя с апломбом, словно ты не кочка, а самый настоящий Казбек и есть. И, уж коли тебе не дано дотянуться до казбечных высей – так надлежит сделать все от тебя зависящее, чтобы оболгать, опошлить и принизить, в глазах остальных, блистательного Казбека.

 

***

В армию Штейн не пошел. «А кого защищать? – рассуждал он в кругу своих однодумцев. – ЭТУ страну? Не, пусть родину защищают другие. Всякие там лирики типа Николя. Им, как говорится, и автомат Калашникова в руки. А мы родину любить будем!»

Итак, Штейн определился в Университет, (его родители подмазали, где надо) а Николя забрили в армию, на флот. Через три года Хрусталев пришел со службы и устроился слесарем на Судозаводе, а параллельно поступил на вечерний в Судостроительный институт. Не успел оглянуться – женился, а тут и дети пошли... Институт пришлось бросить на третьем курсе. Жил он тогда в бараках, на работе уставал до чертиков, а тут еще и с женой начались нелады – словом, среда нивелировала, заедала... Конечно, можно было бы поднатужиться, стать кочкой. Начать с мастера, а там дойти и до начальника цеха. Особенно если вступить в партию – в самую превосходную и авангардную часть советского народонаселения. Да только понял Николя, что техническое образование – не для него. А партия ему и всегда была побоку. Он уже несколько лет пописывал стихи – сперва тайно, а потом стал ходить в один литературный клуб. Муза затягивала, поглощала все свободное время. И жена теперь все чаще упрекала: дескать, на карьере поставил крест, дома некому гвоздь для вешалки прибить – а он в бирюльки играет.

 

***

Литературные кочки в лит. клубе отзывались о стихах Николя с сочувственной снисходительностью. И даже, на правах строгих критиков, высказывали такую глубокую мысль: тебе, мол, «не дано». Нет в тебе этой поэтической струнки, этого ощущения напевности, этого тонкого понимания ускользающей неоднозначности стиха. И, как пример высокого, нетленного искусства, читали ему свои собственные шедевры.

Но не поверил никому Николя – знал, чувствовал, что есть в нем икра божья. Надо было только не дать ей угаснуть, развить свой дремлющий талант. И решился Николя поступать в Литературный институт имени товарища Горького, и уж там, у настоящих пиитов, постичь секреты высокой поэтики. Он отправил в Москву свою творческую работу в качестве первого шага к намеченной цели. Ответ пришел, на удивление, быстро. Волнуясь, Николя вскрыл пакет. В письме сообщалось о том, что его стихи, к сожалению, не получили одобрения. Под письмом стояла расплывчатая подпись какой-то Курочкиной.

Значит, правы были его собратья по перу? Вот и никому не ведомая Курочкина была того же мнения. На поэтическом поприще можно было ставить большой жирный крест!

 

***

Как-то зашел Николя к своему приятелю-однокласснику, Эдику Мендельсону, в шахматный клуб.

– Наслышан, наслышан! – встретил его у порога, расплываясь в приветливой улыбке, приятель. – Говорят, уже вторая книжка вышла! Наверное, я скоро начну писать мемуары: «Мои воспоминания о Николае Хрусталеве!»

В школе они сидели за одной партой, и частенько играли тайком от учителя в шахматы на тетрадном листке, расчерченном под шахматную доску. Фигурками им служили крохотные обрывки бумажек с обозначениями: Ф – значит, ферзь; Л – ладья; Кр – король, и т.д.

Эдик выигрывал чаще. Он уже в девятом классе был мастером спорта по шахматам, выступал во всевозможных турнирах, а после школы его пристроили в Сельскохозяйственный институт. Оттуда, почти без задержек, его пересадили, по системе ЗиС, прямиком в кресло директора шахматного клуба. Естественно, для этого прищлось вступить и в члены КПСС.

– Ну, заходи, рассказывай, что там слышно у вас на Парнасе,– радостно улыбался Эдик.

Он был неисправимый трепач и оболтус, каких свет не видывал. В школе учился на одни трояки. Обычно Николя по пути в «храм знаний» заходил к нему домой. А Эдик, как всегда, бывал еще не готов и опаздывал. То он не мог отыскать невесть куда запропастившуюся ручку, то тетрадь. И тогда Николя, сжав локоть Эдику, тихонько говорил:

– А зачем тебе ручка?

Эдик соображал на редкость быстро - недаром шахматист.

– А! – его глаза загорались. – Понял! Пошли.

Они выходили на улицу, и Эдик доставал из кармана металлический рубль.

– Значит так,– говорил он. – Если орел – идем в Коминтерн. Орешка – в Украину. Ну, а уж если выпадет на ребро – тогда пойдем в школу.

На ребро не выпадало никогда, и они шли в кино.

Николя пожал руку своему старинному школьному приятелю, подсел к его директорскому столу и они начали болтать о всякой всячине.

– А помнишь, как мы с тобой на Русс. Лите. играли под партой в шахматы,– вспоминал Эдик,– и у тебя была совершенно безнадежная позиция. А тут к нашей парте подходит Анна Сергеевна. Ты взял фигурки и сдул. И говоришь мне: «Ничья!»

– Ничего подобного,– смеялся Николя. – Там был мой чистый выигрыш. Тебе ж висел мат в три хода. Но я понимал, что нас могут застукать, и уничтожил улики.

– Ага! Кому-нибудь другому расскажи!

Мендельсон смеялся, и его большие выпуклые глаза сияли добродушием и юмором.

– А помнишь…

Они проболтали еще минут десять, а потом Эдик сказал:

– Кстати, недавно я встретил Кронштейна. Если посидишь еще немного, то сможешь увидеть его. Он должен зайти ко мне с минуты на минуту.

Встречаться с Кронштейном у Николя особой охоты не было. Но, с другой стороны, было любопытно взглянуть на него через столько лет.

– Ну, и как он? – спросил Николя. – Уже дотрактовался до доктора наук?

– Не-а. Фокус не удалси! Его ж институт, в результате всех этих горбачевских ускорений, прикрыли. И его кандидатская накрылась медным тазом. Ну, и куда деваться бедному интеллигенту? Идти на рынок колбасой торговать? Так, как ты думаешь, что он выдумал?

– Что?

– Так он тут же выкинул свой партбилет в сортир и двинулся в массажисты! И, кстати сказать, теперь неплохо заколачивает! Ты знаешь, какие у него таксы? Атас! К нему ж идут одни нувориши. А они почти все неучи и бывшие босяки. И теперь знаешь, как им щекочет самолюбие, что чувак с университетским образованием их шлепает по голой заднице?

– А как на личном фронте?

– Швах! Три раза расходился. Сейчас пошел по четвертому кругу. Не то, что мы с тобой, бедолаги. Как вляпались один раз – так и тянем эту лямку уже по 20 лет.

– Ну, и как у него теперь? Порядок?

– Не-а. Снова мимо. Говорит, такая стервоза попалась – еще хуже первых трех.

 

***

– А, Николякис-папасракис! – воскликнул Штейн, вваливаясь в кабинет. – И ты тут? Пук-пук!

«Николякис папасракис, пальцем в носе ковырякис!» – эту дразнилку Штейн выдумал в восьмом классе. Позже он несколько видоизменил текст, и стал говорить ковырякис не в носе, а в ином, более смешном и интересном, с его точки зрения, месте.

– Привет,– сказал Николя, подымаясь со стула.

Он пожал пошляку Кронштейну мягкую влажную ладонь.

Гарик и в школьные годы не был красавцем – низкорослый, узкоплечий, с рыхлым лицом и нагловатыми, на выкате, глазами. Чтобы придать себе мужественный вид, он носил рыжий ежик, который ему совершенно не шел. Теперь же его лицо одрябло, на месте ежика блестела лысина. Он весь как-то заматерел, и выглядел, словно запойный сторож с какой-то котельной, а не человек, трактующий заумные вопросы.

– Ну что,– спросил Гарик с присущей ему наглостью. – Я слыхал, ты там пописываешь вирши?

– Пописываю,– согласился Николя.

– И что имеешь?

– В смысле?

– В смысле бабла?

Голос у него стал еще омерзительней, чем прежде. Слова дребезжали где-то в носу, как будто там жужжали мухи.

– В смысле бабла ничего не имею.

– Так нахрена же ты тогда их пишешь? - искренне удивился Кроннштейн.

Он сдвинул плечами с таким видом, который ясно давал понять, что Николя – неисправимый чудак. Покоробленный его беспардонностью, Хрусталев спросил:

– А ты, как я слыхал, освоил ремесло массажиста?

Кронштейн резко повернулся к Эдику:

– Это ты ему напердел?

 

***

Встреча с Кронштейном оставила неприятный осадок на душе у Николя. И разбудила еще одно давно забытое воспоминание.

Как-то купил он в школьном буфете бутерброд с колбасой и только хотел откусить от булки, как к нему подошел Штейн.

– Жрать охота! Николякис, угости хавчиком!

Хрусталеву и самому хотелось есть. И все-таки он протянул Кроншейну свой бутерброд. Гарик откусил от булки, пожевал, перекривился и выплюнул в урну откусанное.

– Ну и гадость! – сказал Штейн, бросая в урну и булку.

Николя стало очень обидно. Он был голоден, сам не съел, отдал ему – а он…

– Что ж ты делаешь, сволочь? – спросил видевший это Толик Васильев.

– А шо такое? – сдвинул плечами Штейн. – Не пердите, чуваки!

 

***

Хресталев шел по улице и все думал о Штейне.

Он так и не создал крепкой семьи. И это так и должно было быть. Иного представить себе было просто невозможно.

Он не стал всеми уважаемым профессором. И это тоже было закономерно, даже если бы и не случилось горбачевской катастрофы. В старости – если Гарик только доживет до нее – он будет одиноким, очень вредным и больным человеком.

Никто не помянет его после смерти добрым словом.

Все это совсем не радовало Николя, но с этим ничего нельзя было поделать. Будущее Штейна было написано на его лбу еще со школьной скамьи.

 

***

ЗиС - Знакомства и Связи

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Взрослые рассказы Sun, 05 Nov 2017 14:43:25 +0000