Владимир Ткачук http://mail.putnik.org Fri, 22 Jun 2018 19:45:41 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Миллионщик http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/208-millionshchik http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/208-millionshchik

monro

Давно рассказ написан. Очень. Уже и дети выросли,
и внуки, а, до сих пор актуально.

Временами, когда различные обстоятельства и течение жизни становятся невыносимыми, начинает казаться, что завтра, непременно завтра, наконец,  разбогатею. Очень и навсегда. И тогда, найдется решение всех проблем, и тогда заживу я так, как можется. Должно же хоть раз в жизни повезти! Разве не заслужил? Не выстрадал?

Да. Завтра. Например, клад нашел: золото, жемчуга, бриллианты всякие. И за все это бешеные деньги предлагают. А ты маешься: что продать, а что себе оставить. Самому ведь тоже охота кое-что поносить. Перстень, например, с изумрудом. Почему бы и нет? Разве, не красиво?

Или, вдруг, бах – и наследство. Большое. От очень дальнего иностранного родственника, которого никогда не знал. У того, видите ли, там детей не было. И племянников. Вообще никого. Я единственный, и через Интерпол с трудом нашли. Денег много, миллион. Нет, больше – десять миллионов! Чего удивляться, такое тоже может быть. Что, много? Ну и хорошо,  и надо много. Зачем? Как зачем? Надо!!!

Подумай!  Жизнь, по сути,  прожил, а что узнал? И не видел ничего толком, и не испытал. А все почему? Желания не было? Скажешь тоже…

Помнишь, в молодости? Нет… не тогда… позже… Она красивая такая, прямо Мэрилин Монро: волосы белые, орехом пахнут и глаза карие. Улыбалась тебе, губы для поцелуя подставляла.

Как ты ее любил! Ночами не спал, горел. А она? Тоже. Наверное…  Но, недолго:

– Знаешь, ты очень милый… добрый… ты мне нравишься... Но… Никуда не ходим, ничего не видим…

– Как же! Ты только посмотри: вот звезды, смотри какие звезды! Стожары! Представляешь, туда бы… и млечным путем… На скамейке роса? Мокро? Ничего, я сейчас пиджаком… садись. Зато, вечер какой, метеола пахнет…

– Извини!

Конечно, Андрей и в кино ее, и в кафе. Взгрустнула – он сразу розы ей, тут же, походя. И продавщице что-то приятное при этом, и не торгуется даже. Мороженое – пожалуйста, хоть сто порций. Югославы приехали, «Семеро молодых», один концерт всего – билеты в третий ряд, легко. И букет:

– Вот, Леночка, кто из певцов тебе больше понравится, тому и вручишь.

– Я?!

– Конечно, кто же еще…

– А ты ревновать не будешь?

– Разве я похож на Отелло,– и улыбается.

– Андрюшенька,  ты такой славный!..

И она сама! На сцену! И знойному югославу – на! Тот расцвел весь, в щечку поцеловал – все видели! В зале аплодисменты, визг… Потом этот чернявый весь вечер только ей и пел. Вот сволочь…

Концерт поздно закончился, Леночкины родители беспокоятся. А тут еще дождь, как назло. Руку поднял – такси! И, как по волшебству, «Волга», кремовая.

– Шеф, подкинь, трешку даю, только сильно не гони, я с девушкой…

Дверка клацнула, машина мягко с места взяла. Заднее сиденье нежно обнимает, тепло, огоньки на щитке уютно светятся. Она ему голову на плечо… и губы… горячие… для поцелуя.

***

Трешку! В столовой обед тридцать семь копеек, бутылка «Изабеллы» рупь двадцать два. Да на такие деньги неделю запросто жить можно! И жил.

Где ж ее взять было, эту трешку? Или червонец? Мне тоже в кафе хотелось, и в кино. А был бы я миллионер – представляешь!

Официантка, высокая, чуть старше меня, вся в коротком, накрахмаленном, и декольте… У нее волосы белые, орехом пахнут и лицо как у Мэрилин Монро. К столику подходит, наклоняется так низко-низко:

– Вот вам меню, пожалуйста. Тут все на самый изысканный вкус.

Ну, да. Вкус. Интересно, откуда было ему взяться? Но, виду не даешь, миллионер, ведь:

– Интересно,– и не знаешь, куда смотреть: в меню или декольте,– на любой вкус, говорите? Это, хорошо! Что? Анчоусы? – и даже лоб при этом не морщишь, не показывать же, что и слыхом не слыхивал

Через минуту… походкой от бедра… все оглядываются, а она, к моему! столику, с подносом на изящных пальчиках! А там!!!

Салатик горкой, «оливье» называется; помидор большой, сок пустил и нарезан крупно, лучком зеленым притрушенный, и сметана сверху, ложка полная, или две…

– А это что у вас в большой тарелке? Да–да, в этой, глубокой... Солянка? Настоящая? С почками, маслинами и лимоном? Хорошо, давайте. А на второе что? Та-ак: картошечка, пюре – угу. Шницель – а он в сухарях?..  хрустящий? – пойдет. И все это соусом полито? – замечательно! Можно и заменить?.. если желаю?.. чем?.. ага!.. Тогда свиную поджарку… нет, не худую… нет, жирную… А что, еще и голубцы есть?..

Белый локон щекочет ухо, и декольте прямо перед носом, невозможно взгляд отвести… Голос низкий, контральто:

– Может, молодой человек пива желает? Чешского, холодного. Не стесняйтесь, за все заплачено.

– Заплачено? За все? Ах да, я забыл. Нет, пива не надо, пиво потом, после чая… Вы мне лучше водочки… сто пятьдесят... или коньяку. Есть? Какой? Три звездочки? А пять – нет?.. Тогда лучше водки. И еще стакан томатного сока…

Ну что, представил? То-то… Помнится, на югославов тоже тогда ходил. Ах, как они пели – передать невозможно, душа трепетала. Только артистов не разглядеть и динамик под ухом. Как почему? До сцены далеко, галерка…

***

Вот что значит наследство. Большое. Миллионы. Что значит тогда?.. И потом надо было… И, сейчас…

Помнишь, после развода уже, когда в ординатуре учился? Сколько тебе стукнуло? Тридцать. Состоявшийся врач, умница, на кафедре преподавал. Сколько получал? Правильно, сто сорок. А  минус алименты, что выходило? Слезы. Приходилось дежурства ночные брать, радовался, когда коллеги свои отдавали. За червонец. А как же, жить-то надо.

Помнишь ту осень? Или конец лета? Ее ночью привезли, с температурой, помнишь?

 Молодая, девятнадцати не было. Стрижка как у Мэрилин Монро, только волосы рыжие и глаза карие. Раздел ее слушать, а стетоскоп в руках дрожит. Фигура – умом тронуться, кожа – бархат, а грудь!.. Ах, какая грудь! Совершенство. Ты когда-нибудь такое видел? Прикасался? Даже во сне?

Что ты тогда думал? Ну да, правильно, что это не для тебя! Ты уже старик для нее. Тогда, зачем в свою палату положил?

Десять дней  температура  тридцать девять и два. А ты все диагноз не мог поставить, даже брюшной тиф подозревал. Консилиумы устраивал, анализы повторял. Мудак ты, а не доктор. В день выписки помнишь?

–Температура? – Смеется,– так в палате чай горячее не давали, как раз тридцать девять и два. Не хотела я выписываться, нравитесь Вы мне! Доктор, миленький, я сегодня не смогу с Вами встретиться, мама не пустит, а вот завтра… Давайте завтра увидимся, хочу отблагодарить… Вы вечером свободны?

Помнишь свое состояние тогда? Да нет, я не про то… Ага! Вспомнил! Вспомнил, как метался по друзьям и знакомым:

– Ребята, помогите, пропадаю! Одолжите рублей пятьдесят, до зарплаты, позарез надо! Почему так много? Пациентка… молодая… в общем, влюбилась в меня…

– Красивая?

– Да вы что! Богиня! Завтра вечером встречаемся. С ней в ресторан надо, чтобы столик на двоих, скатерть белая, свечи, шампанское… А возле столика маэстро… на скрипке… так, чтобы душу вынул! Э-эх, хватит ли пятьдесят, может, семьдесят пять одолжите? Дадите? А костюм, в полосочку? Мой на локтях протерся, и лацканы… Спасибо, век не забуду! Что рассказать?..

В общем, она такая… ходит от бедра, губы пухлые, улыбается, и декольте. Да нет, дело не в глубине, у нее там… с ума можно сойти!

Так вот, мы сначала в главном посидим, чтобы шампанское в крови разошлось, чтобы глаза напротив… огнем… И к руке ее прикоснуться, нежно, пальцами… Позже, в бар спустимся. В полумрак, где Челентано в динамиках, или Моранди. Как, Моранди не слышали? Джани, тоже итальянец. Так поет, сволочь! Потанцевать с ней… медленное… близко. Она голову на плечо… волосы орехом пахнут… и губы… горячие… для поцелуя...

Помнишь это? Не забыл? Как же, разве такое забывается!

А первая ваша ночь? Ты еще переживал, что ей девятнадцати нет. Помнишь знакомого художника, который уступил свою мастерскую, на ночь, за бутылку. Нет? А мастерскую помнишь?

В углах рамы, холсты, картон, на стенах рисунки похабные, посредине мольберт, везде кисти разбросаны. Журнальный столик весь в окурках и диван какой-то. Такое впечатление, будто Мамай прошелся.

Не так было? Не так?.. Да, ты прав, старик, все по-другому было, согласись, ты просто черствым стал. И диван не «какой-то», просто он выглядел так.

Вспомни, диван как раз замечательный был, настоящий, старинный. Кожа вытерлась, пружины просели – ну и что? Зато у него память была, долгая, и он все понимал. Он помнил людей, которых принимал в свои объятия, и для всех он был родным. Этот диван стал родным и для вас, принял таких молодых, пылких и нетерпеливых… И, принимал еще долго и часто.

А через год, как раз к осени, ты сделал Леночке предложение.

– Знаешь, мы с мамой обсудили это. Милый… я люблю тебя… очень! Но ты просто доктор… всю жизнь в нищете…

И все. Не забылась только улыбка как у Мэрилин Монро, пахнущие орехом волосы,  и губы… горячие… для поцелуя…

***

Ну что? Хорошо быть бедным? Уяснил? Мысль о наследстве когда в голову пришла? Помнишь? Позже? Ну да, позже. А тогда…

К черту все, так дальше продолжаться не может. Вечное ожидание зарплаты. А, сколько ее? Разве при таких деньгах это жизнь? Уехать… на Север… там хорошо платят. Буду работать… много…

В Сургуте аэропорт не принял, в Нефтеюганске посадили. Ночь перекантовались и только утром перелетели. На улице мороз за тридцать, а ты в кримпленовом костюме на голое тело и в туфельках. Что, не знал куда летишь?.. Не знал, что там холодно?..

Знал. Только где было взять это белье голландское, костюм чистой шерсти, шубу цигейковую?.. О чем говорить! Ты тогда даже не знал, что белье, как и сыр, бывает голландским.

И, что в Сургуте? А что – опять пахота. Круглосуточно. Районный коэффициент начисляют, а северных – ноль. Не заслужил. Только через год десять процентов, и так до пяти лет. Тогда все пятьдесят процентов начислять будут, плюс районные – жить можно. А до того - как?

Женщина-врач – ладно. Она замужем за нефтяником или газовиком, отработала свое  – и домой. Ей много не надо, у нее супруг зарабатывает.

– И что, много твой муж получает?

– Много-немного, а на хорошую жизнь хватает. Ну, что, возьмешь мое дежурство?.. За двадцатку…

Кого ни спросишь – такие деньги гребут! Простой работяга, восемь классов образования плюс тюрьма, и сейчас дизентерия – четыреста семьдесят без премиальных. На Большой земле так только завкафедрой получал, и то, если доктор наук. Неужели нашей стране врачи не нужны? Э-эх, был бы помоложе, пошел бы в нефтяники…

Полгода, как во сне минуло. Домой редко, только переночевать, дежурства бесконечные – в больнице жил.

В сентябре пациентка поступает, девятнадцати нет. Какая там Мэрилин Монро – худая, желтая вся, лица нет. Только глаза и нос с горбинкой, и фамилия – Лейхнер. Еврейка, наверное.

– Родители есть? – спрашиваю,– почему одну привезли?

– Есть. Далеко. В Усть-Каменогорске.

– А что евреи в Казахстане делают? Каким ветром их туда занесло?..

– Немка я…

– Ну да? Не похоже. Ладно. И давно болеешь?..

– Уже две недели. Температура под сорок держится, никакой аспирин не берет. «Скорая» по всем больницам возила, консультировали везде – не могут диагноз поставить. Решили – брюшной тиф. Наверное. Вот в инфекцию привезли…

Посмотрел – молодая, в жизни еще ничего не видела, а тут – помирать. Жалко стало, в свою палату положил.

Почти три месяца пролежала: переливания бесконечные, лекарства разные, два раза в реанимацию переводил – сепсис. Капельница – кап-кап, а я рядом на стуле, переживаю, не померла бы. Через месяц температура ушла, а худоба и нос остались. В общем, выжила. Выходил-таки, на свою голову.

При выписке:

– Ну вот, Вы теперь почти здоровая. Месячишко еще в поликлинике понаблюдают, долечитесь, потом на работу. Сейчас куда пойдете?

– В общежитие…

Гляжу: кожа да кости, глаза серые, нос с горбинкой – совсем не Мэрилин Монро. Хоть и не похожа, и не мой идеал, а что-то родное в ней видится. И тут, в душе что-то такое произошло, сам даже не знаю. Достаю из кармана ключ от своей холостяцкой берлоги, протягиваю:

– На. Грузи вещи и перебирайся ко мне. Не удивляйся только, что у меня земляникой пахнет. Я месяц тому нечаянно банку с вареньем разбил. Убирать некогда, все газетой застелил – так и присохло. От того и запах…

Смотрю, глаза у нее большие-большие стали.

– Не пугайся,– говорю,– все путем. Газет у меня много, они и занавесками на окнах служат... Вещи есть, кому тащить?

– Чемодан… маленький…

***

Вот и думай теперь, что все-таки лучше: наследство или клад?..

Клад – тоже неплохо, только с ним проблемы могут возникнуть. Подаришь оттуда что-нибудь жене, а ей не понравится. Или мало покажется. Может, даже обидится. Почему, спросит, ты не колье мне подарил, а только сережки? А жемчуга кому? А, браслеты? Наверное, у тебя еще кто-то есть?! И вообще, если в кладе женские украшения – почему ты ими распоряжаешься? И зачем тебе новая машина? Если к старой запчасти найти, на ней еще десять лет ездить можно! Разве я не права? А у меня вчера последние духи закончились, карандаш для губ – обмылок. Дубленка изнутри лысая вся, и сапоги, что осенью на рынке купили, совсем расползлись… Ты вчера про луну говорил, помнишь? Будто мороз инеем все распушил… красиво… Красиво-то красиво, но только задубела я вся, как бы от простуды не свалиться…

И как ей все объяснить?

Помню я все: и про луну, и про иней, и на таратайке этой еще поездить можно, хоть и не выпускают к ней запчасти уже.

Зачем соль на раны сыплет? Зачем жестокая такая? Вроде говорила, что любит! Разве не понимает, что врачу на все это негде денег взять. Даже со стажем и высшей категорией. Даже при всех северных и районных коэффициентах. Мы же медицина… бесплатная... Что сделать?.. Ах, акции сдать?.. Какие?..

Помнишь приватизацию? Ночами не спал, все думал, куда этот несчастный ваучер сдать, медицина-то не приватизировалась. А куда еще? В «Нефтегаз» или «Газпром»? Ага, как бы, не так! Объявленные сроки приватизации к концу подошли, а с этими предприятиями тишина. Помнишь? Куда свой ваучер сдал? В какой-то инвестиционный фонд, их тогда много разных открылось. Где они теперь? А в последний день Чубайс вдруг объявил, что приватизация продляется еще на месяц. Не успевает, видите ли, государство. И только тогда нефтяники и газовики ваучеры принимать начали. Спрашивается, кто за кем не успевал?

Кинули тогда тебя, ой как кинули! Всего несчастных два ваучера было: твой, и жены – а все ж надежда.

И потом еще частенько кидали. Все. И государство, и начальники, и друзья. Даже вспоминать противно.

Так что, только наследство выручить может. Большое. Миллионное. В долларовом исчислении. Зачем? Надо! Буквально завтра надо!!!

***

Родители старенькие – им бы помочь. Лекарства хорошие купить, всяких много надо, болеют... Отчий дом поправить, крышу перекрыть – черепица совсем в дырах, на голову капает. Может даже, на курорт стариков свозить, в Турцию, например. Пусть бы поплескались в ласковой воде. А еще лучше – в Израиль, на Мертвое море, суставы больные полечить. Всю жизнь ведь в работе. Заодно по святым местам – Иерусалим, Вифлеем. Они, и не мечтали о таком никогда.

Сын от первого брака взрослый уже. Тоже врач – и тоже нищий. С копейки на копейку перебивается. Парень головатый, умница, кандидат наук. Вдруг лекарство такое придумает, чтобы болезнь неизлечимую... А чтобы мог спокойно науку грызть, надо бы подсобить, денег послать. Там, ведь, еще и внук!..

Средний и младший совсем выросли – года два, как бреются. Им тоже каждое утро денег дай. А одеть, обуть, а на пропитание! Ладно, без этого никак – обязаны родители заботиться. Но, еще и другое, без чего пацанам обидно, и ущербными они себя чувствуют:

– Папа, у всех друзей компьютер давно, телефоны сотовые, у некоторых даже машины – только мы бедные. Зачем на врача учился?

Мишка задумчивый ходит, месяц уже, ест плохо, учиться не хочет. Жена ночью шепчет мне:

– Вырос мальчик… девушка у него... Он ей на гитаре играет. Недавно денег просил… на кафе… Сколько можно, говорит, скамейки протирать. Леночке скучно со мной, не ходим никуда…

– Ну и что, дала?

– А куда денешься! Пришлось у соседей занимать…

Назавтра я к сыну:

– Сынок, а расскажи про свою барышню. Какая она?

– Какая? – Сын как-то особенно улыбнулся.– Красивая! У нее волосы белые… орехом пахнут.. глаза карие и… В общем, папа, она на Мэрилин Монро похожа.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Sat, 06 Jan 2018 19:02:09 +0000
Мне бы борща http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/205-mne-by-borshcha http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/205-mne-by-borshcha

borsh

Слушал я как-то разговор женский. Дело происходило давно, в Москве, там я был проездом и остановился у друзей погостить.  И так вышло, что перед самым моим отъездом в Сургут, пригласили хозяев на торжество, и идти надо было обязательно. А у Саши, моего московского друга, как раз на этот день множество неотложных дел накопилось. В обед он позвонил жене, ее Верой зовут, сильно извинялся, сообщил, что на торжестве быть, никак не получается. А, чтобы, в неудобное положение ее не ставить, попросил меня быть кавалером при супруге на этом мероприятии.

Делать все равно было нечего, и я согласился. Собрались скоро, нырнули в метро и часа через полтора уже сидели на именинах. Народу собралось немного, женщин человек семь, из мужчин - только я. По случаю дня рождения накрыта была «поляна».

Скажу сразу, что, как на мое, стол  разнообразием шибко не славился. Нарезка мясная, салатики. Сейчас уже не помню количество блюд, может пять, включая маринованные помидоры. Чувствовалось, что хозяйка сильно руки не вывихивала, часть еды   из полуфабрикатов, часть из магазина кулинария, однако гости ели, нахваливали, и говорили, что вкусно. А мне нравился только сыр. Такой солоноватый, терпкий и весь в дырочках. Чего показалось много, так это выпивки. Поначалу я даже удивился – куда такая прорва? Это уже потом дошло, как я ошибался.

Начали, как водится, с шампанского, далее перешли на водку. А я еще со студенчества запомнил, что такая смесь называется «северное сияние», и для здоровья вредна чрезвычайно. Потому я шампанского ни-ни, и водочку только пригубливал. В незнакомой компании я всегда чувствую себя неловко, потому, сидел молча, наблюдал за женским полом и в разговоры не лез.

Так вот, заспорили промеж себя москвички о том, какие же нынче мужчины невнимательные пошли. Никакого джентльменства и культуры. В транспорте места не уступают, ручку при встрече не целуют и красивых слов не говорят. А про ухаживания разные – и говорить нечего. У мужчин, оказывается, все грубо и просто: шуры-муры – это да, а как жениться – так сразу всякие обстоятельства появляются. Откуда, спрашивается, при таком положении вещей крепкие семьи могут случаться, умные дети пойдут и расцвет цивилизации?

Иногда, затягиваясь дымком от сигаретки, женщины искоса на меня поглядывали, так как я в той компании единственным мужиком оказался. Вроде как намекают на что-то.

Надо сказать, что к тому времени я был не совсем женатым, только-только свою начал называть бывшей, но по суду еще не оформились.

Женщины, что так живо мужские косточки перемывали, были вроде ничего, некоторые даже лицом вышли, но в остальном, как на мой вкус, суховатые. В грудях не пышные – так, самое большее на третий номер.  А если ниже талии глядеть, то там, совсем маленько. И при всей этой, модной ныне, симпатичности, народ весь почему-то не замужем, хотя годков каждой, в среднем,  за четверть. Некоторые, судя по всему, замужем все же были, но чувствовалось, что в далеком прошлом.

Ну, так вот, сижу я себе тихонько, разговоры слушаю и делаю вид, что меня это никаким боком не касается. Долго они наши мужские «достоинства» трепали и от этой работы все больше распалялись. Постепенно градус делал свое дело, жеманство и такт таяли, как весенний снег, в разговоре нет-нет начали проскакивать матерки.

Поначалу меня все это забавляло: эка невидаль, всегда бабы на мужиков «гонят», хоть на своих, хоть на чужих, но потом я задумываться стал. Отчего же такое неуважение к мужскому полу? Чего такого мы им сделали? А, может, наоборот – не сделали? Неужто, в семейных распрях одни мужики виноваты?

Ну ладно, вопросы вопросами, а вечер продолжался. К концу всего этого мероприятия заявляется-таки на именины Верин муж, который мой друг Саша. Все свои дела он доделал, освободился пораньше и за женой заехал. Еще маленько посидели – пора и честь знать. Только мы засобирались – хозяйка, и весь женский коллектив, стеной встали и не опускают:

– Оставайтесь,– просят,– еще немножко. Разбавьте, будьте любезны, нашу женскую компанию.

Вот те раз! Весь вечер на мужиков бочку катили, и так и эдак разбирали, а тут, получается, без нас нельзя?

Саша таки отбрыкался: занятый, мол, на сегодня еще дела есть, да и не пьет он за рулем.

– Вот,– говорит,– если друг мой желает, то пусть остается, а мне никак не получается.

А что! Делать мне все равно нечего, почему бы и не остаться? И я остался.

После ухода Саши с Верой отношение женщин ко мне сразу же переменилось. Кокетничать начали, намеки пошли, угощают всяким, и в танце прижимаются. А я, как кот в масле: веселюсь, комплименты направо, налево. И, чтобы еще больше женский народ раззадорить, простачком прикидываюсь, вроде как не понимаю совсем, к чему эти маневры.

И такая у них от этого конкуренция возникла! Некоторые, стали пристально в глаза заглядывать и руку мою себе на сердце класть. А одна дамочка, видать самая смелая, Анастасией зовут, меня за шею обняла и на ушко шепчет:

– Ну как ты, глупенький, в такой поздний час в другой конец Москвы попрешься. Не дай бог еще побьют или ограбят. Давай лучше ко мне, я тут совсем рядом живу. И дома никого. Отдохнешь, выспишься, у меня как раз завтра выходной. Давай, соглашайся!

***

Ага, выспался! Только под утро забылся. Всю ночь она ко мне приставала, все требовала: «Давай повторим!»

Продрал зенки я часу где-то в десятом, от ощущения, что кто-то на меня пристально смотрит. Открыл глаза – стоит краля, улыбается.

– Проснулся, котик? Кофейку попить?..

Можно, конечно, и кофе, но после такой работы поесть бы надо. И основательно!

– Давай,– говорю,– сваргань что-нибудь солидное. Желательно мясца,  салатик остренький, ну и все такое…

Не успел я толком свои пожелания высказать, гляжу, Настасья вроде как засмущалась и в лице переменилась.

– Что,– спрашиваю,– приключилось, отчего вы сразу лицом хмурые вышли? Может, обидел я вас, чем нечаянно? Сейчас, или ночью?

– Да нет, – говорит, –  в этом смысле все в порядке. Просто я от твоих пожеланий засмущалась. В холодильнике у меня кефир только.

– Почему так? Денег нет?

– Я, видишь ли, занята сильно, диссертацию пишу, и на такие мелочи внимания не обращаю. Да и на диете – надо себя в форме держать…  

– Ладно, не печалься, сейчас это дело поправим! Продмаг хоть рядом имеется?

– Да… есть… Возле метро… Большой гастроном.

Я тут же быстренько в штаны вскочил и в магазин смотался. Москва есть Москва: в магазине народу мало, а на прилавках, наоборот, всего много. Походил я туда-сюда, прикинул, приценился. Взял шмат мяса хорошего, парного, килограмма три с косточкой. Прикупил овощей разных, зелень всякую, сметаны литру. Бутылочку водочки прихватил, огурчиков квашеных. Пришел, на стол все выложил:

– Готовь давай, хозяюшка, очень кушать хочется!

Гляжу, опять что-то не так. Анастасия на все мои покупки как-то удивленно смотрит, вроде как не понимает, что с этим всем делать. Закуски и бутылку сразу в холодильник определила, овощи в корзину сгребла, а в мясо деликатно так наманикюреным пальчиком тыкнула и на лице такую картину изобразила, что я даже растерялся. Потом поворачивается ко мне и спрашивает:

– А колбаски никакой не взял? Или сарделек хотя бы?

– Зачем сардельки,– удивляюсь,– вон мяса полно. Из него хочешь жаркое, хочешь отбивные.  Из костомахи бульон отличный получится, а из него борщ. Делов-то, сколько? За час запросто управишься, а я подсоблю. А в промежутке мы и по сто грамм успеем. Давай, чего зря время теряем…

И тут у моей крали из глаз слезы брызнули, да так густо.

– Что ты, милый, какие такие борщи – отбивные? Не умею я это все. Я кроме яичницы ничего в жизни не готовила!

Вот те раз! Как так? Что за хозяйка такая? Вроде и замужем была. Ну ладно! Я дальше дурными вопросами себе голову забивать не стал, рукава закатал и самостоятельно к кухне приступил.

Мясо быстренько разделал, костомаху в кастрюлю определил, водой холодной залил, посолил, луковицу неочищенную туда же, и на огонь. Пусть варится. Мякоть отбил, специями натер, в сбитые яйца мокнул и в сухарях вывалял. На противень масла растительного капнул, раскалил, и отбивные до золотистого довел. Так, чтобы не пересушить, чтобы сочные и хрустящие.

Пока косточка варилась и бульон поспевал, я овощи почистил: свеколку нашинковал, морковочку, перец сладкий, лучок; на сковороду все кинул и на масле сливочным припустил. Как потушилось все, я туда помидорчика штуки три, раза два перемешал и со сковороды все это в бульон сгреб. Сразу запах по квартире пошел, чувствуется, что борщ готовится. Подождал, пока все вскипело, картошечки добавил, капустку свежую, корень петрушечки, перчик красный жгучий, лаврушечку – и на медленный огонь, пусть доходит.

Пока я кулинарией занимался, пока все это булькало и шкварчало, краля сидела на подоконнике, нога на ногу, курила и с интересом за мной наблюдала. Мне показалось, что аж возбудилась вся. А когда видно стало, что еда скоро совсем готова будет, начала подругам по телефону звякать и в гости приглашать. Ну ладно, она хозяйка: кого хочет – того и приглашает. Только зачем сейчас? Могли бы просто, по-домашнему посидеть, пообедать, а после может еще чего…

Проходит минут двадцать, брень-брень – подруги на пороге. Ладно, проходите, раздевайтесь, гостями будете. Одна, рыжая такая, Татьяной звали, носом повела и заулыбалась вся:

– Вкусно как у вас пахнет! Чего такого готовите?

– А ничего, чего умеем, то и готовим. Проходите, присаживайтесь.

Подруги в кухню зашли, за столом располагаются, тихонько промеж себя о чем-то шушукаются. А мне некогда за ихними разговорами следить – кушать готово, надо на стол накрывать.

Борщец  к тому времени протомился и совсем готов. Я его  по тарелкам распределил, в каждую чесночку толченого с салом, для остроты вкуса, и по ложке сметаны. А сверху, чтоб уж совсем добить, чуть черным молотым перчиком притрусил и щепотку свежей зелени бросил. К борщу – хлеб свежий, «Бородинский» и, само собой, по рюмашке. Ну, будем…

Ко второй рюмке мы с борщом закончили и за отбивные взялись. Чтобы не переедать, я подал их с листьями салата, зеленым луком и свежими помидорами. Извинился, что без гарнира, думал, обидятся. Какие обиды! Уплетали все приготовленное за обе щеки. Забыли про все: про умеренность в еде, про диеты разные, про то, что фигуру блюсти надо. Трескали – будь здоров. Подчистую все подмели.

После обеда посидели мы еще маленько, часика два, о том, о сем поговорили, потом я домой засобирался. Пора было шмотки паковать и в Сургут лететь. Тут вся компания вызвалась меня провожать. И проводили.

В аэропорту прощались душевно, Настя даже всплакнула.

– Не летел бы ты в свой Сургут, остался бы еще немного. Знаешь, у меня и деньги, и квартира, и машина есть.  Мы бы с тобой классно время провели. А надоест в Москве – за границу махнем. Хочешь,  на Ямайку слетаем?

– Не,– говорю,– мне домой надо. Хоть и не ждет меня никто, а тянет. Хорошо у нас, просторно. Народу поменьше, и толчеи такой нет. Полечу я…

***

Пока самолет на полосу выруливал, еще на душе тоскливо было и сомнения доставали. Анастасия вроде ничего, а вдруг бы срослось? Может, надо было остаться? Может, упустил я чего? А когда взлетели – успокоился. И в Москве хорошо, и на Ямайке интересно. Там, наверное, тепло, и мухи не кусают. А все же, у нас лучше. В городе – как в городе, а вот в тайге... Где-нибудь в самой глухомани, где только лес и река, и вокруг совсем никого. И тишина!

Да и не наемся я в жизни яичницей и сардельками. Мне домашнего хочется, хоть бы и борща.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Tue, 02 Jan 2018 17:37:54 +0000
Соломончик http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/202-solomonchik http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/202-solomonchik

music 

Здравствуй Танечка Панина! Ты первый читатель, и у тебя свежий взгляд.  
Спасибо за замечания. Ты абсолютно права и я послушался:  
поправил начало, убрал в середине и изменил окончание. 
(Замечаешь, я специально не говорю, что «изменил конец»).
Теперь рассказ может называться произведением, и он стал лучше. 
Мне так кажется. Может быть, его даже кто-то напечатает, и он доставит читателям удовольствие.

Я хочу рассказать эту историю, потому что сегодня у меня день рождения.

Только не портите себе настроение!

Я сказал это не для того, чтобы вы сломя голову бежали в магазин, и на последние деньги покупали цветы и подарки.

Наоборот.

Теперь, на свои именины, я сам хочу сделать презент.

Я хочу подарить рассказ.

И посвятить его тем, кто меня знает, помнит и, может быть, даже любит.

 

***

Соломон Эфроимович Амчиславский говорил, что он поляк.

Какой из него поляк, можно было даже и не сомневаться, но ему так надо.

Поляком Соломончик стал тогда, когда сильно расстроился, у него открылся геморрой и он попал в больницу.

–Там его лечит сам профессор Киршенблат,– говорила соседям тетя Роза.– Это все от нервов! Бедняжка, ему всего двадцать пять, и у него такая тяжелая болезнь. Шо это за болезнь – я таки знаю, и можете мне больше ничего не рассказывать.

Поляком Соломончика сделал Раввин. Он навестил больного в палате, этот старый мудрый Ребе, и он ему сказал:

–Мы будем вам делать проход!

–Не надо, - взмолился Соломончик, - мне уже легче. Может это не геморрой? Может, это просто дизентерия?

–Юноша, вы меня не так поняли,– Ребе похлопал побледневшего Соломончика по щеке,– пейте бульон и успокойте свои нервы. А проход мы вам таки сделаем.

В субботу равин обратился к присутствующим:

–Вы все знаете Соломона Амчиславского. Я его слушал, и у него есть талант. Но ему не дает жить еврейский вопрос. И я решил, что надо сделать ему в жизни проход. Потому, с завтрашнего дня Соломончик будет поляк.

 

***

Кто не знает, могу рассказать. Соломончик музыкант, и всю свою жизнь играет на скрипке.

Он, конечно, не Ойстрах, но играет, как мне кажется, не хуже.

Правда, я никогда не слышал Ойстраха, и не знаю, играет ли тот «Хава-нагилу» и «Семь сорок», но так, как исполняет их Соломончик, не сможет сделать ни один маэстро. За такое исполнение надо сразу давать большую премию и медаль.

Так вот, Соломончик скрипач и маэстро.

У него сборный ансамбль, и этот ансамбль играет где надо: на свадьбах, похоронах, на днях рождения, юбилеях, разных вечеринках и прочих торжествах.

Главное, чтобы платили.

Раньше, раз или два в году Соломончик играл бесплатно.

Это случалось тогда, когда в областной филармонии устраивали смотры самодеятельности.

Со смотрами, правда, всегда были сложности: персонально там слушали только вокалистов, музыкантам же надо было иметь ансамбль.

И Соломончик собирал таких же, как он «поляков», и тогда они «выступали».

Мундык Шумовский тоже поляк.

Или, еврей?

Нет, все-таки поляк. Ай, я уже запутался!

Поляк, еврей – какая разница?

В тридцать девятом году, когда Буковину присоединяли к СССР, отец Мундыка убежал вместе с сыном в Польшу.

После войны вернулся, еще раз женился, и прожил в Черновцах всю оставшуюся жизнь.

И об этой жизни отец Мундыка жалел до смерти.

То ли оттого, что вернулся, то ли оттого, что второй раз женился – не знаю, и придумывать не буду.

Просто я к тому, чтобы было понятно, почему Мундык Шумовский поляк.

Соломончик и Мундык выступали вместе. Соломончик – скрипка, Мундык – аккордеон.

Были еще Йося и Изя.

Йося, молодой стройный черноволосый красавец, с тонкими, музыкальными пальцами – он был кларнет, а Изя, в очках минус семь, играл гитару.

И еще был ударник.

Но этот невзрачный барабанщик, маленький и мыршавый, ударял вяло, и его никто не запомнил.

Тогда у них был сильный ансамбль.

Когда на смотрах они играли «местный колорит» или «историческое», мужская часть жюри пускала слезу, а у женщин случалась истерика, и их отпаивали газировкой с сиропом.

Но в жюри была одна женщина, которую выступление за живое не трогало.

Это Октябрина Иосифовна от горкома.

Она была кем-то по «агитации и пропаганде», и она не плакала. Вообще и ни при каких обстоятельствах.

Даже тогда, когда в последний путь провожали очередного товарища по партии, и там она даже не морщилась.

Октябрина Иосифовна не любила «национальный колорит», не понимала «историческую тему», и никогда не подпевала «народное».

Кажется, она не любила музыку (как, впрочем, и все остальное), тем не менее, Октябрина Иосифовна была в жюри.

Для Соломончика и его ансамбля это было плохо.

Каждый раз, по окончании выступления она кривила губы, вдавливала в пепельницу свой «Беломор», и ставила минус.

Из-за этого минуса, будь он неладен, Соломончик и его ансамбль так и не имели первое место.

И, даже, второе.

Никогда. И нечего тут кивать на «еврейский вопрос».

 

***

Как-то, кажется, в каком-то восемьдесят пятом году, Соломон Амчиславский прохаживался по Черновцах.

Тот год первое сентября выпадало на воскресенье, и так вышло, что в это воскресенье у Соломончика получился выходной.

Оказалось, что в этот день никто не женился так, чтобы ему надо было играть музыку; никто не праздновал именины и, слава Богу, кажется, никто не умер.

Нет, может, все было совсем не так, может даже наоборот, и в этот день у кого-то было счастье, или случилось горе, но Соломончик про это ничего не знал, и потому не работал.

На этот выходной, и на последующие дни у Соломончика были большие надежды.

Жена в субботу утром уехала к сестре в Жмеринку, и у него впереди еще целых пять, а если повезет, и с Цылей опять что-нибудь случится, (шоб она была здорова), то может и больше спокойных дней.

Вот такой выходной имел Соломончик осенью восемьдесят пятого года, а осень, надо сказать, играла в его душе отдельную скрипку.

Где-то с тринадцати лет, каждую осень, Соломончик регулярно влюблялся.

Обычно это происходило почему-то в сентябре, а не в марте – апреле, или даже в мае, как у всех нормальных людей.

Любовь всегда была бурной, но не долгой, к Новому году эмоции ложились спать, чтобы опять проснуться в положенное им время.

Кроме того, когда наступала осень, когда все торопились жениться или умирать, у Соломончика получалось много работы.

А, много работы – есть деньги (хотя, это утверждение более чем спорно), и Соломончик мог позволить себе чувства.

Тем более что в сентябре у него был день рождения, а влюблялся Соломончик (в целях экономии) исключительно на своих именинах.

Надо учитывать и то, что всякое состояние влюбленности это не только нервы и желания.

Молоденьким барышням, особенно симпатичным, одного внимания мало.

Надо, чтобы оно, это внимание, ощущалось не столько телесно, сколько материально, и чем симпатичнее барышня, тем большую цену она себе малюет на бирке.

И с этим ничего не поделаешь. Так что, хочешь влюбляться – имей деньги.

Конечно, любовь это таки большое дело, и ее надо уважать.

Но, любовь это гормоны, а женитьба – это совсем другое.

Вот вашему балбесу, например, надоело ждать, когда вы соберетесь в гости или в кино, и на пару часов освободите помещение.

Или дочь пухнет на глазах, ведрами поедает солености, и от мяса ее, видите ли, мутит.

Скоро соседи, а потом и все остальные начинают подозревать, что девочка в интересном положении, и тут надо что-то делать!

А, что?

Либо спустить все на тормозах, пусть все будет, как будет, поплакать и смириться, как делают все нормальные родители.

Или брать ситуацию под контроль: уговаривать, дожимать, бить по мордам, или, в конце – концов, решать за аборт – как это делают умные мамы и папы.

Все равно, это хлопотно, и сильно затратно, не говоря уже о гинекологах.

(Вот на кого надо учиться в наше время. Эти, как бы сказать иначе …. дерут втридорога, а по блату еще больше, и нет никакой гарантии, что впоследствии все останется втайне, и люди на улице не будут показывать на вас пальцем).

Чтобы избежать таких сюрпризов, хорошие родители задолго до того, сами подыскивают своему чаду пару, обо всем договариваются «на берегу», и это сразу снимает все проблемы.

Нет, в таком деле как женитьба все надо считать.

В общем, в сентябре, когда Соломончику исполнилось двадцать, его женили на Цыле, несмотря на то, что девушка была старше и выше своего жениха на целую голову.

И все очень хорошо.

Отпраздновали сразу и свадьбу, и именины, и все остались довольны.

Все, кроме Соломончика.

Ему казалось, что свадьбу надо было делать не на его день рождения, тогда был бы еще один комплект подарков.

–Моня!* О каких подарках ты тут говоришь?– мама Соломончика сделала большие глаза.– Ты не видел, шо тебе принесли на свадьбу? И сколько было пустых конвертов? Ты шо, не знаешь, что теперь дарят? И куда потом это все девать?

Мончик, слушай сюда внимательно. Ты знаешь, мы уважаемые люди, и нам в жизни таки шо-то дарили. Возьми у бабушки ключ и посмотри в кладовке. Посмотри, сколько там этого барахла! Это все никуда не принимают и его невозможно продать! Даже Нюма не берется это делать, а у него, ты знаешь, везде блат. Так шо не выдумывай себе головную боль! И скажи Цилечке, чтобы она не нервничала тоже. У нее может быть выкидыш!

– ?

– Моня, шо ты придуриваешься? Мы разве тебе не говорили, что Цыля беременна? Уже на четвертом месяце! Нет? Моня не психуй, какая разница от кого? Успокойся, нервы тебе еще понадобятся! И никого не надо калечить, мы уже обо всем договорились.

Ах, Цыля, Цыля!

Воспоминания тех лет до сих пор держали Соломончика за сердце, и еще за кое что.

Цыля тогда была совершенно другое, чем то, что есть сейчас.

Тогда она была румяным созданием, понимающим музыку – она заканчивала во Львове консерваторию, и подавала надежды.

И какое кому дело до того, что Цыля старше Соломончика на целых пять с половиной лет.

И причем тут возраст, если ночами, она шептала Соломончику такие слова, от которых что-то делалось в сердце, и даже беременная – такое вытворяла!

Но все это было тогда, и коротко.

Все проходит.

Характер Цыли, (я уже не говорю о ее запросах и фигуре), после свадьбы сильно изменились и, мягко говоря, не в лучшую сторону. Но, поправить это, ни тогда, ни потом, было уже невозможно (хотя… кто знает?..)

Ладно, не будем о грустном, и вернемся в тот сентябрьский вечер, когда Соломончик прохаживался по Черновцах.

У погоды в тот вечер наблюдалось настроение.

Нагретые за день фасады, натруженные мостовые, чугунные ограды и даже вонючий асфальт давали ощущение юга.

Легкий ветерок крался по городу, нежно трепал государственный флаг на ратуше, девичий виноград на заборах, и выстиранное белье на балконах.

Он ласкал клумбы на площадях, бережно шевелил шторы в открытых окнах, и он давал городу кислород.

А фонтаны добавляли в него свежесть.

Вы помните, в Черновцах были фонтаны!

И не один или два.

Их было больше, почти на каждой площади, и они были красивыми, потому что архитекторы их проектировали специально.

В тот вечер астры и хризантемы благоухали, как никогда, ночная фиалка кружила голову молодежи и делала ностальгию старикам, а звезды на небе сверкали так, будто их гранили в самом Амстердаме.

Вывески магазинов, ресторанов, различных учреждений, контор и даже бань, горели неоном.

Ночью этот, модный тогда неон, делал город совершенно другим.

Убогие днем витрины с муляжами фруктов и колбас, вечером давали ощущение изобилия, одежда на манекенах казалась «…из Парижа», а гипсовая лепнина на облупившихся фасадах – чистейший мрамор.

Этот ровный молочный свет, от которого светились синим джинсовая ткань и нейлоновые рубашки, изумительно подчеркивал стройность женских ножек; в нем юноши выглядели мужчинами, а мужчины наоборот.

При таком освещении все смотрелось красиво и богато.

В общем, так как надо.

Такие Черновцы нравились всем.

В такие вечера Черновцы, как в те давнишние времена, становились настоящим европейским городом, никак не хуже Вены или Парижа.

–Ну, шо из того, что Черновцы меньше размером и не имеют эту железную вышку?– говорила тетя Роза.– Подумаешь!

Знаменитая тетя Роза! Он жила напротив рынка, что на Заньковецкой, и она не любила французов.

–Они придумали себе революцию, и эта революция сделала бардак во всем мире! Они испортили всем жизнь! А этот Наполеон со своей вонючей Жозефиной? Шо про него можно говорить? Хорошо, что он покойник, а то, я бы про него сказала!

Соломончик прожил по соседству с Розой двадцать пять лет.

За это время Соломончик перестал писать под себя, вырос, и начал бриться; потом, Соломончик женился, и у него родилась двойня, потом…

Было еще много разного потом, а Роза оставалась все такой же – большой, седой, и горластой.

Время на нее не действовало.

–Шо они так выпендриваются, твои французы!– Кричала Роза Моисею Борисовичу с балкона второго этажа.– Они забыли, кто ее придумал, эту вышку? И кто ее построил за свои деньги? И причем здесь Париж? Если бы тогда, эта паршивая выставка, была в Черновцах, где бы вы думали она стояла? И где тогда был бы Париж?

Все знали, что старый холостяк Моисей Борисович всю жизнь мечтает о Париже, а в его прихожей и даже сортире, стены заклеены вырезками из журналов с голыми француженками.

Но что он мог ответить?

Он не мог ничего сказать поперек и отстоять свою мечту, потому что про Париж говорила Роза, которую знают все.

И Моисей Борисович только грустно качал головой из стороны в сторону.

–Шо ты себе молчишь, старый развратник!– Кричала Роза,– ты же за них, я знаю! Эти худющие шлендры приходят к тебе по ночам во сне, и каждое утро ты выглядишь, как блудливый кобель! Шо они с тобой делают, хотела бы я знать? Приходи сегодня ко мне, и покажи, чему они тебя научили! Может, я шо-то упустила в этой жизни?

Когда вконец сконфуженный Моисей Борисович мелкими шажками скрывался за своей дверью, Роза завершала тему:

–Да шо они знают, эти неблагодарные французы. Они даже не догадываются, что этот знаменитый Эйфель числится в родне у половины черновицких евреев!

Так про Черновцы говорила Роза, и так рассказывали те, кому удалось не картинке увидеть этот Париж.

По выходным в Черновцах, на улице имени Ольги Кобылянской был променад.

Настоящий, где можно было и себя показать и на других посмотреть.

На променад выходили как на парад, на променад надевалось все лучшее, что в те годы можно было достать, пошить, или получить посылкой из-за заграницы.

В субботу и воскресенье, ближе к семи вечера, по улице неспешно прогуливались роскошные костюмы в полоску, и панбархатные с декольте платья, из-под подола которых, будто нечаянно, проглядывали кружева ручной работы.

И все это в желтых, настоящей телячьей кожи ботинках, и высоких, тонких каблучках.

Широкополые шляпы, кремовые макинтоши, и даже шубы, которые для этого климата совершенно немыслимы, важно и степенно дефилировали серединой променада, останавливаясь на коротко перекинуться парой фраз со знакомыми и друзьями.

Тогда на Кобылянской собиралась исключительная публика.

Все, кто в этой жизни хоть что-нибудь значил и имел, почитали своим долгом сделать моцион по Кобылянской.

Заведующие баз и отдельных магазинов, руководящие работники общепита, доценты, и даже профессора, завидев друг друга, еще издали начинали раскланиваться, женщины делали улыбку и кивали прической, мужчины с достоинством приподымали шляпы.

Потом, в девяностые годы, все это куда-то делось.

И я даже знаю куда.

Когда все уехали в Израиль променад опустел.

Нет, он не опустел буквально, с гор спустились гуцулы, а с юга пришли молдаване.

И такое впечатление, что молдаване пришли все.

Теперь по Кобылянской женские ножки гуляли в мужских, на низком ходу сапогах, а розовый и ядовито-зеленый мохер вытеснил панбархат.

Опять в моду вошло серебро, только теперь в нем сверкали немыслимой величины изумруды и рубины из натурального стекла.

И на всех была болонья, и этот электрический кримплен.

А тогда, в Черновцах, гуляла настоящая европа и, мне кажется, наша европа была даже лучше той.

В той люди пресытились и перестали удивляться.

Даже нераспущенные женщины могли свободно курить, одеваться так, как им хочется, и это никого не шокировало.

Оказывается сильно укороченное снизу, и столько же углубленное на груди, вызывало у окружающих только положительные эмоции.

И, совсем уже немыслимо, но у них можно было громким смехом нарушать общественный порядок, слушать любую музыку, и под нее даже танцевать.

Нет, у нас было иначе.

Мы знали толк в культуре. У нас на всякое якое, тут же появлялся милиционер, дружинник, или комсомолец с повязкой.

И попробовал бы кто-то нарушить нравственность – профсоюзы и партийные бюро быстренько ставили все на места.

Соломончику Черновцы нравились.

Он обожал этот город, с его узкими, мощеными улицами, фресками на фасадах и мозаикой на черепичных крышах.

Он обожал, небольшие, но такие уютные площади и скверы, кованные с бронзой балконы, обожал парк Калинина, где на скамейках нахально целовалась такая беспардонная нынешняя молодежь.

В тот вечер, сдвинув шляпу на затылок и насвистывая что-то совсем легкомысленное Соломончик, раскланиваясь с многочисленными знакомыми и даже незнакомыми людьми, прогулялся по променаду.

За свою жизнь он сыграл так много свадеб, крестин и похорон, что Соломончика в Черновцах знала самая последняя собака, не считая людей.

С Кобылянской, через площадь с памятником Ленину, он прошелся на Театралку, с ее знамениты театром (таких в мире, говорят, еще два – в Одессе и Вене), и направился к бывшей синагоге, теперь она называлась кинотеатр «Жовтень».

Когда-то Соломончик подрабатывал в этом кинотеатре, играл перед началом сеанса, его тут помнили и запускали в помещение бесплатно.

Нет, Соломончик не смотрел фильмы, в кино Соломончик отдыхал.

Он устраивался в опустевшем фойе на откидном, обтянутым потертым красным плюшем кресле, и думал о чем-то своем.

Может, он думал о Боге?

Может быть, потому что, Соломончик бывал в этом помещении тогда, когда оно еще было синагогой.

Но сегодня поговорить с Богом не получилось.

Перед кинотеатром, на круглой тумбе для афиш красовалось молодое красивое славянское лицо, и крупно, по всему полю: «Проездом за границу, Только один раз, В «Доме офицеров», Известнейший аккордеонист Владимир Ковтун!»

Кто такой Ковтун, и что такое он может играть – Соломончик не знал.

Но, поскольку был сентябрь и выходной – на концерт неизвестного ему Ковтуна он таки пошел.

Сидел Соломончик не в первых рядах, и даже не посередине.

Соломончик сидел по контрамарке в проходе, на приставном стуле.

Сидел, и слушал, и перед глазами проходила вся его жизнь.

Потому что, аккордеон не играл музыку.

Нет.

Аккордеон разговаривал.

И разговаривал так, как говорит мама с ребенком, которому пять лет и у которого случилась трагедия.

И Соломончик, первый раз за всю свою долгую жизнь, заплакал от музыки.

А, от чего бы ему еще плакать?

Кажется, больше и не от чего!

Ну, разве что, вспомнилась ему молодость и Мундык Шумовский, который все равно потом уехал в Польшу, и больше они так и не виделись.

Или Изя и Иося, которые уже лет двадцать, как мигрировали на Землю Обетованную и вестей от них так и не приходило.

А, может, ему припомнилось то время, когда Цыля шептала ему на ухо такие разные слова, и он был на седьмом небе?

Не знаю, может быть.

И виной всему был этот молодой Ковтун, который своим аккордеоном делал что-то такое, от чего надо было плакать, даже когда он играл веселое.

 

***

Может, я никогда и не вспомнил бы эту историю, и не рассказал ее в свой день рождения.

Может быть!

Потому что, уже более четверти века живу совсем в другом краю, и в Черновцах появляюсь редко.

И бывая в родных местах, ловлю себя на мысли о том, что отмечаю не перемены прошедшие за эти годы, а ищу то, что сохранилось нетронутым, таким, каким оно было в период моей юности.

И дома, и люди.

К сожалению, такого все меньше, и меньше.

А тут еще, недавно, совершенно случайно, мне довелось встретить живого Соломончика.

Это случилось в Израиле, куда я ездил на экскурсию.

В Хайфе, при выходе из порта, маячила знакомая фигура с поднятым вверх левым плечом.

–Здравствуйте Соломон Эфроимович!– Окликнул я, особо не надеясь на то, что это все-таки Соломончик.

Это был он.

Несмотря на жару, на нем был темный костюм, из-под сдвинутой на затылок все той же, старенькой, темно-синей фетровой шляпы торчали реденькие седые кудряшки.

Он оглянулся, разыскивая глазами окликнувшего, долго тряс мне руку, пристально вглядываясь в лицо:

–Я вас не помню, молодой человек. Откуда, интересно, ви меня знаете?

–Я из Черновцов, и вы мне играли день рождения. Тогда я был студент.

–Ви что, из Черновицых?– в глазах Соломончика появился интерес.– И давно оттуда?

–Года два…

–И шо, как там теперь? Говорят, там независимость и перемены?

–В общем – да. Там теперь Кишинев.

–?

Лицо Соломончика сделало удивление.

Потом он улыбнулся.

– А, до меня дошло! Я, кажется, понял шо вы мне имели сказать! Ну, что ж, все меняется,– он покачал головой.– А ви знаете, я все еще играю музыку,– видно было, что Соломончику хочется поговорить,– хотя болит плечо и сводит пальцы, у меня таки неплохо выходит! Если есть возможность заработать пару шекелей – почему бы и нет? Как вы думаете?

–Конечно,– я кивнул головой и посмотрел на часы.

Из автобуса уже махали, торопили на посадку.

–Ви торопитесь? Ах, сейчас все куда-то торопятся. Ну, что же, идите. Я только хочу спросить – зачем ви сюда? Ви же, похоже, не еврей. Шо ви там у себя натворили?

–Я в Иерусалим и Вифлеем. По святым местам…

–А, это хорошо. Хорошо, что вы помните своего Бога, и решили его навестить. Идите,– Соломончик протянул на прощанье сухонькую руку,– и пусть ваша дорога будет ровной.

На входе в автобус я оглянулся.

Соломончик не смотрел мне вслед, Соломончик стоял на том же месте, где я его оставил и прикладывал платочек к глазам.

Наверное, в глаз попала соринка.

 

***

Даже если вам не повезло, и вы не родились и не жили в таком городе, как Черновцы; если ваш организм не потерял нюх, слух и все остальное; если вы уже взрослый порядочный человек и окончательно не утратили ощущение времени – сделайте остановку и устройте себе вечер.

И вовсе не обязательно, чтобы он состоялся непременно в роскошном особняке с диванами из кожи, мраморным камином, и бронзовыми часами с боем.

Даже если всего этого нет и, никогда не будет, все равно, зажгите свечу, налейте себе хорошего вина, и включите музыку.

Иногда я так делаю.

Когда уходит на покой день и уже близится к ночи вечер, когда засыпают жена и беспокойные дети, я устраиваюсь поуютнее в гостиной, тихонечко ставлю аккордеон Ковтуна, и думаю о своей жизни.

Ее надо вспоминать, эту жизнь, какая бы она ни была, особенно если она уже долгая, такая, когда лица близких и родных уже нечетко и смутно; список в церкви за здравие все короче, а за упокой все длиннее.

И ничего страшного, если воспоминания о прошлом немножечко расстроят ваши нервы, и нечаянная слеза капнет в бокал с вином.

Прав Соломончик, когда говорил, что все меняется. Но, мне бы хотелось, чтобы все происходило не так скоро.

 

*Вообще-то, Моня – сокращенное от Моисей, но у Амчиславских по этому поводу было свое мнение.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Tue, 26 Dec 2017 17:44:37 +0000
Коропы http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/176-koropy http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/176-koropy

kikkimora

В низине, среди пологих холмов, блеснула голубизной вода. Дуплистые вербы и плакучие ивы венком обложившие берега ставка, колыхались волнами под легким ветерком, свечки камыша пускали пух, и он, будто легкий туман, ложился на воду.

Хотя воды-то, собственно, и видно не было. Почти всю поверхность ставка зеленым ковром покрывала ряска, и только на середине

светились синевой чистые окна.

С первого взгляда видно было, что ставку этому, может, лет сто, или больше, и люди не наведывались сюда очень давно. Древняя гать, перегородившая протекавший тут когда-то ручей, буйно поросла бурьяном, ежевикой и крапивой. В этих зарослях совсем затерялись составленные из дубовых досок шлюзы, вода тихо и незаметно сочилась через подгнившие доски, уходила в поросший тальником луг. Настоящая нетронутая красота.

 

Солнышко поднялось уже достаточно высоко, успело высушить утрешнюю росу и даже начало припекать. Остро пахло степными травами, пахло умиротворенностью, свежестью, и летом. В воздухе носились большие глазастые стрекозы, садились на наши плечи и головы, шелестели крыльями, передыхая перед следующим взлетом. Пиликали бесконечную свою музыку кузнечики, высоко в небе без устали пели жаворонки.

Когда, после двух часов ходьбы показалась вода, передние встрепенулись и прибавили шаг. Наконец-то! Только наш проводник Николай Петренко, в обиходе Мыкола, продолжал задумчиво и как-то лениво переставлять ноги. Скоро, взмокшие и распаренные от долгой дороги, мы добрались до разлапистой вербы, что пристроилась возле самой воды, скидали в траву вещи и упали в жидкой тени на привал.

–Ну вот, Николай Иванович,– сказал Василий Петрович, снимая соломенную шляпу и вытирая лысину,– сейчас передохнем и начнем рыбачить. Вы говорили, тут карп водится и линь?..

Василий Петрович, как человек ученый и интеллигентный, общался со всеми исключительно «на вы», и по имени-отчеству. Простой народ от такого обращения всегда настораживался, а дети даже пугались. Видимо, у людей в крови сидело, что после такого вступления ничего хорошего не жди. Про такие «чудачества» профессора я предупредил нашего проводника заранее, но все равно, Мыкола каждый раз вздрагивал. Не привык еще. Вот и сейчас – руки его дрогнули, и часть табака, что трамбовалась в самокрутку, просыпалась на землю. Мыкола досадливо поморщился, вынул из-за пазухи мешочек, достал из него еще порцию, добавил ровно столько, сколько просыпал, крепко прижал обрубком большого пальца и завернул в обрывок газеты.

–Не, не тут!– Мыкола послюнявил цигарку и смачно прикурил,– не дошли мы еще. Ставок, где рыбачить будем – за тем горбом!

–А, тут?– Не унимался профессор,– смотрите, какое место, лучше, кажется, и придумать нельзя! Хорошая тут рыба должна быть. Что скажете, Николай, может, не пойдем дальше?

–Нету тут рыбы. И никогда не было!– Мыкола презрительно скривился.– В этом болоте только лягушки да пиявки, зря время потеряем. Надо еще немного пройти, и там хороший ставок будет.

–Куда еще дальше, устали все. Признавайтесь, вы, насчет того, что здесь рыбы нет, приврали немного! А?

–Да шоб мне на месте провалиться!– Нахмурился Мыкола,– чего мне врать? Там, куда идем, точно большие коропы водятся. Здоровые, как поросята. Как зацепятся на донку – человека в воду затягивают. А тут, болото одно. Тут, разве кикимору поймать можно… тьфу ты, нечистая сила!

Николай сплюнул через плечо и перекрестился.

–Ну, вы и врать, Николай! Какая кикимора?– Василий Петрович все еще не мог отдышаться, и оттого говорил отрывисто и умно.– Нет на свете ни водяных, ни кикимор. Выдумки все это. Наукой доказано!

–Я не знаю, про шо вы говорите, не образованные мы, но она здесь давно водится. Может, лет сто, а может, тысчу. Хиба я знаю? Еще батько мой, когда парубкував тут ее видел. Если бы кикимора его тогда не отпустила, может, и не было бы меня на свете!

Николай немного помолчал и, вдруг, выпалил:

–А вы, если не верите, то заночуйте здесь разочек. Може, и явится она к вам. Только навряд, она москалей не любит.

У Николая, слово «москаль», к русским не имело никакого отношения. Москалями он называл людей ученых, коммунистов и всех тех, кто занимал хоть маленький, но руководящий пост.

Чтобы разрядить обстановку, я решил вмешаться:

–Перестань злиться, Мыкола, такое совсем на тебя не похоже. Ты бы лучше рассказал нам про кикимору. Василий Петрович хоть и профессор, а никогда с этим не встречался, оттого и не верит. А ты расскажешь, может, мнение свое он переменит, да и науке польза будет.

Все еще сердитый, Мыкола немного подумал и махнул рукой:

–Ладно уж, расскажу. Потом, за вечерей. Только знайте, мне для разговору треба трошки выпить, шоб язык не брехав.

На том и порешили. Мы перешли еще один бугор, и за ним, и правда, оказался большой и красивый ставок.

 

Вся суета, связанная с приготовлениями к рыбалке, много времени не заняла. Скоро сварена мамалыга,*** на которую так охотно клюют те самые, здоровенные коропы, коробочки с выползками заботливо переложены влажной травой и укрыты в тени. Уже заряжены удочки, и гусиные поплавки подняли свои головы среди ряски; тихонько позвякивают на ветру прицепленные к донкам колокольчики.

Рыбалка задалась. До полудня поймано было парочку серьезных карпов, штук пять золотых линей и десятка полтора лещей. В теплой воде, в жару, даже в большом садке, рыба не хранится, потому усыпляли и чистили ее сразу. Этим охотно занимался Василий Петрович, делал все легко и красиво, мурлыкая при этом себе под нос что-то из Вертинского. Чищеную рыбу присаливали, перекладывали мокрой крапивой и складывали в сплетенные из лозы кошели.

Обедали под старой вербой. Мыкола завел примус и жарил леща. Вывалянный в муке и сухарях, лещ шкварчал на сковороде, кожа на нем пузырилась, а плавники и хвост становились хрусткими. Жареного складывали горкой в большую миску и прикрывали крышкой, чтобы муха не садилась. Отдельно, в чеплажке, натолкли молодого чеснока, сбрызнули его уксусом и залили теплой водичкой. К лещу, вместо хлеба, сварили мамалыгу, десяток яиц, порезали помидоры, и накрошили в миску брынзу.

Василий Петрович достал прикопанную возле воды трехлитровую банку, в которой дожидалась своего часа домашняя, выгнанная из обойной муки самогонка, разлил ее по чаркам. Я взял в одну руку чарку, в другую горячую еще мамалыгу, одним духом перекинул домашнюю в горло, замер и подождал. Сейчас же в желудке зажглось. Самогонка оказалась не холодной и не теплой, пилась легко и давала вкус хлеба. Макнул мамалыгу в брынзу, слегка прижал, чтобы прилепилось ее много, и откусил большой кусок. Затем обеими руками бережно достал кусок золотистого, с румяной корочкой леща, сбрызнул его чесночком и отправил следом. Ах, как хорошо! И тут я вспомнил, что читал у Булгакова, будто закусывать надо непременно горячим, и подивился, насколько это верно подмечено. Жизненно!

Обед пришелся как раз на полдень, солнце стояло в зените, все кругом плавилось от жары, и рыба клевать перестала. Разомлевшие от солнца и вкусной еды, мы по очереди бегали в ставок купаться и, распугивая любопытных лягушек, подолгу плескались в прохладной воде. Мыкола засобирался обратно в село. Он решил отнести домой рыбу, так как боялся, что она испортится, заодно выполнить все наши заказы.

 

Натруженное за день солнце медленно закатилось за холмы, и подкрался вечер. В высоком, чистом и темном небе красновато зажглась Венера, засветился Млечный путь, Медведицы, казалось, удивленно уставились на засыпающую землю. Пойманные после обеда коропы лениво плюхались в садке, шумно квакали лягушки, в камышах шарудели, устраиваясь на ночь, утки. Роса еще не выпала, нагретая за день земля нежно ласкала босые ноги. Сооруженный из веток ивы шалаш, укрытый свежескошенной травой, издавал терпкий запах полыни, мяты и чабреца. На ровном жару углей доходила до кондиции каша. Уже выпито по чарке, и все ждут горячего.

Василий Петрович в который раз подскочил к костру и сунул нос в казан.

–Ну, давайте еще по одной и приступим! Наверное, уже готово?– В голосе профессора звучали жалобные нотки.– Сколько можно терпеть! Это же форменное издевательство над народом!

Действительно, было от чего сходить с ума. Кашу готовил, как всегда, Мыкола, по только одному ему известному рецепту, готовил так, как не умел никто в мире. Само собой, каша заправлялась салом, луком, и еще какими-то травами, всегда получалась до одури душистой и вкусной.

Пока принимали еще по чарочке, Мыкола снял с костра казан, выставил его на середину и открыл крышку. Ох, и пахнуло же оттуда! Так пахнуло, что у меня аж сердце зашлось. Господи, до чего же я люблю такую еду! Так поесть, чтобы вкус ее, и запах, на всю жизнь запомнились!

Вечеряли мы в тот раз долго, смакуючи. Каша шла с теплым еще, хрустящим свежевыпеченным хлебом и домашним кислым молоком, которые Мыкола принес по нашему заказу из деревни. Когда в казане стало так чисто, будто и не варилось там ничего, мы облизали ложки, закурили и приготовились слушать «рассказ про кикимору».

Что Мыкола рассказывал, я уже отчетливо не помню. После вкуснейшей каши желудок потяжелел, голова стала плохо воспринимать, и предательски падала на грудь. Я забрался в шалаш, умостился и скоро уснул.

 

Рыбачить мы поднялись раненько утром, когда еще петух не кукарекает. Каждый занимался своим делом, и на разные разговоры времени не было. Только, когда засобирались завтракать, я заметил, что Василий Петрович был, как бы, сам не свой.

Какой-то задумчивый и вроде недовольный, хотя рыба клевала у него как никогда. Я даже удивился.

–Петрович, что случилось? Не захворал ли ты?

Профессор только отмахнулся и принялся тащить очередного карпа.

Что-то тут было не так! Я тихонько отозвал Мыколу в сторонку и насел на него:

–Признавайся, чего такого ты вчера наплел? Профессор, вон какой!..

–А, ничего. Я рассказал про кикимору, а ваш профессор все одно не поверил, и ходил к тому ставку ночевать. Вернулся только под утро.

Вот так дела.

–Василий Петрович!– Обратился я к профессору,– говорят, вы ночью на свидание ходили? И как, состоялось?

Профессор нахмурился и кивнул головой:

–Состоялось.

–И, что?

–Мистика какая-то! В голове не укладывается! Ну ее, эту чертовщину, пойдем–ка, лучше выпьем! Потом, как-нибудь расскажу.

 

Что случилось в ту ночь, я так и не узнал. Профессор помалкивал, уходил от темы, и на мои вопросы отвечал туманно. Только в рыбалке у Петровича все переменилось ровно до наоборот. Зима или лето, погода, непогода – всегда у него клевало, и всегда был он при хорошей рыбе. Может, и правда кикимора наколдовала?

короп карп (украинский)

парубокмолодой парень. Парубкував – период, когда молодые парни ищут невесту;

мамалыгакукурузная каша, на Украине и в Молдавии частенько подается вместо хлеба;

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Sun, 26 Nov 2017 17:11:46 +0000
Когда нет тяму... http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/163-kogda-net-tyamu http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/163-kogda-net-tyamu

kogda 2

Чаще всего после свадьбы случаются дети. Обычно это мальчики или девочки. Правда, в жизни бывает и так, что дети рождаются и до свадьбы, или вообще без нее.

Бывает, но тогда женитьба – это не праздник жизни.

Разве ж это правильно, когда папка и мамка, они же жених и невеста, тихо и незаметно просто регистрируются в ЗАГСе?

А все остальное когда?

Нет!

Свадьба должна быть у всех!

Настоящая!

Когда молодые «при параде»: она вся в белом и фате, он – в черном и галстуке. И перед этим обязательно должно быть настоящее сватовство: «…у вас – товар, у нас – купец…», с волнениями, переживаниями и хлопотами по предстоящему торжеству.

У каждого народа свои обычаи, всяк играет свадьбу по-своему.

И у всех это красиво.

Правда, про других я знаю мало, бывал редко и не запомнил, потому, я про свадьбу на Буковине.

 

***

Конец августа, пятница, четыре пополудни. Во дворе дома установлен большой, обтянутый армейским брезентом балаган.

Вход в него украшен еловыми ветками, на коньке огромный венок живых цветов.

Сейчас стенки балагана подвернуты кверху, видны крытые белыми клеенчатыми скатертями, длинные, буквой П столы.

По обеим сторонам от них лавки, застеленные разноцветными дорожками.

На столах, через равные промежутки, выставлена водка, вино, пиво, минеральная вода, тарелки с мясной нарезкой, хлебом, салатами и прочей кулинарией.

По количеству приглашенных – приборы: тарелка, ложка, вилка, и стограммовая стопка.

Гости за столами еще не сидят, сейчас вокруг балагана подготовительная суета, добровольные помощники помогают в сервировке, расставляют напитки,отгоняют ос и мух.

В тенечке, под грецким орехом, отдельно от всех, сидят  музыканты.

Они приехали к двенадцати, играли молодым марш Мендельсона в ЗАГСе, играли по дороге домой, теперь отдыхают.

Их уже покормили и разрешили выпить по порции горилки.

–Знаешь, наша музыка из Глинницы! Сухолотюки! Из первых в селе!– Похвасталась родственница жениха, которая была на несколько родственных колен ближе к нему, чем я.– Гоноровая будет свадьба!

Глинница и Шипинцы в Черновицкой области считаются цыганскими селами и в них, кажется, испокон веку, обитают одни музыканты.

Что ни хата, то семейный ансамбль.

Играют в таком ансамбле все, от мала, до велика, и искусство это передается из поколения в поколение.

Но, на все село, одна или две хаты выделяются своим изумительным мастерством.

О таких музыкантах ходят легенды, и всякий уважающий себя хозяин старается заполучить их на торжество в первую очередь.

Хотя сделать это весьма непросто. 

Потому, договариваться надо загодя, месяца за три, а иногда и за полгода вперед.

Под орехом для музыкантов оборудовано место отдыха: поставлены стол, стулья, в корыте охлаждается минеральная вода и квас.

Патлатый, седой маэстро, в вышитой рубашке, свободных штанах и стоптанных лаковых туфлях сидит на стуле, широко расставив ноги.

Его толстый живот переваливает через широкий с бляхами ремень, прикрывает скрипку, что лежит на коленях.

На круглом, с вислыми усами лице, легкий интерес к происходящему.

Аккордеонист и ударник сидят чуть поодаль, на простеленной, прямо на траву, дорожке, отмахиваются от надоедливых мух, вполголоса ведут неторопливый разговор.

Молоденький, еще безусый, веселый и любопытный цымбалист строит инструмент – легонько ударяет молоточками по струнам – пробует звук.

На нем отороченный серым каракулем кожушок, вышитая красным и черным рубашка, белые полотняные панталоны и постолы (гуцульские лапти).

На голове, в тон кожушку серого каракуля кучма (папаха). 

Кларнет – черный, с впалыми щеками и грустным взглядом цыган, курит папироску.

Темно-синяя широкополая шляпа кидает на лицо глубокую тень; малиновая рубаха, черный цивильный костюм и хромовые сапоги плотно облегают его худощавую фигуру.

Молодой, широкоплечий, высокий и красивый трубач присел за орехом, выпивает еще стопку горилки, бутылку которой он незаметно стащил из кладовки и заблаговременно припрятал в лопухах.

На его почти двухметровый рост и больше ста килограмм веса той дозы, что выставили утром хозяева явно недостаточно.

А труды ему предстоят большие, он играет на двух инструментах: на альте, и на тромбоне.

–Вуйку! Грайте марш! Гости идут!– Подлетел к музыкантам белобрысый пацан.

На пороге дома встали жених и невеста, за ними, торопливо выстраиваются родители.

В распахнутых настежь воротах показались гости.

Маэстро надел на голову капелюх, приладил под щеку скрипку, и кивнул партнерам.

Музыканты сделали стойку.

– Марш «Батько и Матка идут!»– и ударил смычком.

Встрепенулся молоденький цымбалист, запрыгали по струнам его молоточки: тын-тын-тын, рассыпались нежные звуки.

Скрипнул аккордеон, загнусавил кларнет, бум-ца – гупнул барабан.

Все это дало потрясающий ансамбль, мелодия расширилась, заиграла красками, и заполонила все вокруг.

 

***

Иван Мыколайчук, с которым мы оказались соседями по столу, в нашей родне точно не числился.

Я бы знал.

С виду обычный человек, в цивильном костюме, не гоношился и не делал из себя цацу, хоть и старше меня был лет на десять.

За столом мы сидели вместе, среди таких же дальних родственников (за столы рассаживают по ранжиру: близких родственников или важных гостей садят за основной стол, поближе к жениху и невесте, дальше – более отдаленная родня а, в конец стола вся остальная публика).

Застолья на свадьбах долгие, сошлись с Иваном мы быстро, и скоро весело пили горилку за здоровье молодых, как все кричали – горько, закусывали за обе щеки, и успевали делать комплименты соседкам по столу.

Единственно, что отличало Ивана от всех гостей, это то, как он реагировал музыку.

Как только звучали первые аккорды, он весь, как мне казалось, напрягался, и так слушал, будто и не существовало ничего вокруг.

А играли музыканты, надо сказать, сильно.

Так, что каждая мелодия брала за сердце, ноги сами начинали двигаться в такт, хотелось тут же вскочить и куда-то лететь.

 

***

Музыканты прохаживаются промеж пирующих, играют «до аппетиту».

Маэстро впереди, ведет на скрипке мелодию, кланяется направо и налево.

–Пане Майстер!– Моложавый гость, сосед от меня справа, громко, чтобы все слышали,– заграйте на скрипке так, шобы аж у грудях запалилось.  Десять рублей даю!

–Го-го!– загудел стол.

Маэстро наклонился к гостю, скрипочка под ухо заструила бархат...

У моложавого на глаза навернулась слеза. Поднялся, кинул маэстро десятку, утерся, поднял вверх чарку:

–Молодым слава!

–Слава!– Заревел круглый, как арбуз мужик.– Вивать!

–Слава! – Поддержали соседи по столу. – Будьмо!

Чернявая молодица, что сидит напротив меня, наклонилась к подружке:

–Ты посмотри! Такой красивый мужчинка, и при деньгах! Один на свадьбу пришел! Чего бы то?

– Или не женатый еще, или разведен. А, тебе что?

–Та, вот, думаю, чего это я так рано за своего замуж пошла? Черт попутав!

–Тебя не черт,– переходит на шепот подружка,– тебя твоя п…– хихикают.

 

***

–Наклонись, что-то тебе на ушко скажу,– крепкая молодящаяся разведенка незаметно щипает сидящего рядом сына и шипит ему на ухо:

–Смотри, дурню, как жениться надо. Мыкола какую девку взял!

–Какую? Девушка, как девушка. И не красавица, и фигура не та...

–Не красавица,– зло передразнивает сына,– зачем ей красота? Она же дочь председателя колхоза! За ней и хату дают, и машину, и всякого добра полно. Он теперь хоть и в примаках, зато, как в масле. Всем вам нос утер. А ты, на этой голодранке решил жениться. Подожди, попьет она еще нашей крови. Весь век голодным и в обносках будешь!

–Зато, я люблю ее!

–Любовь, любовь… Тьфу, ты, Господи! Все молодые такие дурные, или только мой?– Киснет женщина.

 

***

Первый стол подходит к концу часа три спустя.

Музыканты уже во дворе, во весь дух заиграли «до танцю».

Свадьба заволновалась.

Родня жениха, те, кто постарше и важные гости прекратили разговоры, повернулись к музыкантам, чтобы лучше было видеть и слышать.

Молодежь высыпала на поляну, начала танец.

Жених маялся, было видно, как ему хочется оказаться там, среди танцующих, но, пока нельзя.

Ах, как играют музыканты.

Как глубоко и проникновенно, до самого сердца достает скрипка, как нежно ласкают слух цымбалы, тревожит душу аккордеон.

Пар-ба, пар-ба,– неожиданно вступил альт, и дальше повел соло,– ­ па -ра- ра- ра- ра- а- а …

Я стою среди гостей близко к музыкантам, выглядываю, с кем бы потанцевать.

–Мой, як файно грае трубочка!– Топнула ножкой в красном сапожке чернявая молодица.

Ее богато вытканный платок сполз с плеч, радугой засверкала вышитая разноцветным бисером рубашка, блеснули в ушах аметистовые кульчики.

Трубач подмигнул чернявой, и сильнее надул щеки.

Его большие толстые пальцы удивительно проворно побежали по клавишам,– ра-ра-ра-а-а…

– Пани! Можно вас до танцю?– я положил руку чернявой на талию.

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Молодой!– Прищурила глаза.– Прыткий. Руки, какие горячие…

– Та то, я от волнения, пани. Вы такая красивая!..

Музыканты чередуют быстрое и медленное.

На задушевном медленном молодой мужчина топчет ногой окурок, быстро подходит к женской половине, кланяется грудастенькой молодице:

–Не откажете?

–Та, чего бы это?– улыбается,– охотно иду.

Мужчина ведет партнершу в самую гущу.

Грудастенькую он высмотрел еще перед застольем и, что называется, положил на нее глаз.

Они уже два раза потанцевали и успели познакомиться.

Муж молодицы, бухгалтер соседнего колхоза еще пьет горилку с родителями невесты.

Ему не до танцев.

У него старшая на выданье, весной ей стукнуло двадцать четыре, замуж давно пора, да все никто не брал.

А тут, недавно, наконец, сосватали.

Потому, надо узнать, как шли у коллеги приготовления к свадьбе: сколько зарезали свиней, забивали ли бычка, сколько из этого вышло колбасы, ливерки, кровянки, и сколько сальтисона.

В танце молодой мужчина прижимает к себе молодицу:

–Ах, какая вы красивая, пани! Завидую тому, кто с вами забавляется!

–Та шо вы такое кажете!– Краснеет молодица,– не завидуйте, мой давно отдельно спит.

–То, может, разрешите мне немножко прислониться?– Мужчина незаметно тискает женщине грудь,– ах, как хорошо!

–Тихо, тихо,– шепчет молодица, и еще теснее прижимается к партнеру,– муж, увидит!

–Не бойтесь, не увидит,– окидывает взглядом окружение,– нас со столов не видно. Такие уже у вас красивые груди, так бы и…

–Т-с-с, могут услышать,– женщина закрывает ладошкой мужчине рот,– погодите… немного…

 

***

–Мальчик! Иди сюда!– Молодые девчата подзывают белобрысого пацана, что крутится промеж танцующих,– а правда, что жених твой брат?

–Угу!

–А тебя как зовут?

–Василько!

–Красивое имя. А, скажи, Васильку, кто тот парень, что сидит возле жениха?

–Та то, дружка. Ваня Хащевой. А шо?

–Познакомь меня с ним!– Беленькая кудрявая девушка наклоняется к пацану,– можешь?

–Угу! А, что мне за это будет?

–Поцелую!

–А, потрогать дашь?

–От, ты какой! – хохочут девчата,– а не рано еще?

 

***

–Ваня! Идем со мной!– Василько дергает дружку за рукав,– тут с тобой одна девушка хочет познакомиться!

–Отстань!

–Ну, пойдем,– тянет пацан,– жалко тебе, что ли?

–Отстань, говорю! Дай поесть. Не видишь, не присел за весь день, кручусь, как уж, ни выпить, ни закусить…

–Зато гонор, какой!– Жених хлопает Дружку по плечу.

–Гонор, гонор, на холеру мне сейчас гонор? Голодный, как собака. Тебе хорошо говорить! Перед свадьбой наелся, выпил, невесту потискал. А, я?

–А ты найди себе! Как думаешь, моя, зачем столько подружек пригласила? Есть из кого выбирать.

–Ваня, ну пошли,– ноет пацан,– Галя тебе сразу даст!

–Что? Какая Галя?

–Ну, та, беленькая, которая с тобой познакомиться хочет.

Дружка подымает голову, высматривает среди девчат беленькую, кидает в ее сторону пламенный взгляд.

В ответ получает многозначительную улыбку.

–А ты откуда знаешь?– Дружка наклоняется к пацану и, незаметно для окружающих, крутит ему ухо.

–Пусти, больно,– хнычет Василько,– она сама сказала.

Второй стол в самом разгаре, а есть и пить уже не хочется.

С соседями, кажется, говорить больше не о чем, а чернявая сидит далеко от меня.

Кручусь, выгадываю момент, чтобы незаметно выйти.

–Слушай!– Иван наклонился к уху, – я вижу, тебе тоже не сидится. Давай вместе, неудобно как-то одному…

Я кивнул головой и мы, стараясь не очень беспокоить гостей, шмыгнули на улицу.

Следом за нами вспотевшие от еды и выпивки выползают  некоторые гости.

«Разогнать сало», размять ноги, перекурить, поговорить «за життя …»

Уже стемнело.

В палатке и на улице сияют яркие гирлянды.

Музыка, уставшая от долгой работы, сидит в саду,вечеряет.

К столу через ветку ореха кинута переноска, в свете стоватки видно как устали музыканты.

–Откуда они, не знаешь?– Иван кивнул в сторону музыкантов,– местные, или приезжие?

– Из Глинницы. А, что?

–Хорошо играют. Особенно капельмейстер. Подойдем на пару слов? За такую игру не грех и поблагодарить.

–Так, может, мне за водкой сбегать? Как с пустыми руками?..

–У них есть, видишь, бутылка стоит. Не беспокойся, я найду, как отблагодарить.

 

–Пан Майстер!– обратился Иван к маэстро,– позвольте от души поблагодарить вас за ту музыку, что вы сегодня исполняли. Виват! Сильно! Хочу знать как имя ваше?

Седой маэстро поднял на Ивана глаза, покрутил пальцами усы:

–Сухолотюк. Мыкола Иванович.

–Мыкола Иванович, не сочтите за оскорбление, мне бы хотелось…– Иван потянулся в карман, достал кошелек, вынул сторублевку,– позвольте… за хорошую игру… давно не испытывал такой радости…

–За что ж такие деньги?– маэстро удивленно покачал головой.– За хорошую игру и десять рублей хватило бы. Присядьте,– маэстро пододвинул Ивану стул, с которого поспешно вскочил молоденький цымбалист.

Я удивился не меньше, чем маэстро.

Сто рублей в те времена были большие деньги.

Не просто большие. Огромные. За хорошую свадьбу музыкантам платили триста-триста пятьдесят, а тут… просто благодарность…

–Понравилось, говорите?– Маэстро взял сторублевку, разгладил ее на колене, сложил пополам и бережно положил во внутренний карман.– А, что больше всего?

–Все нравится. Только вы странно струны строите. Так в давние времена старые мастера делали: Лолли, Тартини. Вам подсказал кто?

–Так отец мой строил, и дед. Так и меня выучили. Я, ведь, по нотам не умею. А вы откуда про то знаете? Вы что, музыкант?– Маэстро заинтересованно глядел на Ивана.

–Играю.– Иван присел к столу.– Скрипач. При Киевской филармонии.

–А вы, извиняюсь, как на свадьбе оказались? Специально так издалека приехали, или как?

–Молодым дальний родич я. Совсем дальний, они и не знают про меня. Сам отсюда, уехал с родителями еще пацаном, с тех пор не довелось бывать на Буковине. Сейчас в отпуске, решил родню проведать, и нечаянно на свадьбу угодил. Удачно.

–И что же вы в филармонии играете? Симфонии, или наше?

–Всякое. Народное редко, практически никогда. Только дома, или в тесной компании, когда грустно – вспоминаем и играем.

–Попробуете?– маэстро протянул смычок.

–А, можно?– Иван бережно взял скрипку, приложил инструмент к уху, легонько прикоснулся пальцами к струнам. Послушал, заглянул зачем-то внутрь и, будто подтверждая свои мысли, кивнул головой.– Давнишняя. Секунду замешкался, покачал головой, нежно погладил скрипку, и протянул инструмент маэстро:

–Извините меня… сейчас не могу… не готов… Волнуюсь сильно. Если разрешите – чуть погодя.

–Та, не скромничайте! Играйте, а мы поможем.

Иван приладил скрипку, опустил на струны смычок.

Музыканты, готовившиеся подыграть, замерли от удивления.

Замерла и вся свадьба.

Иван играл музыку.

Дивную.

Играл не симфонию, и не народное, но, что-то такое родное, такое близкое, что хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

И, некоторые плакали.

Потом просили еще на бис, но Иван отказался.

Сказал, что свадьба – это праздник, нечего грустить, и надо веселиться. Так и, не упросили.

Поздно вечером, когда музыканты, на бис, в который раз заиграли молдавскую «Хору»; когда я договорился-таки с чернявой сходить за село погулять и ждал только сигнала, Иван придержал меня за рукав:

–Постой! Не горячись! Успеешь. Ты скрипку послушай, такое, раз в жизни случается.

– Как, раз в жизни,– не понял я.– Вот, чернявую я могу упустить – это да. Действительно, может, и не увидимся потом. А на свадьбах я еще побываю, наслушаюсь.

–Не спеши,– настаивал Иван,– вслушайся. Скрипка чудо! Звук чистый, теплый. Такую скрипку точно больше не услышишь. Умели раньше делать, не то, что сейчас! Только струны бы сменить, повизгивает металл. Надо бы натуральные, из жил, да где их возьмешь?

Меня удивило, с какой теплотой Иван отзывался об инструменте:

– Ты о скрипке так говоришь, будто о своей девушке. А, как на мое, скрипка, как скрипка. Старая, потертая. Новая, наверное, лучше?

Иван снисходительно улыбнулся:

–Скрипка непростая. Каким чудом она сюда попала?– Удивленно качал головой.

–Чего тут непонятного?– Не унимался я.– Сколько на свадьбы хожу – все музыканты на старых инструментах играют. На новые – денег жалеют. И этот Сухолотюк – тоже, наверное, скупердяй. Подумаешь, по наследству досталась. Мог бы уже и новую себе купить! А, если тебе так понравилась скрипка – перекупи, и забавляйся себе на здоровье. Дурных грошей, я вижу, у тебя много.

– На такую скрипку никаких денег не хватит. Да и не продаст он ее. Понимаешь!– Иван цепко держал меня за рукав,– я внутрь заглядывал. Там дата стоит, и надпись. Ей больше двухсот лет! Ранний Гварнери!

–Ну, и что? Кто он, этот, как ты говоришь, Гвар… чтобы из-за него так себе нервы рвать? Я, например, и не слышал про такого. А не продаст дед скрипку – укради! Подумаешь, великое дело! Сейчас все крадут. И, ничего.

–Как укради?– Иван аж оторопел.

–А, что тут такого?

–Ты серьезно?– Иван нахмурился, лицо его стало недобрым.

– Успокойся! Шуткую я. Грех красть! Знаю! А ты с Маэстро все-таки поговори. Старый он уже, сколько ему еще играть? Пять лет, десять?.. Предложи хорошую цену, деньги теперь всем нужны, может, и сторгуетесь.

Иван стоял в задумчивости.

–Ладно, решай сам, а я пойду. Ждут. Видишь?

Чернявая стояла в воротах и выразительно смотрела в нашу сторону.

Потом слегка кивнула головой, поправила платок и направилась на выход из двора.

Я выждал минуту и шмыгнул за ворота, в трепетном предчувствии скорой встречи с таким желанным, и тоже жаждущим любви телом.

 

***

Сторговал Иван тогда скрипку, или нет – не знаю.

Молодой тогда был, глупый, казалось, все еще в жизни будет, и не раз.

Не интересна мне была судьба скрипки, другое было на уме.

Только спустя годы дошло до меня, что такое скрипка «Сделана мастером Джюзеппэ-Антонио Гварнери в 1726 году»

Жаль!

Уже и не послушать, не прикоснуться.

Обидно, что такое упустил!

А, все потому что, тяму не было.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Wed, 22 Nov 2017 15:13:34 +0000
Шулюм http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/136-shulyum http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/136-shulyum

 shulum

Шулюм – это такое варево, которое готовится исключительно на костре, и шулюм – это все-таки действо. Кто думает, что это просто еда, тот так же сильно ошибается, как я в молодости, когда думал, что женитьба – это раз и навечно.

Особенным шулюм бывает только осенью, когда все живое набирает к зиме свой вес и стать. Лес к тому времени берется желтизной, по распадкам разные грибы россыпью и уже некуда их брать, а третьего дня были первые заморозки. Самое время для шулюма.

Обычно стан разворачивается на берегу реки, поближе к лесу, чтобы не доставал ставшим уже холодным ветер. К тому времени на стане собираются все, у каждого в садке полно рыбы, и в носу лодки лежит застреленная дичь.

Корифеи важно и со знанием дела палят костер. Костер должен быть именно таким, не жарким, но долгим, чтобы приготовленное на нем могло основательно протомиться, стало душистым и наваристым.

Рыбачки без стажа, начинающие, и прочие сопутствующие в это время скубают дичь и потрошат рыбу. Тут тоже нужен глаз да глаз. Некоторые несознательные элементы норовят ободрать дичь вместе со шкурой, будь то даже глухарь или гусь. Такое надо пресекать на корню.

Далее начинается процесс приготовления шулюма, и готовит его только Мастер. Никто при этом в котел заглядывать не должон и, Боже упаси, со своими советами под руку соваться! Таких, надо сразу окунать в реку до неполного утопления, и первую не наливать.

Сияющий изнутри большой котел вешается над костром и, перво–наперво, в него кубиками крошится сало. Без сала шулюм не шулюм, а так, пустой перевод харчей.

Как только сало зашкварчит и начнет браться румянцем – сразу туда же потрошка от дичи. В котле все начнет страшенно шипеть и брызгаться, надо срочно деревянной ложкой помешивать пока потроха не пустят сок. Помешивать и жарить их надо коротко, минут пять, и добавить лук с морковкой. Лук нужен репчатый, продолговатый и нарезается он крупно, кольцами, а морковка – соломкой. Крышку котла не закрывать, пусть себе вода паром выходит, и не солить. Как только лук с морковкой  дойдут до кондиции, все это жарево надо шумовкой из котла достать, сложить в отдельную посуду, посолить, поперчить, и прикрыть крышкой. А в котел  заложить дичь.

Конечно, можно шулюм готовить исключительно на рябчиках и разных мелких куликах, и тоже вкусно получится, но большую команду такой едой не накормишь. На большую команду надо штуки три тетеревов, либо два гуся, или один хороший глухарь. Хороший – значит, величиной с индюка. Вся эта дичь перед закладкой в котел смалится на костре, она уже румяная и имеет свой собственный аромат.

Чтобы время, необходимое для приготовления шулюма не показалось долгим и мучительным, чтобы народ не маялся дурью и не пускал зря слюни, накрывается поляна, и пользуются закусками, привезенными из дома. Годится для этого дела все: и тоненько нарезанное сало с чесноком, и копченая колбаса, разные паштеты и маринады и, что очень важно, бочковой закваски огурцы. А на горячее – жареные потроха.

Если компания ваша небольшая, человека четыре или шесть, успеете спокойно закончить бутылки полторы. При этом самый разговорчивый, обычно рассказывает парочку рыбацких историй, веселых и не страшных, что называется для аппетиту.

А, как же шулюм? Не волнуйтесь, за ним неусыпно следит Мастер, удачно сочетая приятное с полезным. Между первой и второй стопкой он добавляет в котел разные специи, а после третьей – кипяток. Вода для такого дела берется из реки и кипятится отдельно, в чайнике.

Вот с закусками покончено, чувство голода приглушилось настолько, что можно уже дегустировать и шулюм. Дичь к тому времени готова, вы выкладываете ее в большую миску, вовнутрь пихаете пучки зелени и накрываете сверху – пусть томится. Теперь в котел идет крупно нарезанная картошка и белые грибы. Еще минут пятнадцать, и все. Снимаете варево с костра, под крышку котла аккуратно лаврушку и красный острый перчик. Можно еще туда же веничек укропа, петрушечки и пол стакана водки. Считай, первая половина действа готова.

Сервируется заново «поляна», и каждому в расписную деревянную миску «разводящий» нальет шулюма. Самый старший, не по возрасту, а по должности, до сих пор хранивший важное молчание, подымет рюмку и скажет первый, настоящий тост. (До того была просто разминка.)

Тост будет не длинным и не коротким, а емким и мудрым. Все будут слушать и вникать; лес и река, очарованные красотой происходящего, восхищено переглянутся и… время замедлит свой бег.

Так есть и… пусть так будет!

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Sun, 15 Oct 2017 16:56:41 +0000
Так бы жить, и жить http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/132-tak-by-zhit-i-zhit http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/132-tak-by-zhit-i-zhit

tut bu

В ту протоку так просто не попасть. Устье ее густо заросло тальником,  завалено топляками, и со стороны реки совсем незаметно. Но если заглянуть за тальники, то дальше открывался узкий и достаточно глубокий проход. Большой лодкой не пройти, но хантыйским обласом, или старого образца «Казанкой» пробраться можно.

Я поднялся по реке выше протоки еще с километр, заглушил мотор и прислушался. Тихо. Не видно вездесущих рыбаков, нет грибников, не слышно шума моторов. Это хорошо, пройду незамеченным. Хочешь, не хочешь, но приходилось осторожничать, потому как, Сашка держал свой стан в секрете.

Когда течение снесло лодку к устью протоки, я протиснул «Казанку» сквозь тальник и принялся распихивать топляки. Изо всех сил упираясь шестом, медленно продвигался проходом, пока метров через тридцать не добрался до чистой воды. Относительно чистой. Узенький ручей вился по ложбине и, казалось, заканчивался метров через двести у противоположной гривы.

Кто не знает, что тут можно пройти – в жизнь не сунется. Берега с обеих сторон завалены старым горельником, а сама протока густо заросла, из воды торчат кустарники и трава – ни удочкой порыбачить, ни сети поставить. Место это, с виду совсем никудышнее, не представляло интереса ни для рыбаков, ни для грибников или ягодников,  потому никто и не знал про Сашкин стан. А я, знал. И, давно.

Как-то, ранней весной, еще по большой воде, шарился я в этих местах, больше из любопытства, чем в целях разведки хороших стоянок рыбы. Где с помощью шеста, где на моторе, крался я этим лугом, то и дело, натыкаясь на мель. Фарватер угадывался с трудом. И какое же было мое удивление, когда вместо предполагаемого тупика, за очередным поворотом, блеснула чистой водой тихая и широкая протока. Дальше – больше. Протока оказалась не такой уж и мелкой, где-то через километр, удалось нащупать ямы, а  вдающиеся далеко в берега заливы, оказались идеальными для рыбалки. Там я и встретил Сашку. Сначала познакомился, а потом и подружился.

Дивное было это место. Дивное своей нетронутой красотой и спокойствием. На невысоких гривах раскинулся светлый и чистый бор. Старые, с широченными кронами сосны, росли редко, вольготно, а промеж них упругим ковром стелился белый ягель. По низинам – кедры, черемуха, голубика и малина.

Как раз в этом месте, отгороженный от всего мира буреломной тайгой, у Сашки был стан. Вначале – просто шалаш, потом полуземлянка, а в этом году Сашка решил поставить основательную избу.

Зимовье стояло метрах в двадцати от берега, на небольшой поляне, дверями строго на юг. По правую руку, в ложбинке, тихий и очень  чистый, с родником  ручей; по левую – молодой сосняк, а за спиной избы лес.  Метров через триста лес незаметно спускался к большому болоту, с клюквой и морошкой, куропатками и глухарями. Частенько наведывались туда и лоси.

Место это Сашка надыбал давно, понравилось оно ему необычайно, потому, по сей день, держит его в строжайшем секрете.

* * *

К моему приезду новое зимовье почти закончено. Сруб еще светится слоновой костью, на бревнах, будто роса, выступила живица. Мох, которым проконопачены щели сруба, нагрелся от солнца, парит, и дает сладковатый запах.

Поляна перед зимовьем щедро усыпана опилками, щепками, везде валяется свежая стружка, сосновая кора, разные доски и обрезки бревен. И весь этот беспорядок сильно портит картину. Сашка уловил мой взгляд, прогудел:

         –Некогда было. Хотел стройку до дождей кончить. После приберусь…

         –Да я ничего, разве сказал что?

         –Сказать – не сказал, но по тебе видно. Я и сам бардак не люблю, да время поджимает. В конце августа у нас, сам знаешь, дожди начинаются. Надо было поспешать, чтоб солнцем сруб обогрело, сухим проветрило. Лучше стоять будет. Если еще пару дней так продержит – самое то. Хотя вряд ли! Что в Интернете про погоду пишут?..

         –По прогнозу – всю неделю тепло.

         –Ага, знаем мы ваши прогнозы. Нынче ночью суставы крутило. Сильно. Медвежьим жиром натирал – не помогло. К  ненастью это. Признак верный, проверенный. Могу на спор ударить – к вечеру дождь пойдет. Увидишь. Ну, да ладно. Хорошо, что приехал, поможешь внутри все обустроить. Печку привез?

         –Привез. В лодке. Давай сходим, сам не притащу. Тяжелая. Из четверки сварили.

         –Зачем большую делал?– Сашка недовольно поднял брови,– прожорливая будет. Надо было поменьше, чтобы сунул пару полен – и тепло.

         –Ты чего это, в лесу на дровах экономить собираешься? – я даже удивился,– за ручьем сухостоя полно. А меньшая – хуже будет, меньшая – тепло не продержит. Эта – самый раз. Я еще и огнеупорных кирпичей привез.

         –Кирпичи – это хорошо. Это мы сделаем. Если кирпичами обложим – долго тепло держать будет. Я в яру глины накопал, второй день отмачиваю. Раствор, как сметана получился. И глина непростая, голубая. Говорят целебная. Ладно, пошли печку притащим. В каком углу ставить будем?..

         Про то, где печку ставить – Сашка зря. Куражится. Он все сам прекрасно знает: и где печь ставить, и где нары стелить. И всегда у него все получается. Основательно и крепко. Но, грубовато. И Сашка это чувствует. Потому частенько просит меня подсобить:

         –У тебя красивше как-то получается, теплее что ли…

* * *

         Печку поставили в правый, от входа угол, с отступом метр от стен, чтоб, не дай Бог, не загорелось. Трубу вывели наружу, место ее выхода через кровлю обмотали асбестовым шнуром, вторым туром обернули оцинкованной жестью, опять шнуром, и только тогда, опять же, жестью, заклепали на кровле. И не загорится, и в дождь протекать не будет. Дальше, пока Сашка занимался печкой, я закрепил лаги и начал стелить пол.

В зимовьях обычно пол не стелют, просто утрамбовывают землю и, так живут. А мне так не нравится. Постоянно тянет сыростью, хоть бы, какая на улице жара стояла. Да и зимой тоже: оттаявший от обуви снег впитывается в землю, и дает неприятный запах.

         Пол начал стелить от стены, что напротив входа. Строганная с одной стороны сороковка, с весны сушилась в тени под навесом, сейчас была веселой и легкой, и гвозди в нее входили со звоном. И так приятно было стелить, так радостно на душе, что я даже на перекур не отрывался. Пока до входа дошел, Сашка печку кирпичом заложил, даже швы загладил. Пополудни занялись столом и нарами.

Стол я строил возле единственного небольшого окошка, что выходило на восток, и открывало прекрасный вид на залив. Столешницу сколотил из осиновых досок, пригнал их плотно, сбил, прошелся вчистую наждачкой,  убрал шероховатости, скруглил углы и торцы.  На ножки стола пустил ошкуренные березовые чурбаки. Сашка тем временем закончил строить нары, сходил на болото и принес оттуда пару здоровенных охапок сена:

         –Вот, накосил в июне. Видишь, как пригодилось! Толсто стелить будем, или как?..

         –Скажешь тоже, конечно толсто. Умнем, после еще достелем. А мыши не заведутся?

         –Не. Не переживай. Пока я тут со стройкой возился, Синильга с Балбесом всех мышей в округе переловили. Я собакам специально есть не давал, подножным кормом питались.

К вечеру, когда мы заканчивали обустройство, обозлились комары, и брызнул дождь.

–Ну, вот, до сырости управились,– Сашка присел возле печки, сунул в топку немного щепы, запалил. Огонь легко прошелся по стружке, пыхнул в лицо легким дымком, выдавил из глаз слезу. Сашка аккуратно прикрыл дверцу, и довольно улыбнулся:

–Красота! Вот теперь все хорошо будет. Теперь можно и новоселье справлять. Давай, неси свою плитку, надо ужин готовить, да на стол собирать.

–Зачем плитку? А печка на что?

–С печкой повременим, нельзя сейчас сильно топить, надо чтобы глина высыхала медленно, и не трескалась. Сегодня – завтра на газе перебьемся, зато потом проблем не будет.

–Тогда пойдем костер жечь, там и сготовим.

–Ну да, костер… Ты, о чем говоришь! Комары сейчас так задолбают, не рад будешь. Да и дождик, кажись, больше припускает. Слышишь, как шумит. А я, над кострищем навес не успел сделать. Нет, давай дом обживать…

Я сбегал к лодке, принес газовую плитку, запасные баллончики к ней, принес  имущество и провиант.

–Что  готовить будем?

–Как что? – Сашка бросил в котелок очищенную картофелину,– известное дело – уху. Сезон охоты  только через неделю  откроется. Так что, сегодня – еще без дичи.

–Слушай, Саша, надоела мне как-то рыба.  Считай, каждый выход на реку уху готовим. Смотри,– я открыл свой походный сундучок,– тут всего полно: сало, тушенка, сыр. Из города выбирался – огурцов, помидор прикупил, лук зеленый, чеснок молодой. Сейчас картошечку отварим, туда тушенки банки две. Вот тебе и горячее. А на закусочку – салатик сварганим, маслицем подсолнечным заправим. Чем не еда? А хочешь жиденького – я «дошираки» разные привез… Быстро и удобно, кипяточком залил и, через пару минут, готово.

–Чудаки вы, городские,– Сашка покачал головой, – все вам  некогда. Или обленились? Все бегом, скоропостижно. От этой спешки никакого вкуса. Еду готовить надо! Готовить!!! Своими руками все делать, тогда и желудку, и душе удовольствие.

Сашка очистил очередную картофелину, взял новую, прикоснулся к ней ножом, и из-под лезвия потянулась тонкой спиралью кожура.

 –Ты вот, к примеру, тушенку предлагаешь. А, знаешь, кто ее готовил? И как? Я уже не говорю – из чего? Разве видно, что в этой жестянке? Думаешь, там мясо? Как же, держи карман шире! Напихают туда всякой всячины – ни вида, ни вкуса, одно название.

Тут Сашка видимо что-то вспомнил, взглянул на меня, и, вдруг, спросил:

–А, разве я тебя своей тушенкой не угощал? Из лосятины. Нет? Так вот это, я тебе скажу, тушенка! Настоящая.  Мясо отборное, в русской печи пару часов томится. И специй в нем – только, чтобы вкус обострить, а не перебивать. Э-э, да что тут говорить, тут пробовать надо. Вот подожди, зимой лосика завалю – обязательно угощу. А «дошираки» твои – синтетика голимая. Даже не предлагай, не буду я, эту пластмассу есть. И, тебе не советую. От такой еды никакой пользы, одно прослабление.

Сашка бросил в котелок картофелину, ополоснул руки, прислушался, как шумит дождь, и протянул мне ведро:

–Сбегай-ка, за водой. Да фонарь возьми.

Я кинул на плечи куртку и высунулся за дверь. Темень. На удивление холодный, совсем не летний дождь, гулко молотил по крыше зимовья, шелестел в хвое сосен, капал за шиворот и чавкал под ногами. Спотыкаясь о корни и пни, чертыхаясь, добрался до ручья, зачерпнул воды, вернулся в избу:

–До чего же мерзкая погода. Весь день солнце, на небе ни облачка, а к ночи – такая холодрыга. Не, не будет завтра рыбалки, чует мое сердце.

–Что, промок?– Сашка налил в котелок воды и поставил его на огонь.– Сейчас согреемся. Пока я тут сущик сварганю – строгай салат.

–Сущик? Какой такой сущик?

–Супец такой. Из сушеной щуки готовится. Не пробовал? Совсем простая еда, однако, вкусная.

Еще через час все готово. Нарезаны хлеб и сыр, огурцы и помидоры в салате пустили сок, в рюмках – водка, в чашках «дымится» заправленный зеленым луком сущик.

–Ну, с новосельем нас!..

* * *

На нарах, поверх душистого сена постелены спальники, в головах лежат подушки и шерстяные одеяла. Хоть сейчас только конец августа, но ночами уже прохладно, а когда сырость – совсем холодно, один лишь спальник – не спасает. Чтобы не спать одетым, приходится таскать с собой одеяло, а то и два.

Дождь, кажется, и не думает утихать, все так же ровно и глухо шумит по крыше. Мы молча лежим каждый в своем углу, и делаем вид, что спим.

Нагретый сруб отдает тепло. В воздухе витает легкий запах сохнущей глины, смешивается с запахами дерева, живицы, сена, слегка кружит голову, и наполняет все какой-то новой тихой радостью. Где-то в углу звенит запутавшийся в тепле комар и, иногда, повизгивают устроившиеся у входа собаки.

От чего же так хорошо? А, Бог его знает! Может оттого, что звуки цивилизации, с ее телевизорами и телефонами, автомобилями и соседями, сопровождающие нас, почитай, круглосуточно – пропали. И от наступившей тишины – душевный комфорт. Или потому что, торопиться некуда, да и незачем, все спокойно, без суеты, и от того, времени на все даже больше. И, начинает казаться, что такое основательное и неспешное бытие и есть настоящая жизнь, дающая ощущение тихой радости, покоя, и комфорта. То, чего вечно не хватает городскому жителю. Может быть!

И, еще, запахи. Запахи, которые вызывают из сознания давным-давно забытое детство, далекую уже юность, с их удивительно большим и емким ощущением счастья.

И, думалось мне: пожить бы такой жизнью долго! Ну, если не весь сезон, то хотя бы месяц. Разве это так много?

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Sun, 08 Oct 2017 10:03:31 +0000
Лодка http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/124-lodka http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/124-lodka

 dog

Стояла ранняя весна. Такая весна, какая бывает, может раз в десять лет, а, может, и того реже. Уже в середине апреля ветер задул с юга,  дружно навалился на выстуженные долгой зимой обские просторы и развел везде хлябь. За неделю снег в городе почти вытаял, тальники запушились "котиками" и это задолго до Вербного воскресенья и Пасхи. Правда, снег растаял не везде. По оврагам и распадкам был еще до метра глубиной, и от него  несло холодом и сыростью.  А на высоких местах, особенно тех, что находились на южной стороне, уже было сухо, и в ясный день даже тепло. Кооператив, где я держал свою лодку, стоял на песчаном берегу протоки,

что впадала через две сотни метров в Обь, и ворота гаражей нашего ряда как раз, выходили на юг. С приходом тепла, в выходные, тут собирались почти все соседи. Кто занимался хозяйством, а кто просто приходил отдохнуть, поговорить, узнать рыбацкие новости.

 

* * *

В дверях гаража замаячила тень. Я будто бы не замечал, и продолжал копаться в моторе. Тень неуверенно постояла, переминаясь с ноги на ногу, помаялась руками, потом присела у входа, кашлянула и просипела:

– Емельяныч, продай лодку!

Я оглянулся. На канистре, привалившись спиной к стене, сидел Алексей Михайлович Сердюков.

Знакомы с Алексеем Михайловичем мы были давно, может лет десять, но очень тесно нас судьба не сводила, и особой дружбы промеж нас не было. Так, встречались иногда на реке, здоровались, вежливо интересовались друг у друга успехами и, разъезжались. Пару раз я видел Сердюкова на собраниях кооператива, он всегда молча сидел в заднем ряду, курил, и при голосовании – подымал руку "как все". Насколько я знал, проживал Алексей Михайлович вдвоем с женой, аккуратной и такой же молчаливой старушкой. Детей у них, то ли не было вообще, то ли куда-то подевались, никто об этом толком не знал и не интересовался. Жил Сердюков на пенсию и с реки. Поскольку пенсия малюсенькая, а жить-то надо, Алексей Михайлович занимался тем, к чему приучен был с детства – рыбачил. Пойманную рыбу большей частью продавал. То, что не продавалось Сердюков солил, вялил, коптил и, опять же, продавал. Его товар всегда расходился хорошо.

– Михалыч, у тебя же была лодка. Куда подевалась? – Я вытер ветошью руки, и присел рядом.

– Была, да сплыла! Да!

Сердюков обстоятельно достал из кармана пачку сигарет, размял одну, чиркнул спичкой и прикурил. Едкий, крепкий дым на секунду окутал его седую коротко стриженую голову.

– Ванька, стервец, не углядел. Она в этот год на улице зимовала. Просил же его в гараж спрятать, или хоть на крышу закинуть. По-человечески просил. А он запил, и забыл. Я недавно кинулся – нет лодки. Там сям поспрашивал – никто не видел. Потом нашел. Бульдозер промеж гаражей снег чистил, и лодку растоптал. Видать тоже пьяный был.

– А сам, почему не вытащил?

– Не мог. Я прямо с осени в больницу залег, и всю зиму проболел. Месяц, как выписался. Жалко. Хорошая лодка была, теперь уже таких не делают. «Казанка М» называлась.

– А чем болел?

– С легкими что-то. Сначала доктора думали туберкулез, потом не подтвердилось. Вроде обошлось, только кашель никак не проходит. Особливо под утро душит.

– Ну вот, а ты куришь. Разве ж можно после такой болезни курить?

– А-а,– Михалыч махнул рукой,– поздно уже отвыкать, старый я. Сколько той жизни осталось!

– Да какой же ты старый, тебе сколько лет?

– И, не спрашивай. Мне в январе шестьдесят семь стукнуло. Как раз в больничке день рождения справлял. Думал, не дотяну до весны. А тут подфартило. Оклемался.

Михалыч докурил половину сигареты, аккуратно в пальцах погасил огонь, и спрятал окурок в пачку.

– Ты зачем бычки прячешь? За тобой раньше такого не водилось.

– Экономлю, денег нет.

– Как же ты лодку собираешься покупать, если денег нет?

– На сигареты нет, на себя нет, а на лодку есть. Как же я без лодки-то? Мне лодка позарез нужна. Вот скоро Обь тронется, разольется. Как только тальники зазеленеют – пора сети ставить. Маленко поймаю, продам, будет и на курево, и на хлеб. Ты не волнуйся, я тебе за нее хорошие деньги дам!

– Михалыч, не продаю я лодку, да и не думал продавать. Как же это, вначале сезона? А рыбачить как? Ты бы у других поспрашивал…

– У других, говоришь? У других, спрашивал, по всему кооперативу прошелся, ты последний. Никто не продает. Мне тут, намедни, предлагали лодку. Не то. С виду вроде ничего, а на самом деле – худая. Дно вышоркалось, по килю течет, клепки по бортам разболтались, транец ходуном ходит. Мне ее месяц чинить, и то, доведу ли до ума. Вот ты мне скажи, как можно так с вещью обращаться, чтобы она за пару сезонов кончилась? Да! До чего народ бывает ленивый!

– А у кого ты лодку смотрел?

– Да тут, недалеко, в соседнем ряду. Шел мимо, смотрю, на крыше гаража лодка. Вроде ничего. Подошел, спрашиваю: "Чья?" Говорят, Семеныча. Я еще поглядел, потом мы с ним потолковали, на крышу слазили. Да. С виду лодка вроде ничего, а на самом деле дрянь. Вот я и решил у тебя купить. Ты, я слышал, человек обстоятельный, имущество в порядке держишь, так что, говори цену. Если денег у меня не хватит – отработаю. Да.

Лодку продавать мне действительно не хотелось. Старого образца «Казанка» для моих рыбалок была самое то. Для Оби, пожалуй, слабовата будет, в волнение даже опасна, а для небольших речек – самый раз. Длинная, узкая, легко шла под пятнадцатисильным «Меркурием», позволяла забиться в самую, что ни на есть мелкую и узкую проточку, которых на таежных реках великое множество.

– Михалыч, зачем тебе «Казанка», да еще старая? Поискал бы «Прогресс» или «Обь». То лодки побольше, много вместить можно, и волну лучше держат.

– Ну, не скажи, такая – мне самый раз. С «Казанкой» я один легко управляюсь, с нее сподручно и сеть выбирать. Опять же, «Ветерок» легко тащит, он и бензина мало требует. На «Обь» или «Прогресс» тридцатку «Вихря» мало, а он за час канистру сжирает. При таком деле никакой пенсии не хватит. Да и зачем мне большая лодка, что грузить? Много ли нам со старухой надо…

– Ладно, Михалыч, не хочется мне лодку отдавать, но я подумаю. Завтра приходи, ответ дам.

Сердюков помолчал, кивнул головой и поднялся к выходу. Я пошел проводить. В дверях гаража он аккуратно застегнул видавшую виды фуфайку, напялил поглубже старенькую кроличью ушанку, пожал мне руку, и медленно побрел улицей. В свете яркого весеннего дня Алексей Михайлович показался мне совсем плохим.

 

* * *

В воскресенье утром, когда я появился в кооперативе, Сердюков меня уже ждал. Долго не торговались, вдарили по рукам, и пошли к Михалычу за деньгами.

Старенький бревенчатый дом стоял на Черном мысу недалеко у дороги. Комната да кухня. Кругом чистенько, но бедно. Русская печь  занимает треть кухни, справа от плиты старинный комод, над ним полки с посудой. У противоположной стены – стол, лавки, этажерка с книгами, и маленький черно-белый телевизор. В углу лампадка, иконы, возле них рамки с пожелтевшими от времени фотографиями.  Под потолком, в фаянсовом абажуре древняя керосиновая лампа. В то место, где у лампы должен находиться фитиль, вставлен патрон с электрической лампочкой.

– Проходи Емельяныч, раздевайся, садись к столу. Раз договорились, надо это дело замочить. Федоровна с утра суетилась…

К нашему приходу на столе появился дымящийся чугунок с картошкой, толченый чеснок, заправленный подсолнечным маслом, домашней выпечки хлеб и сало. Мария Федоровна достала из шкафчика граненые стаканчики, бутылку водки.

– Вот, мать, сторговали мы лодку. Да. Теперь мы с рыбой будем. На той неделе у мотора поршневую переберу и, считай, к сезону готовы. Наливай, и сама к столу присаживайся – хорошее дело сотворили.

Мария Федоровна присела рядом с мужем, сухонькой рукой подняла стаканчик:

– Ну, поздравляю вас с хорошим делом. И удачи всем. А вам, Володимир, дай Бог здоровья, и долгих лет жизни! Выручили вы нас, пропали бы мы без лодки. Спасибо, воздастся вам...

 

* * *

Спустя час я засобирался домой. Михалыч достал из шкафчика деньги, аккуратно пересчитал, и положил передо мной на стол:

– Вот, как и договорились. Лодка хорошая, и цену справедливую ты назначил.

И тут мне в голову другая мысль пришла!

– Алексей Михайлович, а давай переиначим это дело: бери лодку, и мой двенадцатый «Ветерок». Мне теперь он без надобности, я на «Меркурии» хожу. Ты бери, пользуйся, мотор почти новый, сезон всего ходил. А деньги за все – потом отдашь. Лет через пять. Идет?

Михалыч задумался:

– Это что же получается, ты мне лодку и мотор вроде как в кредит даешь? На пять лет, говоришь. А если не доживу?

– А ты, старайся. При таких обстоятельствах теперь тебе долго жить придется.

– Шутишь… или серьезно? –  Михалыч покачал головой,– нет, не могу я так. Я человек ответственный, и под такие условия несогласный. Не в радость лодка, долг тревожить будет. Лучше сразу рассчитаемся.

Мне все равно казалось, что мысль моя правильная:

– Нет, давай, все-таки после. В жизни всяко случается, может и мне придется обратиться. Пользуйся на здоровье и не тревожься зря. Ну, досвидания, спасибо за угощение.

– Володимир,– Мария Федоровна торопливо сунула в руки пакет,– возьмите гостинца! Жене… детишкам... сколько их у вас?.. двое?..  Дай им Бог здоровья,– и улыбнулась так ласково, что у меня аж сердце зашлось. Так мне в детстве улыбалась бабушка. – Пусть растут вам на радость…

– Спасибо,– я взялся за ручку двери, и вышел.

 

* * *

А на улице вовсю разошлась весна. Яркое солнце слизывало остатки снега, упиралось теплом в пустую еще, черную землю, и от того в небо подымался легкий пар. Сороки и вороны расселись по тополям, скрежетали и каркали;  воробьи на рябине, распушили перья, весело прыгали с ветки на ветку и громко чирикали – все живое радовалось весне.

А у меня, от чего-то, ком в горле и глаз мокрый.  Может, это… от весны и солнца?

{gallery}tkashuk{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Fri, 29 Sep 2017 16:46:15 +0000
Аляска http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/122-alyaska http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/122-alyaska

zimnyaya

Как-то прилетел в Сургут мой давнишний московский приятель, и привез с собой американца. У того свой экономический интерес к нашему краю имелся. Узнал я о приезде только на второй день, когда с нужными людьми они уже повстречались и все дела уладили. С Сашкой мы не виделись давно, только по телефону общались, а тут такой случай. Естественно, я их к себе зазвал. Хоть гости получались неожиданные и времени на подготовку не так много, но мы управились. Жена к таким поворотам судьбы привычная, и к приходу гостей стол был накрыт основательно.

Часов в  шесть вечера – звонок в дверь. Зашли, здороваются. Сашка все такой же, высокий и стройный, хоть и годочков ему под полтинник. Американец – роста небольшого, беленький, кругленький, розовощекий, с аккуратной лысиной на макушке. Пришли трезвые. Я даже удивился – как так? И что, их после утряски всех дел не угощали даже?

– Да нет,–  Саша почему-то смутился,– предложения были, но Билл отказался. Не пьет он, и на диете. Чтобы лишний вес не набирать и холестерин не накапливать.

Ну ладно, он себе пусть, а мы-то тут причем? У нас свои порядки. В общем, я скоренько всех за стол усадил и попросил угощаться. Наше дело предложить.

Сначала американец и, правда, не ел. Всего понемножечку себе в тарелку положил, и вежливо так клевал. А пить – ни-ни. Ну, а мы навалились…

Во-первых: кедровочка. Холодная, почти густая с мороза, в рюмашке на свету старым янтарем отливает. Как только я бутылек откупорил, по квартире сразу лесной дух пошел. Такой дух, что тут же слюни закапали, и яркие картины осени отчетливо возникли. К кедровочке, шли грузди в сметане и капустка квашеная. С клюквой. На холодное – отварной лосиный язык с хреном, тертый сыр с чесноком под майонезом, ну и колбаска разная. Еще мы замороженного муксуна настрогали и перчиком притрусили. В общем, никакой экзотики, никаких тебе салатов с бананами и ананасами, все скромно и по-домашнему.

Прошлись мы с Сашей по рюмке-другой, закусили, разговор о том, о сем. Билл (так звали американца) с русским языком дружит, к разговору прислушивается, иногда даже свои комментарии дает. Только гляжу я, у иностранца глаза грустные и на стуле нервно ерзает. Вроде как чего-то не хватает. Ну, я возьми да и плесни ему из графинчика  маленько:

– На,– предлагаю,– отведай нашенской, тебе такого больше никто в жизни не нальет. Не умеет никто настоящую кедровку готовить. Все стараются орех на водке настоять, а эта на спирту, да еще и с травами. И пользительная сильно, и градус нормальный. А чтобы вкус ее по-настоящему испытать, ты выпей и паузу сделай. И после – непременно груздочком. Давай!..

Он так и сделал. Махнул рюмашку, отдышался, закусил. Помолчал минутку, потом заулыбался, и большой палец вверх поднял – во! Вери вел!

Ну, раз «вел» – давай повторим! Повторили. Потом еще, раза два. А вот дальше – ни-ни.

– Все,– машет головой,– хватит. Очень у вас «гуд», но диету сильно нарушать нельзя.

– Ладно,– думаю,– ты мне свое не талдычь, мы не сегодняшние, и с твоими диетами скоренько разберемся. Как говорится – еще не вечер.

Так и вышло. Дрогнула его диета, когда жена из духовки  фаршированную щуку достала. Как выставила противень на стол, у американца глаза совсем круглые стали. То, что запах и вид – это само собой, а, вот, размер!!! Щучку жена нафаршировала не слабенькую, при жизни она больше тринадцати килограмм тянула. С головой, конечно. В раскрытой пасти трехлитровая банка свободно помещалась. В общем, смутился наш гость совсем:

– Я,– удивляется,– такого чудища в жизни не видел. Даже в кино. Неужели у вас такая рыба водится? И как вы ее ловите?

– Спиннингом… и легко!

– Не может быть! Я тоже рыбак и по свету поездил. Даже на Аляске неоднократно рыбачил. Но такую рыбу не ловил. И что, ее есть можно?

– Чего спрашиваешь, видишь, мы едим – и ничего. Не боись, попробуй! Только учти: рыба посуху не ходит, ее размочить надо.

Размочили. Попробовал. Аж за ушами трещало.

Хорошо мы тогда посидели, душевно. Правда, иностранец к концу вечера ослабел. Видимо, диета сказалась. Держался, держался, а после пельменей – совсем устал. Когда провожались, еще ногами перебирал, а когда, как водится, на посошок кинули – в такси уже грузили.

Я, естественно,  пригласил их на следующий день прийти. Поправить положение. Прямо с утреца. Не вышло, наутро они в Москву улетели.

В обед звонит Саша из столицы, докладывает, что все нормально, в смысле, что долетели спокойно и со здоровьем проблем нет:

– Тут тебе  Билл пару слов сказать хочет…

Американец в трубку воркочет, что за проведенный вечер благодарит сильно, все ему понравилось, особенно поразила щука. И еще, кедровка. Вкуснее в жизни  ничего не пил!

Я слова благодарности выслушал, потом возьми и брякни:

– Не стоит,– говорю,– так ножкой шаркать. Мы люди по жизни гостеприимные, хоть какую сволочь завсегда накормим и напоим. Рад был знакомству, и если что – то милости просим!

 

* * *

Прошел, может, год. Сидим мы как-то с друзьями на кухне, свои мужские разговоры ведем, и вдруг телефон: брень – брень. Саша, из Москвы. И сообщает, что Билл О'Брайен опять из Америки нарисовался. И желает этот Билл на осеннюю рыбалку съездить. Специально за этим и приехал.

– Ну и свози его, я-то тут причем?

– Да дело в том, что американец порыбачить желает в Сургуте, и чтобы шанс поймать крупную рыбу имелся.

– Окстись,– отвечаю,– на улице октябрь заканчивается, у нас уже зима вовсю. В лесу сугробы по пояс и морозы под тридцать, какая - такая осенняя рыбалка?..

– Ничего страшного,– успокаивает Саша,– Билл экипирован по полной программе, весь свой гардероб из Америки притаранил. Мороза вашего он не боится, потому как, на Аляске себя не раз испытал.

– Ну, раз так, если сильно приспичило – пусть едет. Большой рыбы наловить не обещаю – не сезон. Сейчас разве окуньком побаловаться и, может, если повезет, щучку на жерлицы возьмем. Но, на обратный путь, так и быть, снарядим. У Инвалида в морозилке я еще с осени несколько приличных щук заморозил – угостим.

А еще через день, я уже встречал Билла О'Брайена в Сургуте. Привез иностранца в гостиницу, по дороге сообщил, что на послезавтра, рано утром, поедем рыбачить. Только пусть учтет, что дорога на рыбалку долгая, а день уже короткий и темнеет рано – придется с ночевой.

Билл выслушал меня, подумал, потом опять большой палец вверх поднял. На том и расстались.

К моменту его приезда я уже рыбалку, можно сказать, организовал. Чтобы всем комфорт, ехать решили на двух машинах. В субботу, в четыре утра, я разбудил американца, напоил кофе, загрузил в машину, и вырулили. К рассвету мы уже были на льду.

Озеро встретило нас ослепительной чистотой, снег от края и до края светился первозданной белизной. Крупный, до килограмма, окунь хапал любую приманку, брал яростно, что называется, взаглот. Нет-нет, да и выстреливали жерлицы. Щука клевала некрупная, килограмма по три, но попалась парочка экземпляров похлеще. Одна вообще потянула на семь с полтиной.

Билл О'Брайен тешился, как малое дитя. То сопел над лункой – таская горбачей, то бросал удочку и мчался к жерлицам. Мы только посмеивались – вот где иностранный азарт проявился. После поимки каждого приличного экземпляра звал к себе, протягивал фотоаппарат, и просил сфотографировать. На память. Чтобы дома поверили.

Вначале Билл пытался рыбу отпускать обратно – у них так принято, но Колька Криволапов показал американцу кулак и сказал, что при следующей такой попытке не побоится международного скандала и прибьет конкретно. Американец намек понял сразу. Еще бы!

Только ногами Криволапов соответствовал своей фамилии. Под два метра ростом и общим весом в полтора центнера, Колькины ручищи заканчивались кулаками с голову младенца. Мощный, как бульдозер, тем не менее, проворный и ловкий, мог запросто одним ударом бычка свалить. А американец супротив бычка – тьфу!

 

* * *

Буря налетела неожиданно. Тугой, холодный ветер внезапно выскочил из-за небольших сопок, закрутил снежной пылью по ровному, как стол, пространству. В мгновение ока в мутной пелене исчезли берега. Сильно похолодало. Утрешний морозец, до сего момента державший четырнадцать–пятнадцать градусов, посуровел. Походный термометр, пристегнутый к молнии комбинезона, уже показывал минус двадцать пять. А ветер все крепчал, задувал снегом глаза и уши, пролазил через малейшую щель в одежде и неприятно студил. От мороза горело лицо, и дубели руки. Скоро мгла усилилась, и стало будто вечером.

Озеро, на котором мы рыбачили, было почти круглой формы, километров семь-восемь в диаметре. Забурились мы где-то посередине, следовательно, до спасительного берега километра три-четыре. Но где наши машины, и в какую сторону идти?

 Ситуация осложнялась еще и другим обстоятельством. Озеро было из тех, которые мы называем «живыми». Неглубокое, летом два – три метра, с сильными родниками на дне. Вода из родников постоянно размывали над собой лед, и влететь в полынью, даже в ясную погоду, получалось запросто. А тут, такая буря.

Через десять минут вся команда собралась возле «Бурана» и стала держать совет. Ясно, что оставаться на льду и пережидать непогоду – чистое самоубийство. Не похоже, чтобы метель скоро закончилась. Да и мороз все крепчает – через час, мы тут задубеем окончательно. Двигаться в такой пелене снегоходом очень рискованно. Выбираясь к местам клева,  дорога наша по озеру вышла путаной, так как, прокладывали ее, обходя промоины. Старый след  замело совсем, если и выбираться – то вслепую. Что делать?

Решили так.  «Буран» бросаем здесь. Сани отстегиваем, грузим в них наше барахло, рыбу, впрягаемся и, аки бурлаки, тащим к берегу. А, чтобы не булькнуть всем в промоину, вперед пускаем самого здорового и крепкого.

Кто пойдет первым – даже не обсуждалось, и так ясно. В общем, быстренько все собрали, определили по компасу направление, и двинули.

Именно двинули. Как говорят в Одессе, это таки надо было видеть!  Новоиспеченный Сусанин, кроя матом погоду, рыбалку, друзей и свою судьбу, первым раздвигал ветер и пахал борозду в глубоком уже снегу. За ним тянулась веревка, на конце которой, развевая веером сопли, так же матерясь и чертыхаясь, ползла четверка «гнедых» и волочила за собой сани. Крепко дующий северяк скручивал этот хор голосов в тугой узел и вместе со снегом гнал его в другой конец озера, все дальше и дальше в тундру. (Интересно, что будет, когда все эти замороженные слова и выражения весной растают и оживут?)

Выбирались долго и тяжело. Буря валила с ног, слепила,  выдувала остатки тепла. Приходилось часто останавливаться. Тогда поперек ветра ставили сани, сбивались за ними в табунок, укрывались пологом и отогревались из походных фляжек. Пока нам везло: только один раз наткнулись на полынью, но никто не провалился под лед.

До спасительного берега добрались почти в темноте. В лесу хоть и потише, зато снега по грудь. Еще час топтания, и мы поняли, что заблудились окончательно. Чуем, что крутимся где-то близко, но где находимся, куда идти? Все подчистую сравняло. Надежды наши добраться до машин таяли с каждой минутой, и настроение от этого соответствующее. Внешне этого никто не показывал – перед иностранцем как-то неудобно, но что-то тревожное и нехорошее уже сосало под ложечкой.

 

* * *

Нашли мы таки свои машины. Долго блудили, но нашли. Застывшие, заметенные почти по самую крышу, дожидались они нас, такие родные и желанные. Откопали, залезли вовнутрь, завели и отогрелись. Ах, как хорошо! «Газель» вмиг стала теплой и уютной. Быстренько развернули могучую постель - «танкодром», с тихим стоном и скрипом растянулись на одеялах. Отогревались, разминали застывшие, гудящие еще недавним напряжением руки и ноги. Немного отдышались – надо бы и перекусить, а уже  затем, основательно за ужин браться. Тут же настрогали колбаски, сальца, откупорили перчик-притамин, огурчики соленые, чесночок.

– Водку пить будешь? – Колька протянул американцу гранчак.

Измотанный тяжелой дорогой, распаренный и поникший, Билл дико глянул на Криволапова, взял стакан, и одним духом перекинул в горло.

– Молодец! На, закуси! – Колька протянул огурчик.– Хорошо пошла?

Американец, молча кивнул.

–То-то! Это тебе, брат, не хухры-мухры, это же первейший закусон. Ты пока сальцом перебейся, скоро уха подойдет.

Уху мы готовили тут же, в салоне «газели». Пока иностранец отдыхал, Коля почистил пяток окуней, среднюю щучку, я настрогал картошку, лук, достал специи, а Петрович шуровал плитой, следил, чтобы все готовилось ровно и быстро.

Уха получилась вкусная. Щедро заправленная зеленью и перцем, пахнючая и наваристая, она мягко обжигала горло и склеивала губы. Все просили добавки, и к ночи мы кончили ее всю. Считай, целое ведро. За ухой незаметно ушли две бутылки водки, пару головок чеснока и полторы буханки черного хлеба.

Ночью Билл крепко храпел, чмокал во сне губами и что-то бормотал по-английски. А я не спал. Лежал, прислушивался к завываниям ветра, к шороху снежинок, и думал об Аляске. Интересно, какая она?

Следующий день ветер дул с утра и до вечера.  Дорогу замело основательно, даже следа, где она должна была быть, не видно. Все сравняло, куда ни посмотришь – чистое белое пространство. И никакого движения, будто вымерло все. И только на послезавтра, когда буря поутихла, прошел бульдозер, расчистил дорогу, и мы сумели выбраться.

 

* * *

Прощаясь с нами в аэропорту, Билл жал всем руки и бормотал слова благодарности.

– Ну, как тебе у нас? Понравилось? – Колька нежно хлопнул американца по плечу. – Поди, на своей Аляске ты и не такое видал?

– Что вы, что вы,– Билл замахал руками,– у вас очень хорошо. Супер экстрим! Я такой помнить всю жизнь! Вери вери гуд! Спасибо большой!

Тренькнула мелодия, и проникновенный женский голос пригласил на посадку. Билл засуетился, заторопился на контроль.

– Стой! Совсем забыли,– Коля прорвался вперед и сунул американцу тяжелый сверток.

Билл сделал удивленные глаза:

– Что это?

– Щука. Замороженная. Презент. Не волнуйся, в багаже спокойно доедет. Ну, еще раз, будь здоров! Передавай привет Америке.

Через день,  поздно ночью, Билл позвонил из Штатов и сообщил, что все в порядке. Из-за щуки были проблемы с американской таможней, но все разрешилось нормально. Трофей так всех впечатлил, что Билла уже успели показать по телевизору и напечатать фотографию на первой странице в газете штата.

– Рашен френд вери гуд!– пищала в трубку Билла жена.– Сенкью вери мач! Ай лав ю!..

От таких слов мы и не удивились даже. Ну и хорошо. И правильно. А, чего бы это, нас не любить?

 

* * *

«Буран» мы забрали только две недели спустя, в очередную нашу поездку. Погода выдалась люкс, и окунь клевал отменно. Горбачи, за килограмм весом, настоящие, сибирские, такие, на Аляске точно не водятся.

Да и зачем она нам эта Аляска? Нам и тут неплохо

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Tue, 26 Sep 2017 17:41:26 +0000
Перволедье http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/120-pervolede http://mail.putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/120-pervolede

pervoled

Из небытия, сквозь сладкий утренний сон, пробивается робкий стук в дверь. Надо вставать.

Темень. Разгулявшийся к ночи ветер унылым воем  упирается в стену барака,  через неплотные рамы  прорывается в остывшую за ночь комнату, пугает жидкие занавески и оседает пушистым инеем на подоконнике.

Сушит во рту.  Выступившая на пересохшем языке «щетина» больно царапает нёбо. Невыносимо хочется пить и спать. Лучше бы пару глотков  пива.  Потом всех послать и…  укутавшись потеплее, досматривать нахально прерванный сон. Желания пить и спать борются между собой, и одно из них должно умереть.

Пока идет эта смертельная борьба, лежу с закрытыми глазами, и пытаюсь вспомнить, что снилось? Опять всякая ерунда. Зато  вспоминаю, что пиво с вечера осталось в машине. Сейчас оно холодное и желанное, как раз – что надо. Чертыхаясь, выбираюсь из нагретого спальника, накидываю куртку и бегом к машине. Через минуту холодный пенистый напиток окончательно добивает сон.

Команда рыбачков нехотя расшевелилась и выползла на кухню. Заспанные небритые лица, хлебают крепкий чай и обсуждают предстоящий день. До Лесного урья, если идти по реке, добрых два километра и ветер в лицо. Лед еще не везде стал, и надо бы дойти, не продолжая купальный сезон. Сильно рискованно. Берегом по тайге – безопасней и без ветра. Но крепким буреломом. Ребята из вахты Водозабора советуют лесом.

Сборы недолгие. Переходим застывшую старицу и углубляемся в темный еще, настороженно шумящий лес. Бредем почти на ощупь, отыскивая в буреломе подобие тропы. Медведь уже лег, так что идем безбоязненно. Минут через сорок добираемся  до места впадения Лесного в Ляму.

Рассвело. Низкое солнце с трудом пробивается сквозь снежную пелену, сумеречно высвечивает как-то враз побелевший и по-зимнему  уже опустевший лес. Неприветливо машут головами сосны. Косой, пронизывающий ветер зябко бьется  в голых растопыренных ветках тальника, выскакивает на простор реки,  закручивает на хрупком еще, льду  хоровод колючих снежинок, и пропадает в черной густой воде полыней. Зима вступает в свои права.

Забурились быстро. В темноту лунки уходит, поблескивая красноватыми боками, блесна. Удар о дно, пауза, затем, как бы нехотя, медленный, с покачиваниями, подъем. Будто мелкая рыбешка нашла на дне червячка, всплыла, вот-вот проглотит и опять нырнет за новой порцией корма.

Жесткий удар прерывает игру приманки. Кончик удилища предательски уходит в лунку,  визжит тормоз катушки, стравливая струной натянувшуюся леску. Несколько минут борьбы и нервов, и вот уже трехкилограммовая щука мерно вскидывает боками возле лунки. В перекуре утихает дрожь в руках, на душе становится весело и тепло.

Подходят друзья, оценивают пойманную рыбину, поздравляют: «С почином вас!» Поздравляют искренне, и никто не завидует. Всех ждет такое же, дай только время.

А впереди еще целый день. Хоть уже и по-зимнему короткий, но целый. Еще набуренные лунки, после которых потом, ночью, с непривычки ноют руки, и боль не дает уснуть. Еще щуки, разные, и большие и маленькие, и каждая со своим узором на боках. Впереди, еще обед у костра с печеным салом на прутике, с душистым горячим чаем из термоса, и долгая дорога домой в уютной, пахнущей мужским потом машине. И разговоры, разговоры. О будущей рыбалке и снастях; о пудовых щуках и пузатых окунях; о японских вездеходах и ворчливых женах и… «вообще за жизнь».

Перволедье. Начало сезона. Благословенно будь!

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Thu, 21 Sep 2017 16:40:36 +0000