Николай Довгай http://putnik.org Wed, 18 Jul 2018 20:28:14 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Там, за горою, окончание http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/345-tam-za-goroyu-okonchanie http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/345-tam-za-goroyu-okonchanie

tam za 5 

16

Первой мыслью его было: «Слава Богу! Это – всего лишь сон, пустой никчемный сон!»

Поеживаясь, он протянул руку к настольной лампе, что стояла на тумбочке у изголовья кровати, чтобы включить свет и посмотреть на будильник. Но реальность оказалась страшнее сна.

Его рука ухватила пустоту. Стояла глубокая, неподвижная тишина. Поверхность, на которой он очнулся, плавно покачивалась и куда-то плыла. Он лежал в кромешной темноте, непонятно где, и сознание постепенно возвращало его к действительности.

Итак, он провалился в яму и, через подземный лаз, словно слепой крот, проник в пещеру. Затем вышел на берег водоема и последовал за каким-то призрачным существом, потом едва не утонул в озере и, наконец, выбрался на этот клочок суши.

Был ли этот клочок суши неким островком в подземном водоеме? Или это был берег озера?

Но если это была твердь земная – то почему она двигалась, а не стояла на месте?

Где он?

Куда он плыл и на чем?

Обессиленный, с помутневшим от пережитых злоключений рассудком, он, на первых порах, еще не вполне осознавал весь ужас своего положения. Но постепенно горькая правда о том, что он, по чьей-то злой воле, вырван из своего теплого уютного мирка и заброшен в это глухое подземелье, стала с какой-то особенной ясностью и остротой доходить до его сознания.

О, Боже! Как же так? Он, Андрей Карманов, такой молодой, красивый, умный – и заживо погребен в этой слепой горе?

За что? О, Боже, за что?

Это несправедливо, этого не должно было случиться с ним никогда!

Ведь он был так успешен! У него были любовницы, красивая жена, прекрасная работа, дети. У него был целый мир, и в этом солнечном мире он устроился весьма и весьма даже недурно.

И будущее рисовалось ему в самых радужных красках. И он был полон надежд и молодых, бьющих через край сил! И вдруг…

Нет, нет!

Это с другими могли случаться разные беды! Это другие могли тонуть в реках, заболевать различными неизлечимыми болезнями, попадать в аварии, гибнуть, быть калеками, бомжами, сидеть в тюрьмах – но только не он!

А Он был совсем другой, особенный, единственный в своем роде! Он был уверен в своей исключительности и в том, что любая напасть обойдет его стороной. И когда с кем-то другим случалось несчастье – это приносило ему даже тайное удовлетворение. Вот, кто-то умер, кто-то тяжко заболел, попал в беду, а он – нет!

Но теперь черное крыло беды накрыло и его…

К страданиям душевным, к страху перед неизвестностью, присовокуплялись еще и страдания физические. Андрей чувствовал себя изможденным после всех этих передряг, он ужасно продрог, поскольку одежонка его была мокрой, а в подземелье было холодно и сыро. Скрючившись, как плод в утробе матери, он постепенно впал то ли в полудрему, то ли в полузабытье.

Когда он очнулся, картина изменилась.

Вдали, вероятнее всего, через проем в горе, пробивался в пещеру тонкий луч солнца. Он горел, искрясь, как белая звезда, и от него на водную гладь водоема ложилась серебристая дорожка. В сером свете, скупо освещавшим подземелье, он увидел, что находится на панцире огромного ящера, или, быть может, гигантской черепахи. Шея у животного была изогнута, как у змеи, и мощная грудь бесшумно рассекала водную гладь, оставляя за собой мелкую волну.

Если бы давеча, у костра, ему сказали, что он будет плыть на спине у неведомого существа в черном чреве горы – он принял бы сказавшего это за сумасшедшего. И, однако же, это было реальностью!

Но что это? Ему почудилось? Или он действительно уловил под сводами пещеры собачий лай?

А ведь те люди у костра утверждали, что если человек лжец – он попадет в такое место, где люди принимают облик собак, и что такой человек будет там лаять, в своре подобных ему лжецов, до тех пор, пока не выгавкает всю свою ложь! Те же, кто ходил по жизни кривыми дорожками зла, станут подобны слепым червям или слизнякам.

А разве не был он отъявленным лгуном? И не петлял по жизни скользкими тропками зла?

Тогда, у костра, эти слова показались ему пустопорожней балаканиной. Но что, если так оно и есть? Здесь, у черта в зубах, он уже был готов поверить во все что угодно!

Нет, нет, все это бред сивой кобылы! Чепуха! Неужели он, Андрей Карманов, может трансформироваться в какого-то слизняка или собаку! Нонсенс! Просто это подземелье навевает на него всякие фантастические бредни. Но надо быть реалистом, каким он всегда и был. Надо взять себя в руки, прекратить истерику и посмотреть на сложившуюся ситуацию трезвыми глазами.

На самом деле все просто.

Это чистая случайность, что он провалился в ту яму, и никакого божьего промысла в этом нет.

Нет ничего сверхъестественного и в том, что он обнаружил в этой пещере подземное озеро.

Вероятнее всего, озеро это существует уже тысячи, если даже не миллионы лет, и оно до сих пор сохранило свою девственную первозданность. В таком случае, в нем вполне могли сохраниться и некие реликтовые существа, наподобие Лохнесского чудища. Можно предположить также, что создания эти, за такой огромный эволюционный путь, сумели развить свой интеллект до весьма высокого уровня. И разве не мог мозг некоторых из представителей этого вида достичь такой же степени совершенства, как, например, и мозг дельфина? И разве мало документально подтвержденных свидетельств о том, как дельфины спасали потерпевших крушение моряков?

Похоже, что и этот ящер пришел к нему на выручку! Вот, он везет его на своей спине, и уже видна суша, и проем в скале, сквозь который в пещеру вливается солнечный свет.

И не надо, не надо искать черную кошку в темной комнате! Не стоит приписывать Богу то, к чему Он не имеет никакого касательства. Да и самого-то Бога нет. Ни Бога, ни Святого Духа, ни святых угодников. Все это – еврейские народные сказки!

Это он Сам, своими собственными силами сумел пройти через недра этой горы. Лишь только благодаря своей несгибаемой воле, своей смелости, своей решимости…

О, Боже!

Что это?! Ящер погружается в пучину озера! Вот, его спина уже уходит из-под ног! А рядом воду режет чей-то острый плавник. Акула? Кто знает, какие твари могут водиться в этих местах, и что скрывают глубины этого водоема?

Господи, спаси и помилуй! Пресвятая Богородица, помоги! Боже всемогущий, не дай мне сгинуть в этом озере!

Святые угодники, выручайте!

Андрей лихорадочно сучит руками и ногами, и сердце его готово выскочить из груди. Он плывет к берегу и каждую секунду ожидает, что сейчас из воды вынырнет какая-нибудь страшная тварь, раскроет свою пасть, и…

Наконец-то он достиг отмели! Похоже, самое страшное, самое ужасное уже позади...

Карманов бредет по мелководью, а метрах в десяти от него, наподобие огромной лягушки, сидит на валуне какая-то человекообразная особь. Тело у нее белесое, волосы длинные, пальцы соединены перепонками, а выпуклые, словно пуговицы, глаза как бы покрыты зеленым перламутром.

Заметив фигуру на камне, Карманов испуганно шарахается от нее прочь, и человек-лягушка булькает в воду.

И не знал, и не подозревал даже Андрей Карманов, что он обладает такими спринтерскими способностями. Как он достиг кромки берега, показав при этом такой блестящий результат, которому мог бы позавидовать и сам Валерий Борзов – об этом можно только гадать!

Однако под ним, наконец-то, земная твердь, и это – самое главное!

Отдышавшись, наш герой направляется к проему в скале. Вот он уже останавливается перед ним и задирает голову. До его края будет, пожалуй, метра четыре высоты, и под ним уже кем-то навалены валуны, по которым, при определенной сноровке, можно добраться до амбразуры.

Тело у Карманова, хотя и худощавое, но крепкое, мускулистое. Словно кошка, вскарабкивается он на выступ каменного оконца. Затем, пройдя проем в скале, он оказывается на внешней стороне горы.

Над ним – синее небо, и в нем плавает лучезарное солнце!

Андрей стоит, опершись на стенку проема, и вдыхает полной грудью живительный воздух гор.

Одежда на нем изодрана в клочья, тело в кровоподтеках и ссадинах. На исхудалом, поросшем щетиною лице, под копною седых растрепанных волос, остро блестят глаза.

Свобода!

Он обводит взором окрестности.

Под ним – покатый склон, изрезанный окаменевшими морщинами, как лицо древней старухи. Вверх гора уходит почти отвесно. Вершина ее неприступна – во всяком случае, если ты не являешься альпинистом, и не имеешь при себе специального снаряжения. Да и за каким рожном – даже если бы у него такое снаряжение и было – за каким рожном, скажите на милость, он стал бы лезть на вершину горы?

По дну ущелья расхаживают какие-то диковинные фигуры. Головы их весьма странной формы; у этих парней, пожалуй, можно будет разведать, куда он попал.

В любом случае, надо спускаться вниз. Даже и за миллион американских долларов он не полезет обратно в этот каменный мешок. А с этими парнями – кто бы они ни были – он сумеет поладить!

Спуск вниз обходится без неприятных сюрпризов в виде замаскированных ям и прочих ловушек. Так что Андрей благополучно проходит, пожалуй, с треть своего пути, когда за его спиной вдруг раздается громоподобное: «Анх» и что-то пребольно колет его под лопатку.

Он оборачивается и… ах! Колени его подгибаются от страха.

Из-за выступа горы вышло ужасное существо огромного роста. Тело у него человеческое, но на плечах сидит черная собачья голова с длинными, стоящими торчком, ушами. Осанка у человека с собачьей головой властная, пожалуй, даже и царственная. Глаза светятся желтым испепеляющим светом. Одежда состоит из пурпурной туники с широким круглым воротом темного цвета, окаймленным изящным белым кружевом. На плечи ниспадает темно-синяя накидка, концы которой повязаны у горла, как кашне. От талии идет короткая юбчонка ослепительной белизны, прикрытая сзади, как крылышками пчелы, кусками золотистой материи. В руке это существо держит раздвоенный на конце, наподобие вилочки, жезл.

С невыразимым ужасом, смотрел Карманов в золотистые глаза человеко-собаки. Подняв жезл, существо подтолкнуло его в плечо и рявкнуло, оскалив пасть: «Анх! Анх!»

Карманов понял, что ему приказано спускаться с горы. Затем, словно в неком фантасмагорическом сне, он шагал куда-то по дну ущелья, и ему казалось, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим.

– Анх! Анх! – рыкало существо, покалывая его жезлом то в бок, то плечо, словно пастух, загоняющий в хлев свою скотину.

По пути им встречались и другие «парни» с собачьими головами. Они посматривали на Андрея и его конвоира без всякого интереса – по всей видимости, для этих царственных пастухов происходящее с Кармановым было делом обыденным, житейским. Ясно было также и то, что они здесь хозяева, а он для них не более чем двуногий скот.

– Анх! Анх!

Его подогнали к яме, похожей на огромный котел, и столкнули вниз.

 

17

Яма кишела оборванцами самых разных мастей: казалось, все нищие, все калеки, все бомжи, какие только существуют на белом свете, были собраны в этом сыром зловонном отстойнике человеческих душ.

Кривясь от боли, Карманов попытался встать на ноги.

Яма была метров около трех в высоту и, падая, он сильно ушибся. Если бы ее дно не было устлано щебнем, смягчившим удар, он, скорее всего, сломал бы себе ноги.

– О, с прибытием, счастливчик! – сказал ему какой-то плешивый мужичок в широченных штанах и протянул руку, помогая встать.

Рожа у него была кругленькая, веселенькая, неунывающая. Андрей ухватился за протянутую ладонь и поднялся.

– Ну, как добрался?

– Нормально.

– Вот и ладненько. Милости просим в наш котел! – незнакомец, весело улыбаясь, потряс его руку и представился: – Георгий Краюхин! Можно просто Жора, или, если хочешь, Гоша. А ты кто будешь, мил человек?

– Андрей Карманов.

В левой руке Краюхин держал какой-то предмет стального цвета, смахивающий на баклажан. Он был великолепно отполирован и, казалось, излучал ровный нежный свет. Другие узники сосредоточенно чистили тряпицами подобные же вещицы. Многие из них что-то бормотали, и от этого в яме стоял непрерывный гул.

– Ну, и что слышно там, за горой? – спросил Краюхин, улыбаясь во весь рот. – Все безумствуют, а?

Андрей сдвинул плечами, так и не поняв, что имел в виду этот странный человек.

– Ладно… Бог с ними… – Гоша благодушно махнул широкой ладонью. – Рубать будешь?

Он полез за пазуху своей старенькой курточки, вынул оттуда горбушку черного хлеба и протянул ее Карманову.

С тех пор, как Андрей был призван вестником, у него не было и маковой росинки во рту. Он взял хлеб и с жадностью стал его есть.

– Счастливчик… – доброжелательно улыбаясь, протянул Краюхин, наблюдая за Андреем.

Он принялся чистить свой предмет, хотя тот и без того уже сиял, как зеркало. Над ямой кружили черные птицы. Карманов уплел хлеб. Одна из птиц стала спускаться к ним, держа в когтях какую-то вещь. Она бросила ее под ноги Андрею и улетела.

– Это тебе, – пояснил Гоша, не переставая излучать веселье.

– А что это?

– Твое Ка.

Андрей поднял сброшенную вещь, завернутую в ветошку. Величиною она был с кулак, но весила не меньше пяти килограммов. Он развернул тряпицу. По форме вещица напоминала как бы сморщенную грушу, изъеденную ржой.

– Ну, счастливчик, принимайся за дело,– подмигнул Гоша, драя свою штуковину с такой радостью, как будто это было делом всей его жизни.

Андрей стал лениво чистить свою вещицу тряпкой, но вскоре пришел к выводу, что это – мартышкин труд: уж слишком глубоко и крепко въелась в него короста.

– Давай, давай, счастливчик! – стал подгонять его Краюхин. – Не филонь!

– Почему ты называешь меня счастливчиком? – спросил Карманов.

– А кто же ты? Счастливчик и есть. Мы все тут счастливчики.

Андрей скривил губы в ироничной усмешке, хмыкнул.

– А ты что, не согласен со мной? – удивился Гоша.

Он окинул Карманова снисходительным взглядом:

– Никто из нас не заслужил этой милости. Понимаешь? Никто! Все мы тут – падшие души.

– Хороша милость! – мрачно усмехнулся Карманов. – Оказаться в этой дыре!

– Оп-паньки! Так ты что же, мил человек, воображаешь, что достоин лучшей участи?

– Естественно,– сказал Андрей.

– Ой, не гневи Бога, братуха! Лучше радуйся, что ты тут!

– Ага! Уже пляшу от счастья!

– Ой-ей! Да ты, как я погляжу, вообще не врубаешься… Смотри,– сказал Гоша, указывая на вещицу Карманова. – Как ты ни дурен – а все-таки у тебя еще не отобрана надежда! И, стало быть, со временем, ты сможешь стать добрым человеком. Так чего же ты, баранья твоя башка, сетуешь на судьбу?

«Бред!» – подумал Карманов.

– Подумай только,– вразумлял его Краюхин, не переставая полировать свою штуковину,– сколько раз ты мог сгинуть, идя сюда окольными путями...

– Да откуда тебе знать, какими путями я шел? Ты что, ясновидящий?

– Ха-ха! Вот чудила! Так ведь прямыми путями сюда никто не приходит! Только кривыми! Да не выпендривайся ты, братан, я ведь и сам такой. Полз сюда, как червь слепой, подземными норами. Сколько раз мог сгинуть! Сколько раз мог попасть в такие места, что не приведи господь! Даже страшно подумать об этом! А там уже все, там амба! Оттуда пути наверх нет. Так что давай возблагодарим господа Бога нашего за то, что он явил нам свою милость. Что мы еще можем видеть этот свет, дышать этим воздухом… Иль этого мало?

Он придвинулся ближе к Карманову и забубнил:

– Вот только тут я и начал прозревать! Понимаешь? Самый скверный порок – это неблагодарность! Понимаешь? Мы все – лжецы и негодяи! И я – самый худший из всех! Но теперь-то,– он постучал себя пальцем по груди,– теперь-то, на уже последнем рубеже, у меня появилась возможность очистить свое сердце. Очистить от всяческой грязи, злобы, лжи! Как же мне не быть благодарным за это Творцу?

Гоша потыкал пальцем в небо. Оно было хмурым, затянутым пеленою темных туч. Начинал сеять мелкий тоскливый дождь.

– Там, за горою, я совершил множество скверных дел,– вновь зажужжал Краюхин, начищая свою вещицу. – Глупец! Ай, какой же я был глупец! Сколько возможностей я упустил! Сколько прекрасных возможностей сделать что-нибудь доброе, светлое…

Карманов отступил от этого чокнутого болтуна.

«Н-да, в хорошее местечко я попал! – подумалось ему. – Полная яма идиотов!»

 

18

Харон сидел на валуне и смотрел вдаль.

За рекой, по направлению к горе, двигались два темных пятна. По мере их приближения они увеличивались в размерах, и, наконец, стало ясно, что это едут мотоциклисты. Он отвязал лодку и стал переправляться на другую сторону реки.

Старый лодочник рассчитал все точно: когда он причалил к берегу, мотоциклисты уже поджидали его.

Он окинул их проницательным взглядом.

Вновь прибывшие были молодыми людьми в куртках-косухах с металлическими цепочками, бляшками и прочими цацками. Такого рода «контингент» за последние полсотни лет стал попадать в его сети довольно часто. Парень выглядел лет на 25. Он был строен, широкоплеч и имел красивые черты лица, присущие славянам. Волосы у него были русые, прямые, глаза – небесной голубизны. Девушка казалась еще моложе. Она была красива, как бутон свежей розы.

– Здравствуйте,– сказал молодой человек.

– Здорово,– ответил Харон.

Он подумал: «И куда они так спешат? Неужто в их мире все так скверно?»

– Послушайте, отец,– сказал Игорь Шевчук,– мы тут маленько заплутали… Вы не подскажете, как нам выехать на дорогу, ведущую в Хенск?

– Нет. Не знаю,– сказал Харон.

– А вообще, здесь есть поблизости какой-нибудь населенный пункт?

Лодочник отрицательно покачал головой:

– Нету.

– А как называется эта местность?

– Мераздан.

Это название ни о чем не говорило Шевчуку. Он достал из кармана куртки фотографию Порожняка и показал ее лодочнику.

– Послушайте-ка, батя. Мы разыскиваем вот этого человека… Вы не видали его?

Харон бросил беглый взгляд на фотографию, и в его глазах мелькнула едва заметная усмешка. Он кивнул утвердительно:

– Да, был здесь такой…

Шевчук обменялся быстрым взглядом с Мариной. Стараясь не выдать волнения, он спросил:

– И где он теперь?

Перевозчик махнул рукой за реку:

– Там! На том берегу.

 

* * *

Через минуту от берега отчалила лодка. Старый лодочник стол на корме и привычно орудовал веслом. Впереди него, на скамье, сидели взволнованные пинкертоны.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Sat, 14 Jul 2018 15:23:53 +0000
Там, за горою, продолжение 3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/343-tam-za-goroyu-prodolzhenie-3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/343-tam-za-goroyu-prodolzhenie-3

tam za 4

11

Птичье пение вливалось в его сердце божественной музыкой. Он открыл глаза.

– Тьох, тьох, тьох,- сладко выводила какая-то птаха.

– Цвирк, цвирк, цвирк,- вел свою партию другой пернатый певец.

Игорь пошевелился и снова смежил веки.

Где он? Спит дома, в своей кровати, и ему снится этот чудесный сон?

Он разомкнул очи и увидел, что лежит в зеленой траве, а над ним, на ветке какого-то дерева, сидит сказочной красоты птичка. Животик у нее был огненно-золотистый, как восходящее солнце, а крылышки – небесной синевы. Игорь привстал. Птичка вспорхнула с ветки и перелетела на другое дерево. Он осмотрелся. Вглубь подлеска уходила тропинка, и рядом с ней, под одной из тощих березок лежала Марина. Мотоциклы молодых пинкертонов валялись неподалеку в невысокой траве.

Игорь встал и подошел к девушке. Медового цвета локоны выбивались из-под ее шлема, съехавшего набок. Прекрасное, с чертами исконно русской красавицы, лицо было безмятежно спокойным.

Шевчук снял свой шлем, опустился перед ней на колени и припал ухом к ее груди.

Он услышал под кожаной косухой, украшенной металлическими бляшками и толстой бронзовой цепью, ровное биение ее сердца, услышал слабое дыхание. Слава Богу! Марина была жива!

Он стал смотреть на нее и невольно залюбовался ею. И ему вдруг нестерпимо захотелось поцеловать ее в свежие алые губы. И тут девушка, быть может, почувствовав на себе его взгляд, открыла глаза. Она улыбнулась ему и сказала:

– Привет.

– Чао,– ответил ей Игорь. – Ну, ты у меня, прям, как спящая красавица, заколдованная злым чародеем… – заметил он.

– И что ж ты меня не расколдовал? – сонная улыбка не сходила с ее очаровательных уст.

– Да я как раз и собирался – а тут ты сама проснулась, товарищ младший лейтенант.

– И как же это, интересно знать, ты собирался меня расколдовывать, товарищ лейтенант?

– Знамо как: при помощи поцелуя. Ты что же, сказок в детстве не читала?

Он протянул ей руку, и она, ухватившись за нее, с легкостью серны поднялась на ноги.

– Где это мы? – спросила она. – И как сюда попали?

Ее шлем так и остался лежать на земле. Густые медовые волосы очень красиво обрамляли юное лицо. Он вскинул плечи:

– Понятия не имею. Похоже, мы попали в некий пространственно-временной портал. И теперь находимся в параллельном мире.

– Или на планете Сириус,– иронически улыбнулась Марина.

– Сириус, к твоему сведению – это звезда, а не планета,– поправил ее Шевчук. – Я вижу, у тебя в школе были сплошные двойки по астрономии. Не потому ли ты и решила податься в Шерлоки Холмсы, а?

– Не, кроме шуток, Игорь,– сказала Марина. – Что это за номера такие? Мы гнались за пастором, потом он исчез прямо на наших глазах, словно сам дьявол, и вот, нате вам – мы очутились в каком-то совершенно незнакомом месте!

– А ведь Звонарев предупреждал нас, что этот бутафор – шустрый малый! – припомнил Шевчук наставления своего мудрого начальства. – И что нам следует держать с ним ухо востро…

Он принялся ощупывать себя с весьма озабоченным видом. Потом сказал:

– Марина, а можно я тебя тоже пощупаю?

– Зачем это?

– Хочу убедиться, что ты не призрак. Кто знает, возможно, мы уже на том свете?

– Вон, березку лучше пощупай. Или свой мотоцикл.

– Березка – это не то.

– Почему это?

– У нее же ни рук, ни ног нет. Я уж не говорю обо всем остальном…

– Перебьешься,– сказала Марина.

– Э-хе-хе!

– Не о том ты думу думаешь, товарищ лейтенант,– сказала Марина. – Лучше напряги свой могучий интеллект, и поразмысли о том, как нам пастора разыскать…

– А чего его напрягать-то? – сказал Игорь. – И так все ясно. Нам следует прочесать эту местность. И, если он в этих краях, мы отыщем его, тут и к гадалке ходить не надо. А вот если этот Гудини скинул нам ложный след, а сам смылся в другое измерение…

– Да! Ну, и буйная же у тебя фантазия, однако! – заметила Марина. – Не слишком ли ты увлекаешься чтением научно-фантастических романов?

– А у тебя что, есть другие идеи?

– Пока что нет.

– И не предвидится, не так ли?

– Да ну тебя…

– Тогда по коням!

Марина подняла ладонь, лихо козырнула:

– Есть, товарищ обер Пинкертон!

И вот уже молодые сыщики седлают своих «коней» и катят на них по тропе меж редких деревьев. Неезженая тропа не позволяет им развить крейсерской скорости, но зато дает возможность внимательно осматривать местность: нет ли где-нибудь признаков человеческого присутствия? Но ни пустых бутылок, ни окурков, ни шприцов наркоманов, ни рваных пластиковых пакетов, или использованных презервативов – словом, никаких следов высокоразвитой человеческой цивилизации нигде не видно. Похоже, сюда еще не ступала нога просвещенного европейца.

Девственно чистая рощица сменяется полем, поросшим невысокой, опаленной солнцем травой, и тропа, по которой едут наши пинкертоны, выныривает на грунтовую дорогу, вполне пригодную для проезда автомобиля. Чернозем постепенно переходит в суглинок, грунтовка идет под уклон. Впереди блестит озеро, в него впадает ручеек. Доехав до этого места, мотоциклисты останавливаются. Почва у ручья влажная, и на ней отчетливо видны следы автомобильных протекторов. Следы еще свежие, кто-то проехал здесь не так давно! Быть может, это бутафор? Оперативники обмениваются красноречивыми взглядами. Они форсируют ручей – воды в нем не более чем по лодыжку – и прибавляют газу. Дорога огибает озеро, и начинается плавный подъем. Сыщики едут по нему минут сорок, когда за спиной Игоря раздается сигнал клаксона. Шевчук останавливается своего «коня» и ставит его на обочину дороги. Марина проделывает ту же операцию, подходит к Игорю. В ее прекрасных, широко распахнутых глазах читается тревога.

– В чем дело? – спрашивает Шевчук.

– Игорь, мне страшно!

– Что-то случилось? – он пытается изобразить на своем лице беззаботную улыбку. – Ты заметила что-то необычное?

– В том-то и дело! – восклицает Марина. – Мы едем уже почти два часа – и не повстречали ни одной живой души! Смотри: по дороге не проехало ни одной машины! Нигде не видно никакого жилья, или хотя бы какой-нибудь постройки. Везде тишина и покой, как в гробу. Игорь, а, может быть, ты прав? А что, если мы и впрямь попали в некое параллельное пространство, и назад ходу нам уже нет?

Шевчук смотрит в глаза девушки пристальным взглядом. Потом отвечает:

– Не знаю. Возможно, и так. Но одно я знаю точно…

– Что?

Он шагнул к девушке, обнял ее за плечи.

– Я знаю, что куда бы нас не забросила судьба – хоть даже и на дно преисподней – я и там не оставлю тебя.

Марина прильнула к его груди.

 

12

Утром их призвал вестник. Они попрощались с теми, кто оставался внизу, у подошвы горы, и двинулись в путь.

Не покориться голосу вестника было невозможно, но уходили они в новый мир с разным настроем.

Димон шагал впереди, с легким открытым сердцем, навстречу неведомой судьбе. Старая жизнь, конечно же, все еще жила в его воспоминаниях, но сердце уже влекло его к новому, неизведанному. Так путешественник, моряк, или пилигрим снимается с насиженных мест, стремясь поскорее вырваться из рутинной повседневности, где все расчерчено под линеечку, и серые будни влачатся серой безликой чередой, не оставляя в душе ни свежих впечатлений, ни ярких чувств.

Страха перед будущим он не испытывал, и его внутренне состояние можно было бы описать приблизительно такими словами: «Чему быть – того не миновать! Авось пронесет!»

Да, страха не было. Скорее, было любопытство. Что ожидает его там, за горой? В какое царство-государство он попадет и каков окажется там правитель?

Если же и возникнут какие-то осложнения – то разве мало их было у него в его прежней жизни?

«Ничего, прорвемся… Авось пронесет!»

С иным настроением шагал навстречу своей новой доле Андрей Карманов. Темные предчувствия томили его душу. Там, за рекой, оставалась его жизнь – с ее амбициями, наполеоновскими замашками выскочить на самый верхний шесток и гадить оттуда на головы тех, кто находился внизу. И ведь он уже начал претворять свой план в жизнь! Он уже начал отрываться от серой массы неудачников, горделиво расправлять крылья и гадить, гадить на тех, кто копошился внизу… и вдруг его подстрелили на самом взлете.

Кто это сделал? Зачем? Какая неведомая сила так зло распорядилась его судьбой?

Что ожидало его там, за горой?

Некий голос вещал ему из глубин сердца, что там его ожидает нечто ужасное. И он уже заранее трепетал и отчаянно трусил. И все его существо противилось неизбежному; ах, как не хотелось ему уходить из этого ласкового и приятного мира, но ноги, повинуясь чьей-то непреодолимой воле, уносили его туда, куда он идти не желал.

Идти не желал и, тем не менее, шел. Шел вслед за этой деревенщиной – Димоном.

И чем дольше он плелся за ним, тем яснее осознавал, что в той, новой жизни, Димон окажется в более выигрышном положении, нежели он, Андрей Карманов, что этот глупый увалень, пожалуй, еще и окажется там на коне!

Не потому ли он так бодр, так уверен в себе?

Уж не посмеивается ли он тайком над ним, Андреем Кармановым? Не раскусил ли он его?

О, он, поди, знает, наверняка знает, что там, за горою нельзя будет больше «схимичить», выдать черное за белое и облапошить простака! Что на обмане, на лицемерии там никуда не ускачешь! И теперь, наверное, втихаря потирает руки, празднуя победу!

– Эй, рванина! – как бы откликаясь на его мысли, бодро пробасил Иванов, оборачиваясь к мрачно ползущему за ним Андрею. – Не отставать!

Карманов бросил на него колючий взгляд бирюка, загнанного в угол. Иванов истолковал его по-своему:

– Не дрейфь, братуха! Прорвемся!

Он, с ловкостью обезьяны, стал карабкаться на макушку горы.

– Ах, чтоб тебе сорваться с этой крутизны и свернуть шею! – мысленно пожелал ему Карманов.

Димон проворно взбирался вверх.

– Или, хотя бы, сломать себе ногу...

Однако и этой радости Иванов ему не доставил: он благополучно достиг вершины. Когда он бросил взгляд вниз, на только что преодоленный им путь, Карманова на тропе уже не было.

Димон сложил руки рупором и крикнул

– Эге-гей, братуха! Ты где? А-у!

Карманов не отзывался.

Димон пожал плечами и двинулся вперед по маковке горы.

Тропа привела его к ущелью, через которое был перекинут канатный мостик. За мостком пестрело поле цветов, росли деревья, и настоянный хвоей ветерок долетал до Димона, пьяня своей свежестью.

Иванов подошел к самому краю пропасти, посмотрел вниз и отшатнулся: бездна манила к себе; он почувствовал головокружение, и ноги его вдруг стали ватными, и сердце забилось сильными тревожными толчками.

Надо было обладать немалым мужеством, чтобы перейти на ту сторону ущелья по хлипкому подвесному мостку.

«Э, была, не была! Бог не выдаст, свинья не съест!»

Стараясь не смотреть вниз, он ступил на мосток.

Уже где-то на половине пути он не удержался и снова глянул вниз, вцепившись в канаты.

Далеко под ним, в каком-то мрачном котловане, копошились крохотные фигурки. Над ними реяли темные точки – очевидно, это были птицы. Около ямы разгуливали чудные субъекты, вооруженные то ли пиками, то ли палками.

Димон поднял голову, овладевая собой. Страх высоты мало-помалу отступал, но напряженные ноги все еще предательски дрожали от напряжения. Он решил, что больше не станет смотреть вниз.

Он снова двинулся по мостку.

Перейдя на другую сторону ущелья, он оглянулся: настила из досок, по которому он только что шел, уже за ним не было.

 

13

Но где же Карманов? Куда он исчез?

В дурном, в очень дурном месте оказался Карманов. В таком месте, в каком, не приведи Господь, очутиться когда-либо и Вам, мой дорогой читатель.

А приключилось с ним вот что.

Пока Иванов поднимался на гору по прямому пути, Андрей вдруг заметил окольную тропку. Она была не столь крута в сравнении с тем участком, по которому взбирался Димон, и петляла, как змейка, по левому склону горы.

Андрей ступил на окольную тропу.

При этом он рассуждал так: зачем карабкаться вслед за этим олухом Ивановым по такой крутизне, когда намного удобнее и безопасней достичь той же цели, двигаясь путем окольным?

Но не всегда окольный путь оказывается лучше прямого. В особенности, когда на этом пути лежит черный камень. С виду – камень как камень, ничем особо и не примечателен, таких, как он, повсюду разбросано великое множество. Перешагнешь его – и даже не заметишь. И не узнаешь никогда о той опасности, что подстерегала тебя на этом пути – это посланные Богом ангелы-хранители уберегли тебя от напасти.

Но, как видно, далече были в тот раз ангелы-хранители от Андрея Карманова. Избрав окольную тропу, он наступил на черный камень. И камень сдвинулся в сторону, и нога Андрея ушла в пустоту. А за ногою провалился в яму и весь Карманов, в полном своем составе.

Свершилось все это в мгновение ока.

И тут же, над канувшим в бездну путником, камень перевернулся и закрыл дыру обратной своей стороной.

И все оставалось, как будто бы, как и прежде. С той только лишь разницей, что Карманов находился теперь уже не на горе, а в ее чреве. И напрасно взывал к нему Димон Иванов, сложив руки рупором:

–Эге-гей, братуха! Ты где? А-у!

«Братуха» его больше не слышал.

При падении в яму  Андрей потерял сознание. Каково же было его состояние, когда он очнулся!

Вокруг – полнейшая тишина и абсолютная темень. Помощи ждать не откуда. Он был живьем погребён в этом каменном гробу.

Когда он осознал все это с полной ясностью, волосы зашевелись на его голове, и с ним случилась истерика. Карманов колотил кулаками по камням, орал, выл, рыдал и даже – впервые за всю свою непутевую жизнь – воззвал к Богу: «О, Боже, Боже, за что?» «О, Боже, выведи меня отсюда, я так хочу жить!»

Кто подсказал ему эту мысль – Бог, или дьявол?

Во всяком случае, он решился. И хотя все его существо и противилось этому, пополз на четвереньках вглубь горы.

Постепенно лаз расширился, и он встал на ноги.

Долго ли он блуждал во тьме подземелья, спотыкаясь, падая, набивая новые шишки? Быть может, час или два, а может быть, и триста лет – нить времени была утрачена, как это бывает во сне. Но вот его слух уловил в отдалении звуки неясного журчания. Он прошел еще с сотню шагов и почувствовал, как его ступни вошли в жидкость. Он нагнулся, почерпнул ее ладонью и поднес к губам. Это была вода. Следовательно, перед ним – то ли подземная река, то ли озеро.

Но насколько обширен и глубок этот водоем? Куда ведет? Выходит ли он наружу, или же, напротив, уводит еще глубже в недра горы?

Что делать, Боже? Что делать! Возвращаться назад? А потом? Двигаться дальше, с риском утонуть, сгинуть в водной пучине?

Но что это?! Из глубины пещеры донеслись новые звуки – звуки тяжелых, размеренных шагов, шлепающих по воде.

Шаги приближались к нему, и он чувствовал, как от идущего по водным хлябям существа исходят тугие зловещие волны.

Сердце Карманова сжалось от ужаса и, вместе с тем, озарилось слабым лучиком надежды: возможно, идущий к нему – кто бы он ни был – выведет его отсюда!

Карманов всматривался во тьму.

Наконец он различил в ней туманные очертания некой расплывчатой белесой фигуры, рядом с которой, на уровне плеча, плыла желтая точка. Шаги становились все громче, отчетливей. В гулкой пустоте пещеры, многократно отражаясь от низких сводчатых стен, они создавали завораживающий акустический эффект: казалось, эти плескающиеся шаги приближаются к нему сразу со всех сторон.

Мало помалу очертания фигуры приобретали все более ясные очертания. Вот проявилось туловище, уже видны руки, ноги, голова… Перед собой это существо несло свечу, и отблески желтого пламени танцевали на водной ряби.

В тридцати или, быть может, сорока шагах от Карманова существо остановилось и сделало ему знак следовать за собой. Потом оно двинулось в обратную сторону.

Несколько мгновений Карманов стоял на берегу водоема, глядя вслед уходящей фигуре, а затем бросился за ней.

Кем бы ни был этот пришелец – призраком, или существом из плоти и крови – он был единственной надеждой на спасение!

Поначалу вода едва доходила Карманову до колен, но постепенно водоем углублялся. Несколько раз Андрей попадал в какие-то подводные рвы и проваливался в них, то по грудь, то по самую шею. Но всякий раз ему удавалось выбраться на мелководье: очевидно, таинственный проводник вел его по некой одному ему ведомой отмели.

Но как не спешил Андрей за своим загадочным вожатым, расстояние между ними все увеличивалось.

Вот уже растворилась во мгле его белесая фигура, и впереди плыл лишь едва заметный огонек. Андрей попытался ускорить шаги – но тщетно!

Новая подводная яма! И Карманов погружается в нее с головой; ноги уже не достают дна; он выныривает и пускается вплавь.

Но где же, где огонек?! Он вертит головой… Ага! Вон он! Мелькнул – и погас.

Однако направление угадано!

И Карманов плывет куда-то в чернильной темноте вслед за мелькнувшим огоньком.

Ледяная вода сковывает дыхание, руки-ноги тяжелеют, и голова, кажется, налита чугуном.

Надолго ли хватит сил?

Что-то ужасное и мерзкое скользнуло по его ноге. Что это? Какая-то змея? Или, быть может, угорь?

Неужели ему суждено погибнуть таким нелепым, ужасным образом во цвете лет?!

Боже, спаси и помилуй, ведь ты можешь все!

Боже, помоги! Боже, не оставь!

Но, похоже, он отвержен и Богом и дьяволом.

Силы оставляют Андрея.

Он делает еще одно усилие; он вдыхает, быть может, уже последний глоток тяжелого спертого воздуха в этом каменном склепе и… и чувствует под собой твердую опору.

Он выбирается на спасительную отмель и теряет сознание.

14

Судя по показаниям спидометров, они проехали уже сто тридцать восемь километров, но никаких следов пастора Алекса, да и вообще каких-либо признаков человеческого присутствия нигде так и не обнаружили. Равнина осталась за их спинами, и теперь они катили по холмистой местности. Все чаще и чаще на обочинах дороги стали встречаться валуны, и некоторые из них были столь причудливой формы, что казались творением неких древних цивилизаций, канувших в Лету. Одни каменные глыбы были похожи на гигантские фаллосы, другие – на больших беременных баб или языческих богов. Подъемы и спуски сменяли друг друга. Порою, дорога вилась по самому краю крутых взгорий, и с их высоты взорам наших пинкертонов открывались захватывающие дух пейзажи потрясающей красоты. Преодолев очередной, весьма затяжной подъем, молодые люди выехали на макушку большого холма и увидели вдали высокую гору, которая напоминала своими очертаниями хлебный каравай. Дорога к ней ниспадала серой глиссадой и, приблизительно на полпути к горе, виднелся какой-то автомобиль, казавшийся с высоты холма игрушечным.

Шевчук, ехавший первым, остановил своего «коня» на вершине этого холма и, словно индеец, поднял над головой кулак с отогнутым большим пальцем. Марина затормозила возле него.

- Смотри-ка,- сказал ей Игорь, указывая на автомобиль. – Кажется, мы все-таки прищучили его, а? Ай да мы, молодцы!

- Не говори гоп, пока не перепрыгнешь,- охладила его пыл Марина.

- Да ну! А кто ж это, по-твоему, еще может быть, как не наш шустрый пастор? Нет, это он, голубчик, он! Готов поспорить с тобой на все, что угодно! Кого еще, по-твоему, могло занести сюда, в эти Богом забытые края?

Она сказала ему:

- Скоро узнаем.

- И то верно. Поехали?

Взревели моторы, и сыщики стрелой понеслись к загадочной машине. До нее оставалось метров триста, когда Игорь заметил масляный след. Он начинался от острого камня, лежащего на краю кремнистой дороги и тянулся к машине, постепенно иссякая.

Сыщики остановились у камня.

- Похоже, этот парень наскочил брюхом на эту вот каменюку, и даже не заметил этого,- заметил Игорь. – Смотри, вот здесь масло текло из картера ручьем, но он продолжал ехать дальше, как ни в чем не бывало. Не удивлюсь, если он поймал клин.

- В смысле?

- В смысле, движок заклинило,- пояснил Игорь девушке. – Очевидно, он даже и не подозревал о том, что на приборной доске есть такая штуковина, которая позволяет следить за давлением масла. 

Предположения Шевчука оказались верными. Подъехав к автомобилю, сыщики увидели, что это действительно был БМВ темно-вишневого цвета, регистрационный номер ХР 06-66. Итак, перед ними стояла машина пастора Алекса!

Святого отца, впрочем, в кабине не оказалось. Дверца со стороны водителя открыта, ключ торчал в замке зажигания. Игорь сел за руль, проверил давление масла и убедился в том, что оно соответствует нулю. Он все же попробовал запустить двигатель, но, как и следовало ожидать, из этой затеи ничего не вышло.

Вполне логично было предположить, что Порожняк, бросив неисправную машину, направил свои стопы туда, куда он так и не доехал – к горе, напоминавшей хлебный каравай.

15

Домой! Он так хотел вернуться домой!

Он долго петлял незнакомыми улицами, и, наконец, вышел к кафе «Тавричанка» возле парка имени Ленина. Через дорогу, напротив кафе, находилась автобусная остановка, и на ней стояло несколько человек. Сумерки уже сгустились над городом, и силуэты людей казались размытыми мраком. Словно сквозь мутное стекло, он видел на другой стороне улицы какую-то девушку в огненном сарафане, а рядом с ней – долговязого парня в очках. Чуть в стороне стояла женщина с сумочкой, и ему почему-то казалось, что это пани Моника из кабачка «Двенадцать стульев». Он перешел улицу и оказался на остановке. На фонарном столбе, что стоял у обочины дороги, висел плоский монитор, и на нем показывали раздевающуюся Мэрилин Монро. Она как раз снимала трусики, хитро прищуривая глаз, когда из ее головы вдруг вырвался столб пламени, и на экране появилась собачья морда.

Он невольно отпрянул. И тут подкатил автобус, и он вошел в салон и спросил у водителя:

- Вы на жилпоселок едите?

- Да,- сказал водитель, дверь закрылась, и автобус тронулся с места.

Поначалу автобус двигался привычным маршрутом, но затем свернул на Николаевское шоссе, нырнул под мост и вскоре оказался за чертой города. Он остановился в каком-то захолустье, и водитель объявил:

- Конечная!

Пассажиры, словно загробные тени, стали выходить из салона.

- Куда это мы приехали? – спросил он.

- Поселок Геологов! – сказал водитель.

- А почему Геологов? Ведь мы же ехали на жилпоселок?

Шофер сдвинул плечами:

- А какая разница? Тут тоже люди живут.

Пришлось удовлетвориться этим ответом.

Он вышел из автобуса и оказался на широкой грязной улице с одноэтажными домами. Над улицей, как коромысло, выгибался мост, и по нему ехал лесовоз с бревнами. Вокруг царило запустение и веяло унынием. Он спросил у какого-то прохожего с мрачной физиономией:

- А на Хенск автобусы отсюда ходят?

Тот ответил:

- Нет. Но сейчас пойдет автобус на поселок Нефтяников.

Он спросил:

- А вы, случайно, не гробовщиком будете?

- А что, похож?

- Ну. Есть маленько.

- Мой дядя – гробовщик,- сказал прохожий. - А я ему помогаю, когда запарка.

- Так много заказов?

- Хватает…

Разговор получался каким-то бессвязным.

- Скажите, а с Нефтяников-то на Хенск попасть можно?

- Можно.

И снова он ехал какими-то полутемными улочками. И автобус был диковинный: со срезанным, как зубило, носом и огромными стеклами. И пассажиры сидели на скамьях, словно зрители в кинотеатре, в затылок друг к другу. И водителя в автобусе почему-то не оказалось, да и самой кабины для него тоже не было. И когда они приехали к месту назначения, то выяснилось, что он попал в поселок Космонавтов. И он вышел на пригорок, и увидел вдалеке речку, а над ней висела желтая луна. И на берегу реки отдыхали какие-то люди: одни сидели у костерка, другие загорали в лучах мертвенной луны, а иные купались. А потом ему повстречался безликий прохожий, и он спросил у него, как попасть в Хенск. И прохожий махнул рукой в направлении лесопосадки, за которой виднелась заводская труба, и объяснил ему, что следует идти по тропе через этот лесок, а за ней уже будет поселок Революционных Демократов.

- Да на кой ляд мне сдался этот поселок Революционных Демократов? - сказал он в сердцах. - Мне в Хенск надо, в Хенск!

- А там перейдешь через Вонючую Балку,- спокойно ответил ему на это прохожий,- и за ней уже будет и Хенск.

И тогда он двинулся по тропе через лесок. И тропа поначалу шла к заводской трубе, но потом стала забирать в сторону, и поселок Революционных Демократов остался левее. И темень все сильнее сгущалась над тропой, и он двигался по ней уже почти в полном мраке. И вот он спустился на какую-то улицу, лежащую как бы в седловине между двух берегов, и на ней двое мужчин пилили бревно двуручной пилой. И он спросил у них:

- А в какую сторону мне идти, чтобы попасть в Хенск?

И один из них, чернявый, с окладистой бородой, махнул рукой:

- Туда!

И он пошел в указанном направлении, но улица окончилась тупиком. И тогда он увидел, что с правой руки поднимается вверх узенький переулок, и стал взбираться по нему, потому что другой дороги в его родной город уже нигде не было. И он вскарабкался в этот переулок, словно в некую трубу, и увидел на левой руке от себя ограду церковного кладбища. И он пошел вдоль ограды, а за оградой виднелись бесчисленные холмики могил без надгробий и памятников, и лишь кое-где над ними уныло торчали деревянные кресты. И переулок все сужался и сужался, и темень нависала над его головой, как черная вата, и телу становилось зябко, а на сердце было так тоскливо и так одиноко! И он увидел, как навстречу ему движется какое-то странное существо невысокого роста. Телосложение у него было хрупкое, как у подростка, за спиною висел ранец, а вместо головы чернел шар. Чем-то эта существо смахивало на космонавта, вышедшего в открытый космос. Двигалась оно весьма резво, переваливаясь с боку на бок, как утка. Первой мыслью его было: бежать, бежать прочь от этого непонятного создания! Но он все же заставил себя идти навстречу ему. И когда они поравнялись, он посторонился перед этой диковинной сущностью, а она козырнула ему и заскользила дальше. И тогда он понял, что это кладбищенский обходчик. А затем появилась и старая церковь, и на входных воротах на ее ограде висел замок. И он решил обойти эту церквушку, потому что за ней уже было рукой подать до его дома, но тут появилась свора собак, и огромный черный пес накинулся на него и… и тут он проснулся.

Окончание
Окончание  на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Thu, 12 Jul 2018 16:12:15 +0000
Там, за горою, продолжение 2 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/341-tam-za-goroyu-prodolzhenie-2 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/341-tam-za-goroyu-prodolzhenie-2

tam za 3 

7

Марина Спивак знакомилась с материалами дела. Дабы не утомлять читателя сухой канцелярской тарабарщиной, переведем ее, насколько это в наших силах, на простой человеческий язык.

Итак, в ночь на страстную пятницу, пастору Алексу приснился вещий сон. Наутро он собрал топ-менеджеров в своем роскошном кабинете и рассказал им о своем чудесном видении.

– Сегодня ночью ко мне явился Иисус,– заявил он,– и сказал, что Компания «Интеграл» не справляется со своими обязательствами перед вкладчиками, потому что это – финансовая пирамида. Она скоро лопнет, если мы поведем себя неправильно. И еще Иисус сообщил мне, что отныне все будет зависеть только от наших менеджеров. Если они будут делать то, что нужно, все еще можно будет спасти.

Топ-менеджеры недоуменно молчали.

Ведь все они хорошо помнили, как полтора года назад, проповедуя слово божье во Дворце спорта, пастор Алекс пригласил на сцену двух менеджеров этой самой компании – «молодежных пасторов» Эдика Немырю и Боба Туманова – и попросил их рассказать о деятельности «Интеграла». После того, как эти двое превознесли свою компанию до небес, пастор Алекс произнес:

– Посмотрите на этих парней! Еще недавно эти ребята были без трусов (смех среди паствы) а теперь они – миллионеры! И благодаря кому Вы стали миллионерами?

– Пастор Алекс, благодаря Вам! – растроганно откликнулся Эдик Немыря.

– Благодаря вам, о, наш учитель! Вам, пастор Алекс! Спасибо, спасибо Вам, пастор Алекс,– зачастил и Боб Туманов, умиленно складывая руки на животе и угодливо изгибая спину перед своим духовным наставником. – Ведь это Вы научили нас, как достичь богатства на этой земле с помощью господа нашего Иисуса Христа!

В зале раздались рукоплескания, смешанные с хвалебными возгласами в адрес пастора Алекса.

Помазанник божий воздел палец вверх:

– Вы слышали свидетельство этих парней? Они обрели богатство после того, как я поделился с ними откровением божьим, которое снизошло на меня после моей жаркой молитвы Иисусу. И сейчас я хочу рассказать о нем также и всем вам, чтобы и Вы, как и эти ребята, тоже стали богатыми и преуспевающими людьми, потому что этого хочет господь Бог!

Схема обогащения, предложенная пастором Алексом, оказалась на диво проста. Прежде всего, адептам «Ковчега спасения» надлежало нести свои денежки в компанию «Интеграл», ибо Иисус сообщил пастору Алексу в приватном видении, что именно эту компанию ожидает небывалое процветание. Тот, кто «посеет там свои денежки, пожнет просто шикарные дивиденды». И, причем в самых выгодных условиях окажутся как раз те, кто – так сказал ему Иисус – сумеет внести свою наличность в числе самых первых. И второй крайне важный аспект его божественного озарения: прихожанам, внесшим свои вклады в эту расчудесную компанию, следовало истово молиться господу Богу об ее преуспевании. При выполнении этих двух пунктов положительный результат был гарантирован господом Богом.

На следующий день в офисах «Интеграла» негде было яблоку упасть. Люди, как озверелые, несли деньги в сию «богоугодную» контору, так что их менеджерам (а на этих ключевых постах стояли наиболее преданные адепты «Ковчега Спасения») некогда было сгонять в туалет. Финансовые консультанты (бывшие, сплошь и рядом пасторами в филиалах «Ковчега») в свою очередь, без устали проповедовали на своих богослужениях о компании «Интеграл», имея с каждой души, откликнувшейся на их пасторские наставления, свои проценты. Таким образом, пасторы эти чудесным образом совмещали сразу два очень важных дела: они служили господу Богу и, параллельно с этим, заколачивали на этом неплохие деньги, блистательно опровергая этим слова Спасителя о том, что одновременно служить Богу и мамоне невозможно

И вот теперь пастору Алексу внезапно открылось, (и опять-таки чудесным образом!) что компания «Интеграл» – это финансовая пирамида.

Эта новость поразила топ-менеджеров.

Как такое могло случиться? Ведь пастору доверяли, как святому! С его уст не могло сойти ни единого слова неправды. А теперь оказывается, что компания «Интеграл» - это лишь некий фиговый листок для прикрытия чьих-то махинаций?

Один из топ-менеджеров, набравшись храбрости, осмелился задать вопрос:

– И что же теперь получается? Выходит, это по нашей вине должны пострадать тысячи ни в чем не повинных людей?

– Да,– сухо отрезал ему пастор Алекс. – Вы согрешили перед господом Богом и теперь должны покаяться.

– Но в чем наша вина, учитель?

– В том, что Вы плохо молились господу Богу о процветании компании «Интеграл!» И, значит, это Вы обманули людей, доверивших Вам свои вклады.

Чувство вины – прекрасное средство при манипуляции сознанием! Бросив его семя в души в души топ-менеджеров, пастор Алекс стал раздувать в них чувство страха.

– Или Вы думайте, что господь Бог простит Вам это? И не надейтесь! Он ввергнет Вас во тьму внешнюю. Там будет плач и скрежет зубов!

– И что же нам теперь делать, учитель?

– Молиться. И просить помощи у Иисуса…

А в дополнение к молитвам, следовало также отказаться от своих зарплат, поскольку дела в компании были плачевны. Однако очень скоро все наладится (теперь заблудшим овцам следовало даровать надежду) – в этом у пастора Алекса не было ни малейших сомнений.

– …Я уже послал своих консультантов, чтобы они провентилировали положение дел в этой чертовой компании. Так вот, там вся чехарда вышла из-за того, что эти двое парней, пастор Эдик и пастор Боб, наломали дров. Оказалось, что они ни хрена не смыслят в финансах. Я тут потолковал с главой «Интеграла», господином Тележкиным, так он мне пообещал, что сместит этих двух неудах, а на их место поставит других…

Пройдя, таким образом, по клавишам вины, страха господнего и даровав надежду, духовный лидер стал давить на кнопки благородства и преданности компании «Интеграл», а также лично ему, полномочному представителю господа Бога.

–…Если же кто-то желает отречься,– гремел пастор Алекс тоном грозного судии,– как некогда отрекались от господа нашего Иисуса Христа, и уйти из «Интеграла» – что ж, скатертью дорога! Пускай бросает меня и нашу компанию в самые тяжкие, переломные времена. Мы обойдемся и без этих Иуд. Но только пусть потом не приползают ко мне на коленях, вымаливая прощение, ибо я скажу этим отступникам: «Кто Вы? Не знаю Вас. Отойдите от меня, делающие беззаконие». Претерпевшие все до конца, узрят расцвет нашей компании и будут в числе самых почетных ее членов.

Так проповедовал в своем кабинете пастор Алекс. И когда он спросил, есть ли желающие оставить дело божье ради презренных «фантиков» и бросить компанию «Интеграл», подобно Иуде Искариоту, таковых не нашлось, ибо никто не желал становиться Иудой.

– Так давайте же все вместе встанем в круг и, взявшись за руки, поклянемся перед господом нашим Иисусом, что мы никому не расскажем о проблемах в нашей компании! – предложил пастор Алекс. – Зачем мы станем попусту волновать доверившихся нам людей? Кому принесет пользу шумиха, поднятая вокруг «Интеграла?» Нет, мы будем работать, молча, претерпевая нужду и лишения, как это делали верные ученики Христа! Мы выведем нашу компанию из пике, и никто никогда не узнает о том, что она находилась на грани краха!

Топ-менеджеры встали в круг, взялись за руки и, вместе со своим учителем, поклялись перед господом Богом, что они будут хранить тайну «Интеграла», как зеницу ока. А также станут, подобно древним святым апостолам, работать без зарплат! И даже пожертвуют на канцтовары и иные нужды компании, кто сколько сможет! От восторга и умиления по лицам многих топ-менеджеров струились слезы; в эти мгновения они готовы были снять с себя последние рубахи и отдать их пастору Алексу.

Пользуясь благоприятным моментом, Пастор Алекс встал в центр круга, воздел руки горе и возвестил:

– Братья и сестры! Только что, во время нашей общей молитвы, на меня снизошло озарение! И теперь я точно знаю, каким образом мы сможем поправить дела нашей любимой компании, заделаться миллионерами и преумножить деньги наших вкладчиков! Мы возьмем ссуду в одном из наших банков под чисто символические проценты и начнем выплачивать людям шикарные дивиденды в залог их недвижимости. За это время «Интеграл» встанет на ноги – в этом я уверен на все сто процентов! – и все будет снова о, кей!

И вот, примерно через полгода после этого памятного промывания мозгов топ-менеджерской пастве, региональные представители компании «Интеграл» забили в набат.

Денег не стало. Ни на зарплату сотрудникам, ни на аренду помещений, ни на выплаты вкладчикам. Генеральный директор компании «Интеграл», господин Тележкин, скрылся в неизвестном направлении. Одураченные вкладчики, в подавляющей своей массе бывшие прихожанами «Ковчега спасения», стали осаждать офисы «Интеграла», требуя возврата денег. Те же из них, кто заложил еще и свою недвижимость, клюнув на «шикарные» дивиденды, оказались в наихудшем положении, поскольку над ними нависла реальная угроза утраты жилья. Назревали весьма неприятные события. Следовало предпринять какие-то срочные меры, найти выход из создавшегося положения. Региональные представители «Интеграла» и их ведущие менеджеры, после долгих усилий добились приема у своего духовного лидера, пастора Алекса, дабы услышать из его праведных уст мудрое наставление.

– Пастор Алекс, что делать? – взывали к нему отчаявшиеся директора. – Денег нет! Нас осаждают возмущенные вкладчики! Тележкин не отвечает на наши телефонные звонки, и никто не знает, где он. Мы оказались в клетке со львами! Как быть?

– Молиться,– смиренно потупляя очи, ответствовал помазанник божий. – И просить Иисуса о том, чтобы он разрешил Ваши проблемы.

– Мы молимся, пастор Алекс. Еще как молимся! Но нам хотелось бы узнать, каково реальное положение дел в нашей компании?

– А что, разве оно Вам еще до сих пор неизвестно? – удивился пастор Алекс. – Странно… Ваши топ-менеджеры уже давным-давно знают, что компания «Интеграл» – банкрот.

Региональные директора были ошарашены таким ответом.

Как так – банкрот? Топ-менеджеры знали об этом – и молчали? И ничего не сказали им, своим директорам? Эти набожные, высоко духовные консультанты продолжали принимать у вкладчиков деньги, прекрасно осознавая, что не смогут им их вернуть?

В это трудно было поверить.

– Ну, да,– сказал пастор Алекс с самым простодушным видом. – Они все знали, и молчали. Можете сами у них спросить.

– Но почему? Почему они так поступали?

– Ну… вообще-то они молодцы,– похвалил учитель. – Они старались. Хотели вывести компанию из прорыва. Но у них не получилось… Кризис подкосил. Давайте простим их, как нас учил Иисус, они сделали это не нарочно.

– А где Тележкин?

– Понятия не имею. Это же Ваш директор... Наверное, уехал куда-нибудь на переговоры с банками... Пытается как-то разрулить ситуацию… Надо набраться терпения и подождать, когда он вернется. Может быть, он еще сумеет все как-то уладить.

– А если нет?

Пастор Алекс развел руки:

– На все воля божья…

– Но люди потеряют свои деньги, квартиры! И в этом будем виноваты мы!

– Да, да, вы виноваты! – согласно закивал наместник Бога. – Вы обманывали людей! И теперь вы должны покаяться в этом… Я тоже имею грехи. И я не стану утверждать, что я – святой на все сто процентов, но к вашим махинациям я не имею никакого отношения. Но все равно, давайте помолимся Богу вместе и попросим у Иисуса прощения. Мы все согрешили пред Богом, но Бог милостив, он нас простит.

– А как же люди? Они что, потеряют все?

– Ну да,– беззаботно чирикал святоша. – Они потеряют все: и деньги, и квартиры. А что поделаешь? Значит, Бог послал им такие испытания. Вспомните древнего Иова. Он тоже потерял все, что у него было: и дом, и жену, и детей; он был больным и нищим, но не отрекся от Бога. И Бог вознаградил Иова за его верность. И эти люди тоже не должны роптать. Пусть молятся Богу. Давайте и мы, все вместе, помолимся за этих людей…

 

8

– Короче, встретились мы с этим гусем в привокзальном буфете, накатили по соточке,– сказал Димон. – И вижу я, какой-то он мутный, пронырливый. Рожа рябая, цитатами из святого писания так и сыплет, а сам же за рупь с полтиной мать родную готов продать. В общем, рыба еще та… А я ж воробей стрелянный: и золотишко на севере мыл, и на буровых нефть качал вахтенным методом, и рефмехаником по Союзу поколесил, было дело! Всякого, скажу я тебе, народца насмотрелся. И вижу я, что с этим гусем лапчатым нужно держать ухо востро. Поет-то он сладко, и все время лебезит передо мной, а чую, задницей чую, не к добру все это, ой не к добру! И, все равно, обкрутил он меня, гад ползучий, уж и сам не пойму как…

Димон приумолк, погружаясь в воспоминания.

Он полулежал на тюфяке, брошенном на пол. Было уже за полночь, на небе горели крупные звезды, но в палатке царила темень.

– Ну? И что же дальше? – спросил Карманов из своего угла.

– А что? Наклюкался я с ним тогда до лысых чертиков. И все под разговоры о Боге, о рае, о спасении души… И, уж не помню сам, как выпал в осадок.

Иванов пошевелился, меняя позу; Карманов жадно впитывал каждое его слово.

– И вот просыпаюсь я, братуха, в каком-то вагоне, на полке. Голова трещит с похмелки, в груди палит... Выглянул в окошко – мама мия! Вагон в степи стоит! Прошелся я по нему туда-сюда – а в нем ни души. Чудны дела твои, господи!

Спрыгнул я с вагона, гляжу, а он в тупике брошен. Так что тут торчать можно аж до новых веников. Ну, и побрел я наудачу. Тыкался-мыкался, пока не пришел к этой речушке. Гляжу, на другом берегу палатки стоят, какие-то люди топчутся. Тут и лодочник ко мне подгребает, словно по заказу. Вот и перекинул он меня на эту сторону, а назад-то хода уже нет. С того самого времени тут и кантуюсь.

– И что же теперь?

– А ничего… Сижу, бабки подбиваю.

– В смысле?

– Ну, в смысле, подвожу итоги своей непутевой жизни...

– И как?

– Хреново, брат, хреново... Никаких особых высот не покорил… Что было – то профукал. И гулеванил, и водку пил…

– Женат?

– Естественно.

– И дети есть?

– Да. Трое.

Они помолчали. Димон вздохнул:

– И как подумаю теперь… и Любку обижал почем зря, и детям внимания почти не уделял… А назад-то уже ничего не воротишь. Все, финиш. Приплыли!

Нависла долгая пауза.

– Ну, а ты-то как? – спросил Иванов. – На коне?

– А я всегда на коне,– с какою-то кислой злобой ответил Андрей.

– Значит, прямиком в рай попадешь…

Карманов скептически хмыкнул:

– Сказки все это. Еврейские сказки для лопухов. У нас, в Красном Чабане, тоже такие были.

– А где это?

– Да есть у нас, на Украине, такое село. До перестройки ничего, нормально жили. А как пришел Горбатый – все раскурочили, разворовали. Скотину повыбивали, поля бурьяном заросли. Работы нигде нет. Ну, народ, кто пошустрее был, в город ломанулся. Остались одна пьянь да старцы. А эти богоискатели хреновы, что учудили? Нашли заброшенную хату, побелили ее, иконы внутри поразвесили, и ходят там со свечками, Бога по всем углам ищут. Ау! Где ты, господь Бог? Фигня все это…

– Да ты чо, братан, в Бога не веруешь?

– А ты что, веруешь?

– Естественно.

– Ну, и где же он, этот твой господь Бог? – с сарказмом просвистел Карманов.

– В душе.

– Ха-ха! Слова! Слова все это! Душа! Бог! Демократия! А как все это пощупать, понюхать, а? Скажи? Что-то, когда я у себя в Красном Чабане в навозе ковырялся, не больно-то он мне помогал. И если бы я не дрыснул оттуда – то так, до старости лет, и коптил бы там небо, во славу божию.

– Да чо ты все кипишуешь, братан?

– Ничего!

Карманов мрачно нахохлился.

Он, конечно же, лгал и превосходно знал об этом.

И злобное чувство его проистекало в нем оттого, что хотя он и не веровал в Бога, а душу-то все равно имел. И душа эта видела, что он лжец, избравший путь погибели. И сейчас Карманов досадовал на голос совести, поднимавшийся из потаенных глубин его души. Досадовал на то, что не может заглушить этот голос, несмотря на все свои старания.

Ибо ни в каком навозе он не ковырялся. Мать его была учительницей – довольно эмансипированной сельской интеллигенткой, воспитавшей своего единственного сына отпетым эгоистом. На вступительных экзаменах в Сельскохозяйственный институт Карманов срезался, после чего пристроился, по мамкиной протекции, на место киномеханика в сельском клубе. Там он особо не перенапрягался: крутил кино два раза в неделю, а в остальное время бил баклуши. От армии сердобольная мамочка своего сына «отмазала», купив у врачей липовую справку о том, что у него, якобы, была ишемическая болезнь сердца.

И «дрыснул» из Красного Чабана Карманов вовсе не оттого, что перетрудился на сельскохозяйственной ниве, а потому, что обрюхатил одну молоденькую дивчину, а когда встал вопрос о его женитьбе, позорно бежал из села. Так что теперь его незаконнорожденный сын, как и сам он, рос без отца.

Но и в городе Карманов предпочел идти по жизни окольными путями.

Для начала, чтобы только как-то зацепиться, он пристроился работать слесарем в одну автомастерскую. Устроился, впрочем, с дальним прицелом, с перспективой на будущее. Хозяин был человеком с деньгами, и у него имелась дочь на выданье, к которой он уже заранее наметил «подбить клинья».

Девчушка была хорошенькой, но даже если бы она была уродиной, это не изменило бы его плана – в той игре, которую он повел, это не было главным.

Главным же было – завоевать свое место под солнцем. Залезть, в этом курятнике жизни, на шесток повыше, и гадить оттуда на головы тех, кто находился внизу.

И это Карманову удалось: и взобраться на шесток, и гадить оттуда – и, причем, гадить с превеликим даже удовольствием! И, в особенности, гадить на голову своего тестя, который имел такую глупость – отдать за него свою дочь, обеспечить их жильем и ввести его в свой бизнес!

Хитро, очень хитро и расчетливо сыграл Карманов простака, втерся в доверие к тестю и перехватил у него практически все его дело. А как перехватил, так сразу же и расплевался с ним, и… – адью! наше вам с кисточкой!

И вот теперь у него уже три бутика, на горизонте маячит собственная автомастерская… И любовница есть, и жена верная в придачу… Все тип-топ! А как обрастет «жирком», как по-настоящему набьем мошну – так выйдет и на новые орбиты… Зацепится в какой-нибудь партии… без разницы в какой – хоть то в левой, хоть то в правой, ему по барабану – и выдвинет свою кандидатуру в депутаты горсовета! а там и выше пойдет, на самую верхушку выскочит, на самый главный шесток! И вот уже она власть, реальная власть, и бабки, бабки, бабки! Фу! Аж дух захватывает, и голова идет кругом! Будет на Лексусах разъезжать! Черную икру ложками жрать! Любовниц целый гарем заведет, как шахиншах! И все-то будут у него самые отборные, самые задастые! А потом приедет на черном мерине в Красный Чабан – и плюнет прямо в рожу председателю! Знай, дескать, наших! Смотри, мол, из какого дерьма я выполз, и каким важным перцем теперь заделался!

Заглушая, такими фантазиями, голос совести, Карманов прислушался. С другого угла доносилось ровное дыхание Димона. Похоже, он уснул. Карманов решил выждать, для верности, еще минут двадцать, а затем приступать к выполнению своего плана.

9

Игорь Шевчук и Марина Спивак катили на мотоциклах по брусчатке Кошевого спуска. Они были экипированы, как самые заправские рокеры: куртки-косухи, джинсы «Levi’s», заправленные в высокие ботинки; на головах – оранжевые шлемы. Сыщики съехали на площадь Корабелов. На автобусной остановке они увидели женщину в черном одеянии. Мотоциклисты подъехали к ней. Игорь снял шлем и окинул незнакомку изучающим взглядом.

Женщина была худа, с лицом желчным, колючим и горбоносым; тонкие бескровные губы и подслеповатые глаза навыкате производили неприятное впечатление. Из-под темного платка выбивались барашки жидких седых волос.

– Вы не подскажите, как проехать к молитвенному дому «Ковчег спасения?» – спросил у нее сыщик.

– Ну, слава Богу! – радостно откликнулась странная тетка. – А я поджидаю вас тут уже целый час! Вы ведь пастора Алекса ищете?

Увидев удивление на лице молодого человека, она пояснила:

– Сегодня ночью мне приснился сон. Я стою в поле, а надо мной висит белое облако. И с этого облака вдруг раздается голос: «Люда! Бросай все, и иди скорее на автобусную остановку в Кузнях, около кафе «Ветерок». К тебе подъедут две заблудшие овцы на мотоциклах, и ты укажешь им путь к спасению».

После этого баба объяснила, как проехать к «Ковчегу спасения». Однако, по словам этой чудной провидицы, подъезжать им следовало не к главному входу дома молитвы, а к калитке с тыльной стороны двора. Около нее и следовало ожидать появления пастора.

Во всем этом была какая-то чертовщина. Но разве все это дело не попахивало чертовщиной?

Игорь, впрочем, поблагодарил бабу, надел шлем и молодые люди тронулись в указанном направлении.

«Ковчег спасения» им удалось отыскать без затруднений. Он стоял за ажурной металлической оградой и представлял собой красивое двухэтажное здание из красного кирпича. К широкому крыльцу вела дорожка, мощенная тротуарной плиткой. С левой руки, перед домом, стоял небольшой павильон – по всей вероятности, церковная лавка с ходким товаром.

Следуя указаниям бабы, оперативники не стали задерживаться у главного входа. Они обогнули дом, подъехали к нему с обратной стороны и точно увидели в заборе небольшую калитку. Около нее стояло темно-вишневое БМВ, регистрационный номер ХР 06-66. Сыщики отъехали вглубь улицы и затаились, держа калитку в поле своего зрения.

Эта идея – съездить к «ковчеговцам» – родилась у них спонтанно, за неимением лучших вариантов. Особо они ни на что не рассчитывали – просто решили осмотреться, провести рекогносцировку на месте боевых действий и составить себе общее впечатление об атмосфере, царившей в среде сектантов. Авось, при этом удастся нащупать какие-то связи, выявить что-нибудь интересное. Меньше всего молодые опера надеялись на то, что им вот так, слету, удастся напасть на след пастора.

И, тем не менее, им это удалось.

Не прошло и пяти минут – и из калитки выпорхнул пастор Алекс с желтым кейсом в руке. Воровато озираясь по сторонам, он припустил к машине, сел за руль и отъехал. Выждав немного, оперативники последовали за ним.

Пастор петлял по городу, как самый заправский шпион, проверяя, нет ли за ним слежки. Наконец, он выехал на площадь Ганнибала, нырнул под железнодорожный мост, выскочил на Антоновское шоссе и помчался по трассе. Стало ясно, что он заметил двух подозрительных рокеров у себя на хвосте и теперь пытался оторваться. Оперативники начали преследование.

БМВ пастора Алекса летело по шоссе, совершая немыслимые обгоны. Метрах в ста, на своей Ямахе, летел за помазанником божьим Игорь Шевчук. За его спиной лихо газовала Марина.

Внезапно, на совершенно прямом и пустом участке трассы, машина пастора Алекса исчезла.

Еще толком не осознав, что преследовать уже некого, Игорь Шевчук домчался до точки исчезновения БМВ, влетел в облако какого-то сиреневого тумана и попал в круглый туннель. Впереди него, в дымной серой трубе, стрелой уносилась машина святоши. Время застыло, все звуки исчезли, в ушах сыщика слышался тонкий протяжный звон – какая-то неведомая сила втягивала его, словно песчинку, в неведомую реальность.

Внезапно брызнул свет, впереди возник образ пылающего равнобедренного треугольника. Мчавшейся впереди машины не стало, а на ее месте возник силуэт пастора Алекса. Он летел, сидя на метле, с желтым кейсом в руке. На голове дважды крещеного демократа росли рога, и Игорь отчетливо видел перед собой его изогнутую, как у жокея, спину в клетчатом ворсистом пиджаке.

Шевчук летел за пастором в странном оцепенении. Свет разрастался, усиливался, пока не стал, наконец, ослепительно белым. Сознание сыщика погрузилось во тьму…

10

Андрей вылез из палатки и осмотрелся.

Ночь была темна, хотя на краю неба и висела молодая луна, серебря реку косыми лучами. Звезд было много – крупных, ярких, манящих своими непостижимыми тайнами, однако их свет, ослабленный неимоверно большими расстояниями, почти не освещал земли.

Карманов затаился у палатки, выжидая, когда его глаза привыкнут к темноте.

Тишина стояла абсолютная – вязкая, сосущая, пугающая своей неподвижностью и бездонной глубиной.

Он сидел на корточках, не шевелясь, и его бесшумное дыхание сливалось с великим безмолвием ночи.

Но вот он решил, что настала пора действовать. Он встал на ноги... И в этот момент услышал хруст чьих-то шагов.

Карманов вновь нырнул в тень, отбрасываемую палаткой.

Шаги – осторожные, несмелые – приближались… Он напряг зрение и увидел, как мимо него прокрались две мужские фигуры с кейсами в руках.

Когда фигуры удалились, Карманов последовал за ними.

Двое с кейсами двигались с большой осторожностью.

Чего они опасались? Куда шли?

Тропа, впрочем, вела лишь в одном направлении: к сторожке лодочника. Чем ближе двое неизвестных подступали к переправе – тем трусливей становилась их походка, и тем ниже пригибались они к земле.

Дойдя до домика Харона, мужчины направились к лодке, силуэт которой отчетливо чернел у берега реки.

Они стали возиться с цепью, не расставаясь, впрочем, и со своими кейсами, хотя это и доставляло им неудобства.

Звякнула цепь… Беглецы – а в том, что они собирались бежать, Карманов уже не сомневался – беглецы отвязали лодку, привязанную за нос к какому-то штырю на берегу и стали сталкивать ее в воду.

Карманов рассудил, что как только они станут садиться в челнок, он тут же присоединится к ним. Поднимать шум эти двое не станут: услышит сторож, и все сорвется. А для него риску будет меньше. Так что пусть эти двое пока попотеют, а уж затем наступит и его черед вступить в игру.

Задумка была хороша, однако ей не суждено было осуществиться.

Как только беглецы стали залазить в лодку, в сторожке зажегся свет, и из нее вышел сторож с фонарем в руке. Карманов бросился наземь и распластался на тропе.

В ночи сторож показался ему втрое выше, чем днем. Глаза у него горели красным огнем, словно у дикого зверя. Он грозно двинулся к беглецам. Андрей оторвал голову от земли и в свете фонаря узнал их: это были господин Тележкин и Порожняк, сидевшие с ним давеча у костра.

При появлении сторожа они засуетились, как мыши в банке.

Первым их намерением было оттолкнуть лодку от берега, но весло осталось на берегу. К тому же лодка была спущена на воду лишь наполовину.

И когда Порожняк, бывший на корме, выскочил из челнока, намереваясь дать деру, было уже поздно. Харон преградил ему путь и столкнул его в реку. Пастор взмахнул кейсом и скрылся под водой. Когда он вынырнул, кейса с ним уже не было. Судорожно суча руками, он попытался выбраться на берег. Тогда лодочник поставил фонарь на землю, взял весло и вторично пихнул пастора в водную стихию.

Пока перевозчик был занят Порожняком, Тележкин выбрался из лодки, но он оказался слишком толст и неуклюж, чтобы ускользнуть от проворного Харона. Лодочник поймал его за шкирку, как котенка, и тоже бросил в речку.

Вода забурлила, вспенилась и потянула несчастных на глубину. Старик вытащил лодку на берег и посадил ее на цепь. Он повернулся в сторону Карманова и погрозил ему пальцем: мол, не шали!

Затем взял фонарь и скрылся в хижине.

Карманов поднялся с земли и затрусил к палатке.

Между тем беглецов подхватило мощное течение и повлекло за собой.

Головы двух дельцов, подобно неким оборванным поплавкам, черными пятнами уносились вниз по серебристой чешуе реки. Кейсы их канули в Лету, были утеряны безвозвратно. Вода была холодна до чрезвычайности. Бедных страдальцев бил озноб, и сердца их стучали, как паровые молоты, а дыхание сковывало так, что было почти невозможно дышать. Роковая развязка приближалась. Было ясно, что еще немного – и они пойдут ко дну.

О, если бы это было так!

Но судьбе было угодно распорядиться иначе.

Порожняк сделал последний прощальный вдох, уже не в силах более бороться с течением бурной своенравной реки, и тут что-то ткнуло его в бок. Он ухватился за плывущий рядом предмет. Им оказалось бревно, несомое по волнам. Он подтянулся на нем и повертел головой. На другом конце бревна, под высоким звездным небом, барахтался Тележкин.

Течение становилось все стремительнее. Казалось, их засасывало в некую чудовищную воронку. С перекошенными от ужаса лицами неслись прожженные деляги навстречу своей судьбе.

Вот на них надвинулась черная тень, и звездное небо исчезло. Теперь дельцы плыли в кромешной тьме. Вода бурлила, словно в кипящем чане, стесненная узкими берегами – несчастных страдальцев, хотя они еще и не осознавали этого, затягивало в слепые подземные лабиринты, и каменные своды все ниже и ниже смыкались над их головами. Впереди слышался неясный рокот. Что бы он мог означать?

Рокот нарастал, стремительно приближаясь. Бревно крутило как щепку, и до сознания беглецов, наконец, стало доходить, что там, впереди, ревет подземный водопад.

С выпученными от страха глазами, неслись они навстречу неизбежной погибели.

Наконец рев водопада стал таким громким, что в нем утонул бы уже всякий голос. Бревно подхватило мощной струей и швырнуло на острый камень.

Бревно разломилось.

Висевшие на нем беглецы сорвались с его концов и полетели в бездну.

Глубоко внизу краснела точка.

Они летели вниз, и точка расширялась, приобретая очертания жгучего круга.

Господин Тележкин и дважды крещеный коммунист Порожняк падали в пылающий котел: под ними разверзлась гиена огненная – та самая гиена, которой Порожняк так любил пугать свою паству, и в которую он сам никогда не верил в своей земной жизни.

Продолжение 3

Читать дальше на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Mon, 09 Jul 2018 15:55:00 +0000
Там, за горою, продолжение 1 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/339-tam-za-goroyu-prodolzhenie-1 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/339-tam-za-goroyu-prodolzhenie-1

tam za 2

3

Поначалу машина катила довольно резво по широкому и ровному асфальту, но затем дорога начала сужаться, пошли лесопосадки, и деревья на обочинах стали сгущаться все угрюмей и мрачней. Асфальт остался позади, и теперь перед ним лежала разбитая грунтовка.

С каждым километром ехать становилось все сложнее. Странным казалось и то, что на всем пути ему не попалось ни одной встречной машины, и никто его не обогнал.

А тут еще и погода стала портиться. Солнце скрылось за тучами, и прямо на глазах сгустилась темнота. В небе раскатисто громыхнуло, зачастил мелкий дождичек. Внезапно черные мохнатые тучи разрезала ослепительная молния и, словно из распоротого чрева, хлынул дождь и с яростной силой забарабанил по крыше машины.

Андрей включил фары и перевел дворники в авральный режим, но все равно видимость была отвратной. Дорога впереди едва угадывалась, к тому же колея начинала превращаться в жидкое месиво грязи, в котором было не мудрено и утонуть. Следовало как можно скорее вырваться из полосы дождя, и он вел автомобиль, ежесекундно рискуя влететь в какую-нибудь колдобину или же врезаться в пень.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и машина, словно некий летучий Голландец, вошла в зону изумрудного свечения. Когда Карманов вынырнул из этого странного марева, в просветы туч блеснуло солнышко. Машина оказалась в сосновом подлеске, и он поехал по едва приметной колее, проложенной в невысокой траве. Скоро деревца сменились кустарником, все чаще начали попадаться поросшие мхом валуны и обломки гранитных глыб. Впереди виднелась гора, похожая на хлебный каравай, и перед ней извивалась речушка. Казалось, до горы – рукой подать, однако прежде чем он подъехал к ней, прошло не меньше двух часов. Все это время Карманов поглядывал на стрелку контроля топлива. Медленно, но неотвратимо она приближалась к нулевой отметке. Наконец, мотор чхнул и заглох. Андрей вышел из машины.

Он стоял на отлогом берегу, поросшем травой и усеянном осколками горных пород. Вода в реке была кристально чистой – на дне был виден каждый, даже самый мелкий камешек. Уходя к глубине, вода приобретала все более выраженный синеватый оттенок. На другой стороне, у самой подошвы скалистого каравая выступала кремнистая отмель, и на ней стояли шатры. Между ними горел костерок, и вокруг него сидело несколько человек, а какой-то мужчина сталкивал в воду лодку. Вот он запрыгнул на ее корму и, орудуя шестом, стал переправляться через реку, направляя ее к обломку каменного столпа метрах в семидесяти от Андрея.

Карманов поспешил к месту переправы.

Речка была не слишком широкой, шлюпка двигалась ходко, и когда он дотопал до столпа, лодочник уже причаливал к берегу.

– Дедуля! – окликнул его Андрей. – А что это за гора?

Лодочник поднял на него колючий взгляд и пролаял:

– Мэраздан.

Это был долговязый, жилистый старикан. Кожа на его руках и лице потемнела, как древний пергамент, но глаза смотрели востро. Косматые пряди свалявшейся, седой бороды были растрепаны, и волосы торчали над его головой косматым веером. Нос у деда был хищно изогнут, а лоб изборожден морщинами. Одежда – как у обычного пастуха, привыкшего проводить время в поле: серый обтрепанный плащ с откинутым капюшоном; за пояс заткнут кнут.

– А бензином тут, где можно разжиться? – осведомился Андрей.

– Какой бензин? – проворчал лодочник. – Нету бензина.

Карманов переступил с ноги на ногу.

– Батя, а что это за люди на том берегу?

– Всякие люди...

– И что они там делают, у этой горы?

– Ждут.

– Чего ждут?

Старик, насупившись, промолчал. Ясно было, что он не был расположен вести разговоры.

– Так чего же они там ждут, дедуля?

– Чего надо, то и ждут,– отрезал старикан.

Ответ был туманный, и Карманов попробовал зайти с другого бока:

– А как вас зовут, дедуся?

– Харон.

– К-хе, к-хе… А не могли бы Вы, дядьку Хароне, переправить меня на ту сторону?

– Деньги давай.

– А сколько надо?

– Один обол.

Обол?

Андрей недоуменно сдвинул плечами. Он порылся в тугом кошельке, прикрепленном к поясу джинсов, выудил оттуда гривну монетой и протянул старику:

– Вот! Пойдет?

Старый лодочник смерил Карманова таким взглядом, как будто собирался сшить ему костюм для похорон. Он взял монету, и она тут же канула в одной из складок его плаща. Андрей запрыгнул в лодку.

4

– ...И нет там ни горя, ни печали,– произнес Владимир Бессонов. – Все люди живут дружно, в любви и согласии. Ни злобы, ни козней нашего мира там нет.

– Ну, а если у меня, допустим, радикулит?– скептическим тоном заметил Альберт Аркадьевич Порожняк. – Что тогда? Тоже прикажешь бить в бубны и плясать от радости?

На самом деле у Альберта Аркадьевича был вовсе не радикулит, а геморрой, но он не афишировал этого. Да и вообще Альберт Аркадьевич был человеком с двойным дном. Вид он имел весьма скользкий и неприятный. Лицо – бабье, рыхлое, с обширной коричневой плешью и недельной колючей щетиною на щеках. Глаза наглые и водянистые, лживые, как бы прикрытые изнутри темными шторами. Время от времени Альберт Аркадьевич хмуро опускал веки, словно солнечный свет ему досаждал и воровато отводил глаза в сторону. Губы его были выпячены как-то по-особенному мерзко. Росточком невелик, с порядочным уже, впрочем, животиком и кривыми ногами. В целом же, несмотря даже на весьма опрятный костюм, он производил впечатление человека растрепанного и как бы облизанного с перепою дворовыми собаками.

– Там, за горою,– ответил Бессонов,– нет ни болезней, ни старости. Там – все новое, иное; там вечная, счастливая жизнь.

Пряча от собеседника глаза, Порожняк плутовато заметил:

– И на работу, поди, ходить не надо будет! Знай себе, лежи на печи, да поплевывай в потолок!

Бессонов поворошил палкой угли догорающего костерка. Белые язычки пламени ожили, заплясали свой лучистый танец.

– А разве счастье заключается в том, чтобы ничего не делать?

Кроме этих двух собеседников у костра сидели еще трое: два брата Рубиновых и Дмитрий Иванов. Рубиновы – близнецы: подтянутые, ловкие молодые люди с кудрявыми золотистыми волосами. Иванов – человек бывалый, лет под сорок. Четвертое лицо в этой группе, Леонид Данилович Тележкин, сидело особняком, поодаль от остальных. Физиономия у него была холеная, ухоженная, с отвислыми щеками. Маленькие колючие глазки насторожено поблескивали за очками в золотой оправе. Впечатление производил двоякое. С одной стороны, Тележкин жадно прислушивался ко всему, о чем говорилось у костерка, а с другой – давал понять всем своим видом, что он птица совсем иного, высокого полета.

– Ну, хорошо,– сказал один из братьев Рубиновых,– а что там надо будет делать?

– А что поручат – то и станешь делать,– наставлял Бессонов. – Потому как без дела, без службы царю и отечеству в тех краях житья нет. И там заведено так: чем больше ты послужишь на благо царю и отчизне – тем больший тебе и почет. Не то, что у нас: чем больше украл, тем выше и вознесся.

При этих словах Тележкин заерзал так, словно ему в штаны попал горячий уголек, а Порожняк нахохлился.

– Ну, а если мне та служба придется не по душе? – стал выпытывать другой близнец. – Я, допустим, желаю на балалайке играть, да песни распевать, а меня возьмут, и коз пасти приставят?

– Неинтересных дел там нету вовсе,– разъяснял Бессонов. – Там все дела только нужные, творческие, приносящие человеку одну лишь радость…

– К-хе! К-хе! – Тележкин прокашлялся в кулак и заговорил веско, значительно. – Вот слушаю я вас и диву даюсь... – Вроде бы, уже и взрослые мужики, а рассуждаете, как дети малые… Где лучше? Где хуже? Там, за горою, или же тут? Кто может ответить на этот вопрос? Никто... Даже сам господь Бог... Ведь для того чтобы разобраться в этом вопросе, нам надо что? Положить эти миры на чаши весов и взвесить их. Так? Так… И тогда мы будем знать точно, где больше добра, а где больше зла… Какая страна богаче, а какая беднее. Так это? Так… Но таких весов у нас с вами нету. И это – факт… А потому вся эта Ваша говорильня не стоит и выеденного яйца… Так что же нам тогда остается делать? Рассуждать логически. Итак, мы знаем, что даже и в нашем, далеко не совершенном мире одним людям удается неплохо пристроиться, а другим – нет. И это – факт. Вот и давайте исходить из этого факта. Давайте вообразим себе, что в тот мир явился человек… так себе, мелкая сошка, незначительный человечишка, привыкший быть на побегушках. Как вы считаете, доверят там такому незначительному лицу какой-нибудь ответственный пост? Я думаю, едва ли… А теперь предположим, что там, за горою, объявится человек с головой на плечах, а не пустою тыквой. Человек, за плечами которого – богатейший опыт работы на руководящих должностях… И, как вы полагаете, найдется там для фигуры такого уровня место, достойное всяческого уважения и почета?

Тележкин поднял палец, словно учитель в школьном классе, и на линзах его очков блеснули красные отблески от костра.

- А это уже зависит от того, как тот человек исполнял свою должность,- сказал Бессонов. – Работал ли он добросовестно? Заботился ли о людях? Или мошенничал да помышлял лишь о том, как набить свою мошну? Если этот руководитель был порядочным человеком – ему и дело по плечу найдется. А коли был жулик да проходимец – то самое большее, что ему могут доверить там, за горою, - так это чистить отхожие места.

Слова эти, похоже, пришлись Тележкину не по вкусу. Он закусил губу и обменялся с Порожняком скользким вороватым взглядом.

5

Полковник Звонарев похлопал по пухлой синей папке:

– Пастор Алекс, в миру – Порожняк Альберт Аркадьевич, 1968 года рождения. Выходец из Днепровска. В школьные годы горячо любил свою многострадальную родину – страну Советов. А также и родную коммунистическую партию! В результате чего сначала выдвинулся в пионервожатые, а затем стал комсоргом. Любимая книга комсомольца Али… – Звонарев нацелил палец на Шевчука: – Какая?

– «Три мушкетера»,– брякнул Игорь Шевчук.

– Н-да… – разочарованно молвило начальство. – Я вижу, ты в материалы дела и не заглядывал… Что скажешь, Марина?

– «Как закалялась сталь!»

Звонарев вышел из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшие ноги.

– Шаблонно мыслите, ребятки… Ну, а кроме Николая Островского? Будут еще версии?

Оперативники подавлено молчали.

– Ладно, даю подсказку! – расщедрилось начальство. – У этого писателя… И, между прочим, довольно-таки маститого писателя… с мировым именем! была густая курчавая борода…

– Лев Толстой? – неуверенным голосом предположил Игорь Шевчук.

Звонарев посмотрел на него с сожалением.

– Да… Не получится из тебя путевого капитана…

– А кто ж тогда?

– Карл Маркс! – шеф потряс пальцем в воздухе. – Неужели никогда не слыхал такого имени?! Так что самой главной, самой любимой книгой комсомольца Али Порожняка, был «Капитал!»

Казалось, Звонарев просто балагурит, валяет Ваньку. А между тем он тонко вел свою игру, направляя разговор в нужное ему русло и заряжая молодых оперативников своей энергией.

Шеф возвратился к столу, чуть подался телом вперед, приложил ладонь к сердцу:

– Он, знаете ли, как-то душой прикипел к великому учению Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В тихие часы досуга, когда другие мальчишки гоняли футбольный мяч на каком-нибудь пустыре, комсомолец Аля Порожняк любил предаваться думам о прибавочной стоимости продукта, эксплуатации трудящихся масс империалистами капиталистических стран, а также об авангардной роли рабочего класса… Как явствует из его школьных сочинений, ему ужасно хотелось быть похожим на Павла Корчагина и Александра Матросова. И, если бы ему только выпал такой случай – он, не колеблясь, отдал всю свою кровь, до самой последней капли, за дело великого Ильича!

– Но такого случая ему так и не подвернулось, не так ли? – заметил Шевчук.

– Нет.

– А жаль,– вздохнула Марина.

– Так вот,– продолжал Звонарев,– к концу восьмидесятых годов этот пламенный патриот уже занимает пост завотдела агитации и пропаганды Днепровского обкома партии. Что дает ему возможность еще крепче, еще беззаветней любить свою многострадальную родину и родную коммунистическую партию.

– А также постукивать, куда следует, на своих морально неустойчивых товарищей по этой самой партии, не так ли? – заметил Игорь Шевчук.

– Ну, это уж как водится... Это – тоже крайне важный аспект его деятельности. По этой причине молодому коммунисту Порожняку приходилось даже, жертвуя своим драгоценным здоровьем, принимать участие во всевозможных попойках, с тем, чтобы вызывать подвыпивших соратников на откровенные разговоры и фиксировать их крамольные речи на пленку с помощью специальных подслушивающих устройств. Кроме того, надо ведь было еще вести и активную антирелигиозную пропаганду, выступать на всевозможных собраниях, конференциях, слетах. Согласитесь, ребятки, это вам не где-нибудь там на заводе стоять за токарным станком!

На лицах его подчиненных заиграли улыбки – наконец-то! Это был добрый знак.

Полковник Звонарев всегда считал, что хмурый оперативник – это плохой оперативник. Настоящий сыщик не должен сеять вокруг себя уныние и пессимизм. Уже сам характер их работы предполагал такие черты, как артистизм, обаяние, умение расположить к себе любого человека. На угрюмом пессимизме в их деле далеко не уйдешь.

– Так вот,– продолжал Звонарев,– к двадцати двум годам своей жизни Альберт Аркадьевич Порожняк – уже оперившийся правоверный марксист. Капитал – его Библия. Ленин – господь Бог. Коммунистическая партия – единая и непогрешимая церковь, со своими святыми писаниями, святыми угодниками, и своей сложной иерархией. Должность Порожняка, в сочетании с постукиванием «куда следует», является великолепным трамплином для того, чтобы запрыгнуть и еще выше, на ступеньку партийного бонзы. И уже там, на более высоких постах, еще крепче, еще беззаветней любить родную советскую власть и свою социалистическую родину. А в будущем – чем черт не шутит! – даже и стать одним из кремлевских небожителей! Но тут, как гром с ясного неба, грянула перестройка…

Несмотря на то, что полковнику Звонареву перевалило за четвертый десяток, выглядит он на диво моложаво: строен, подвижен, как мальчик. Глаза смотрят по-юношески остро, проницательно. И лишь блестки седины в волнистых смоляных волосах свидетельствуют о прожитых годах.

– …Порожняк реагирует мгновенно! Как только ему становится ясно, что компартии скоро каюк, он тут же «прозревает». Пелена падает с его глаз. Он отрекается от Ленина и Маркса, рвет свой партийный билет и начинает обличать во всех смертных грехах «антинародный тоталитарный режим». Словом, заделывается демократом. Потом вступает в Демсоюз и там сближается с Тележкиным – прохиндеем самой высшей пробы. Но вскоре Демсоюз разваливается, демократы разбегаются по разным норам. Порожняк начинает издавать бульварную газетенку «Сталкер», вещающую о всяческих чудесах: летающих тарелках, Армагеддоне и прочей галиматье. На первых порах, газетенка процветает и приносит ему неплохие дивиденды, но затем лопается, и тогда бывший коммунист Порожняк открывает магический салон, пробуя себя в роли экстрасенса. Наконец, духовные искания Али приводят его в лоно баптистской церкви. Здесь он предпринимает попытку приблизиться к церковной кормушке, но его оттирают; взоры Порожняка устремляются к православию.

– И Порожняк крестится? – подсказывает Марина.

– Так точно! И, причем, уже во второй раз.

– Не понял… – сказал Игорь Шевчук. – А во второй-то раз – зачем?

– Ну, видишь ли,– поясняет Звонарев,– в младенческом возрасте родители Али уже окрестили свое чадо втайне от властей. Но тогда, как вспоминает Порожняк в одной из своих статей в Сталкере, его просто «побрызгали водой», как в бане. Этого рабу божьему Порожняку показалось недостаточным. Чтобы уже полностью, на все сто процентов, умереть для греха и предстать пред Богом, возрожденным для новой, небесной, жизни, он решил продублировать обряд крещения во второй раз – уже с полноценным погружением в купель!

– Круто! – сказал Шевчук.

– Да, нищак,– сказала Марина.

– Итак,– Звонарев поднял ладонь, раздвоив пальцы рожками,– в православии для дважды крещеного коммуниста Порожняка открывается два пути. Путь узкий – путь монашеского аскетизма, путь суровых постов, ночных молебственный бдений, путь укрощения плоти и иных духовных подвигов, его явно не привлекает. Стать на второй путь, путь кроткой среднестатистической овцы в стаде божьем, его тоже как-то особо не тянет… И Порожняк разочаровывается в православии. Он начинает подыскивать себе более комфортную концессию, как модная барышня подбирает себе удобный и гламурный наряд. И вот наш Аля уже тасуется среди пятидесятников, евангелистов, адвентистов седьмого дня, пока, наконец, не прибивается к харизматикам. Здесь наш герой преображается в пастора Алекса, на него нисходит благодать божья и он начинает вещать ангельскими языками. К этому времени у прокуратуры уже имеются достаточные основания для привлечения его к уголовной ответственности. Она выписывает постановление на его арест и пастор Алекс… исчезает чудесным образом.

– И наша задача? – спросил Шевчук.

– Найти этого бутафора! И учтите,– сказал полковник, постукивая пальцем по пухлой папке с делом пастора Алекса,– этот святоша в любой момент может перекраситься в кого угодно: в буддиста, адвентиста и даже в нудиста. Он, как крыса, кожей чует, когда следует слинять с корабля.

6

– О! Глядите! – воскликнул Димон. – Дядька Харон везет нам еще одного новобранца!

И точно: к берегу подплывала лодка. На носу сидел мужчина в цветной клетчатой рубахе. Когда он поднялся со скамьи, чтоб соскочить на берег, сидящие у костра увидели, что это был худощавый человек обычного роста, довольно подвижный и ловкий. Спрыгнув на отмель, молодой человек направился к их костерку.

– Здоровенькі були! – приветливым, и в тоже время несколько развязным тоном произнес новенький, подойдя к честной компании.

– Здорово, рванина… – сразу же признав в нем своего, откликнулся Иванов. – Каким ветром сюда занесло?

– Да вот, ехал, ёли-пали, на авто-рынок в З…, да сбился с пути. А тут еще, блин, и бензин окончился. Короче, полный абзац, теперь не знаю, что и делать.

– Ну, тогда давай к нашему шалашу,– пригласил новенького Иванов. – Звать-то тебя как?

– Андрей.

Новенький присел на корточки, сложил руки топориком у колен.

Голова у него была удлиненная, как астраханская дыня, с косым пробором на жиденьких желтеньких волосах, лицо узкое, горбоносое, пронырливое. Фирмовые джинсы были уже порядком потерты.

– А меня Димон. Фамилия – Иванов. Слыхал такую?

– Приходилось.

– А твоя как будет?

– А что?

– Да так, ничего... Просто интересуюсь.

– Ну, Карманов… И что с того?

– Так вот, Андрей Карманов,– объявил Димон с веселыми искорками в глазах. – Сливай воду.

– Это почему же?

– Да потому, что ты уже приехал, старина. Кердык!

Андрей смерил Димона пытливым взглядом: уж не насмехается ли он над ним? Однако Димон производил впечатление человека простого, бесхитростного... Такой себе, медведь-увалень из какой-нибудь Тмутараканьей дыры. Лицо грубоватое, небритое. Ножевой шрам под кадыком не оставляет сомнений в том, что ему доводилось побывать в серьезных передрягах.

– Не, мужики, кроме шуток,– сказал Карманов. – Кончайте прикалываться! Скажите, до трассы отсюда далеко?

– Дак ты чо, не врубаешься, что ли? – пробасил Иванов. – Какая, бляха-муха, трасса? Все, ты уже внесен в списки, братан.

– В какие списки?

Его вопрос повис в воздухе.

Бессонов разворошил угли догоревшего костерка, соорудил в середке ямку. Он побросал в нее картофелины, поочередно доставая их из кожаной сумы, что стояла рядом с ним. Затем старательно прикрыл горячими головешками. Лицо у него было строгое, аскетическое, с небольшою аккуратно остриженной бородкой.

Он поднял взгляд на вновь прибывшего.

– Там, за горою,– произнес Бессонов, взметая сучковатую палку в направлении скалистой гряды,– лежит счастливая страна Азаров! В ней нет ни нужды, ни болезней, ни войн. Правит ею мудрый и справедливый царь. Круглый год там цветут сады, и колосится пшеница; там мирно пасутся отары овец и стада белых коров, и пастухи выводят на своих свирелях нежные трели. Там – Свет, Добро, Истина! Так оставь же все ветхое, старое, пустопорожнее у подножия этой горы. Ибо там, за горою, начинается твоя новая жизнь!

Очи Бессонова сияли. В голосе – торжественном, напевном – звучала убежденность глубоко верующего человека. В своей длиннополой овчине-безрукавке, он смахивал на некого библейского пророка.

Андрей встревожено поднялся на ноги. Кто эти люди? Сумасшедшие? Фанатики какой-нибудь религиозной секты? После распада Союза их развелось, как грязи. Некоторые выдавали себя за спустившегося с небес Иисуса Христа, иные за воскресшую деву Марию. И все это – лишь для того, чтобы заполучить власть над людьми и нафаршироваться баблом под самую завязку, не напрягаясь на тяжкой работе.

– Нда-а… – раздумчиво протянул Димон, продолжая прерванный разговор. – Звонок бубен за горою! Да только что-то не вяжется в твоих словесах, старина...

– И что же? – спросил Бессонов.

– Вот ты тут проповедуешь нам, будто бы там, за горою,– Димон помахал большим отогнутым пальцем себе за затылок,– лежит прекрасная страна, в которой нет ни злобы, ни зависти, ни печали. Все, мол, живут в мире и любви, как божьи херувимы. Не так ли?

– Ну, так. И что?

– А вот прикинь теперь: заявляюсь к ним я, со своим свиным рылом... Мол, здрасьте, господа херувимы! Не ждали? И начинаю там мутить... Да я ж там такого набаламучу – все херувимы разбегутся!

Карманов посмотрел в небеса.

Солнце уже стояло над вершиной горы, скоро опустятся сумерки. Торчать здесь, выслушивая весь этот бред, не было никаких резонов. Уехать без бензина он тоже не мог. Да и куда поедешь? На деревню к дедушке? Так что следовало позаботиться о ночлеге. Самым правильным было бы вернуться к машине и заночевать в ней. Ночи стояли теплые, сиденья в салоне раскладывались таким образом, что можно было спать и вдвоем… (Уже апробировано, и, причем не один раз!) К тому же в автомобиле есть одеяло и кое-какой харч. А по утречку можно будет спокойно пораскинуть мозгами, как поступить дальше.

Из задумчивости его вывел голос проповедника:

– У Бога обителей много!

– Как в танковых войсках,– отозвался Димон. – Но только в какую часть ты попадешь – вот в чем вопрос!

– И кто окажется твой ротный! – произнес Тележкин, поднимая палец.

– А правду ль говорят, что прежде, нежели попасть в страну Азаров, надо пройти очищение в недрах горы? – спросил один из братьев Рубиновых. – Вот, я слыхал, например, что если ты привык лгать – то постепенно приобретешь там как бы образ шелудивой собаки и будешь бегать в подземелье со сворою тебе подобных брехунов. И будешь гавкать с ними до тех, пока не выгавкаешь всю свою брехню.

– Или, допустим,– присовокупил другой брат,- ты был слишком кичлив. В таком разе ты превратишься в змею или червя. Или еще, может быть, в слизняка с красными глазами. И будешь ползать на брюхе в разном дерьме в одной из пещер…

Надо рвать когти, решил Андрей. И чем быстрей – тем лучше.

Задумчиво понурив голову, он двинулся к Харону. Старик сидел на валуне и неподвижным взором смотрел на противоположный берег реки. Неподалеку стояла его хижина, сложенная из грубых камней.

– Батяня! – окликнул лодочника Карманов и достал из кошелька один рубль монетой. Он небрежно подбросил ее перед своим носом и ловко, словно муху, поймал на лету. – Слышь, батяня?! Переправь-ка меня на тот бок!

Старый лодочник не шелохнулся.

– Дядьку, да ты шо, глухой, чи шо? – удивился Карманов. – Я же тебе русским языком толкую: перекинь меня на тот берег!

Перевозчик посмотрел на него без всякого интереса и проронил:

– Нет.

– Что нет?

– Назад дороги нет.

Карманов недоуменно округлил глаза:

– Да ты чо, батяня, охренел?

Батяня сдвинул брови, и в его глазах сверкнули недобрые огоньки. Он поднялся с валуна, грозно шагнул навстречу наглецу и выхватил из-за пояса кнут. Жилистая рука старого перевозчика взметнулась для удара. Карманов, по-заячьи поджав голову, кинулся наутек. Плеть просвистела в воздухе и обожгла спину беглеца.

– Да ты чо, батяня! – завопил Андрей, приплясывая от боли. – Ты чо, совсем офанарел?

Харон пригрозил ему плеткой. Карманов, ошарашено поглаживая рубец за плечом, поплелся назад.

– Ну что, пообщался с Харошей? – спросил его Димон, когда он приблизился к догоревшему костерку. – Смотри, он у нас дядька крутой, с ним шутки плохи...

– Этот иллюзорный мир,– произнес Бессонов, воздевая руки горе, славно поп у гроба усопшего,– полный лжи, злобы, разврата – что тебе в нем? Зачем противиться предначертанию рока? Смири свою гордыню и приготовься к дальнему пути. Там, за горою, ты найдешь свою новую судьбу.

Андрей опешил. Что делать? Как вести себя в этих странных обстоятельствах?

– Решил-таки дрыснуть, а? – благодушно усмехнулся Димон. – Да только этот номер у тебя тут не прокатит? Я ж предупреждал: сливай воду, и не трепыхайся.

– Да что это за фигня такая, мужики? – с недоумением спросил Карманов. – Этот лодочник, он шо, совсем ошизел?

– Да успокойся ты,– сказал Димон. – Служба у него такая…

– Какая?

– Ну, он при исполнении тут, понимаешь? Перевозит сюда человечков за свою мзду – а остальное его не колышет. Ты, главное, не лезь к нему на рожон – и все будет путем.

– А как же мне теперь перебраться назад?

– А никак,– успокоил Димон. – Вот посидим тут ладком, покалякаем, картофанчика рубанем, а там – и баиньки-баю!

– Да вы чо, мужики? – возмутился Андрей. – Издеваетесь? У меня ж жена, дети, работа!

– Все суета сует,– изрек Бессонов.

– Ты, Соломон! – сорвался Андрей. – Кончай тут вякать, ясно?!

Димон добродушно произнес:

– Да что ты кипишуешь, братуха? Рыпайся, не рыпайся – а откосить от судьбы все равно не удастся. Охолонь!

– У нас тут, вишь, нечто вроде призывного пункта,– ввернул один из близнецов. – Сидим, распределения ждем.

Голос у него был звонкий, как у мальчишки.

– Какого еще, блин-клин, распределения?

Близнец махнул рукой в сторону горы:

– Туда!

– Уже вторую неделю торчим,– согласно кивнул и его брат. – Пока еще взвесят, пока определят, кого куда… Такая, я скажу тебе, у них там тягомотина…

– Что значит: взвесят?

– А как Валтасара,– сказал Бессонов. – А потом уже жди и своего вестника…

Имя показалось Карманову смутно знакомым.

– Какого Валтасара? – спросил он. – Что за чел?

– О! Валтасара не знаешь! – Бессонов с сожалением почмокал губами, покачивая головой, и Карманов почувствовал себя так, словно эти люди разговаривали с ним на китайском языке.

– Не пересекались пока… – брякнул он.

– Ну, еще, может, пересечетесь,– лукаво улыбнулся Димон.

– А кто это?

– Да жил такой в древности, – сказал Бессонов, бросая странный взгляд на Тележкина. – Царь Вавилонский. Он, вишь, тоже решил, что вознесся выше господа Бога, а как взвесили его – так и вышел один пшик.

После этих слов Карманов уже окончательно уверился, что он попал к сумасшедшим сектантам. Похоже, лодочник был с ними из одной колоды. Как знать, что у них на уме? Возможно, они готовятся совершить какое-нибудь жертвоприношение?

Димон вздохнул:

– Э-хе-хе-хе! Вот чую, задницей чую: влетим – ой, мама, не горюй!

– Ну, было бы там плохо,– заметил на это Тележкин внушительным тоном,– так уже кто-нибудь вернулся б назад. А так пока что никто не приходил.

Андрей беззвучно снялся с места и вновь двинулся к Харону. Тот по-прежнему сидел на своем камне.

– Слышь, папаша… – начал Андрей, держась от него на благоразумном удалении, – может быть, все-таки столкуемся, а? Даю тебе сто баксов! – он вынул из кошелька сто долларов и помахал ими в воздухе. – Вот! Ты только перебрось меня, Христа ради, на тот берег. У меня ж там дел,– он провел рукой над головой, – выше крыши!

Харон, казалось, не расслышал его слов. Он пристально смотрел куда-то вдаль, за реку.

– Ладно! Даю двести баксов!

Перевозчик был все так же недвижим.

– Ну, хорошо! А сколько ты хочешь? – стал торговаться Карманов. – Назови свою цену!

Лодочник насупился. Он поднял с земли камень и швырнул его в Андрея, как в собаку. Тот увернулся, отскочил назад. Вдогонку ему полетел еще один булыжник. Камень тяжело шлепнулся в ягодицу убегавшему Андрею. Потирая ушибленное место, Карманов заковылял к сектантам.

– Что, не берет? – спросил его Димон, понимающе улыбаясь. – Да... Он у нас такой… принципиальный. От него, старина, не откупиться.

– И пытаться не стоит,– сказал один из близнецов. – Раз попал сюда – значит, уже все, ты в списках.

Бессонов разгреб угли, стал выковыривать палкой печеный картофель.

– Можешь выбросить свои фантики,– посоветовал Андрею Димон. – Там, за горой, они не котируются.

– А что ж там котируется?

– Честность. Порядочность. Верность своему слову,– сказал Бессонов и предложил сообществу: – Берите, ешьте.

Димон потянулся к картофелине. Его примеру последовали и братья Рубиновы. Немного поколебавшись, подгреб себе картофелину и Порожняк. Тележкин продолжал сидеть особняком, с официально вздернутым носом.

– А ты что ж? – спросил Иванов у Андрея. – Давай, рубай, братуха!

Карманов подсел к костерку, взял картофелину. Она была горячей, и он перебросил ее с ладони на ладонь. Затем подул на нее, чтоб остудить, и начал есть ее вместе с хрустящей корочкой. Картофелина оказалась довольно вкусной.

– И чего ты так уцепился за этот мир? – пожимая плечами, произнес Бессонов. – Что в нем такого хорошего, чтобы так уж им дорожить? Скорби, болезни, бесконечная суета?

– А войны? А грабежи? – приплюсовал один из братьев.

– Одна только и радость,– сказал Димон, хлопая тыльной стороной кисти себя гортани,– заложить за воротник.

– А там,– Бессонов вскинул руку с пророчески вытянутым пальцем,– страна добра и изобилия!

Конец этой фразы был заглушен звуками трубы. Все вскочили на ноги. Картина, которую увидел затем Карманов, оставила в его душе неизгладимый след.

На вершине горы появилась высокая фигура в белых ризах. Она развернула свиток. Длинный луч солнца, подобно лезвию белого прозрачного меча, заскользил по склону горы.

– Бессонов Владимир Иванович! – провозгласил человек в белом гремящим голосом. – Рубинов Николай Александрович! Рубинов Юрий Александрович!

Он свернул свиток и поднял руку ладонью вперед. Лучи солнца засветились между его пальцев золотистыми прядями. Бессонов, храня торжественное выражение на лице, взволнованно проговорил:

– Прощайте, люди добрые… Иду!

Он двинулся к горе.

За ним последовали братья Рубиновы. Оставшиеся молча наблюдали, как эта троица взбирается вверх, по едва приметной тропе.


Продолжение 2
Продолжение на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Fri, 06 Jul 2018 15:19:50 +0000
Там, за горою, начало http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/337-tam-za-goroyu-nachalo http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/337-tam-za-goroyu-nachalo

tam za

1

Дорога наплывала под колеса бурой лентой. Андрей Карманов сидел за рулем своего Рено в расслабленной позе, хотя его железная лошадка и неслось со скоростью 120 км. в час. В приоткрытое окно врывались тугие струи свежего ветерка, и из радиоприемника доносился чуть хрипловатый голос Ирины Аллегровой: «Угнала я тебя, угнала. Ну, и что же тут криминального?»

"Действительно, что? – подумалось Андрею. – Обычное дело. Кто-то угнал Мерседес, кто-то чужого мужа. Все о` кей!"

Он вел машину уверенно, не тратя на это больших усилий и испытывая удовольствие от быстрой езды. По обочинам стояли раскидистые акации и клены, смыкаясь над асфальтовой полосой зеленым шатром. Все заботы, все печали остались где-то там, позади, в его тихом родном Хенске, и теперь ему казалось, что он летит в какой-то дивный туннель, навстречу детской мечте.

Да, все о`кей! – вновь промелькнула летучая мысль. – Вот если бы она машину стырила, или человека зарезала – тогда дело другое, тогда уже криминал. А так… просто разбила чужую жизнь – все класс, все супер! Можно приплясывать, заламывая руки и повизгивая от восторга.

Мысль прилетела и унеслась, как легкокрылая птичка. Какое-то время Андрей вел машину, ни о чем не думая, под ритмичную мелодию песенки. Он любил такие минуты быстрой езды, когда все заботы, все старые мысли остаются где-то там, позади, и ты летишь на своей железной лошадке, ни о чем, не думая – просто мчишься вперед по шелестящему шоссе.

Мчишься из пункта А в пункт Б. В пункте Б бы ты закупаешь запчасти – и снова летишь на всех парусах – но на этот раз уже в обратном направлении: из пункта Б в пункт А. Здесь ты развозишь товар по своим бутикам и начинаешь наворачивать бабки.

Да, бабки – это движитель прогресса. Без бабок – и ни туды, и ни сюды, чтобы там ни проповедовали разные умники. И вот что знаменательно: сколько бы ты не заколачивал денежных знаков, их всегда бывает мало. Даже можно сказать и так: чем больше ты их накосил, тем больше их и не достает.

Вот и снуешь туды-сюды, как тот челнок в швейной машинке. Ткешь, так сказать, паутину своего благополучия, нарабатываешь престиж, авторитет… А годы мелькают, словно столбики вдоль трассы... И останавливаться ведь нельзя – догонят конкуренты, затопчут и побегут дальше.

И никуда ж ты против рожна не попрешь! На дворе – дикий капитализм, советская лафа канула в лету. Кто не успел оттолкнуть локтем ближнего своего, вырвать кусок пожирней – тот и пропал…

Дорога пошла под уклон, сквозь зеленую листву веселыми зайчиками проскальзывали лучики света; до развилки оставалось всего ничего.

...А, с другой стороны, всех денег все равно не заколотишь! И что в итоге? Сердце ведь не вечное, руки-ноги тоже. Износишься в этой круговерти, сойдешь с дистанции, а что потом? – вот ведь вопрос! Кому ты будешь нужен, старый и больной? Жене? Детям?

Тонкие губы Карманова тронула скептическая улыбка.

А вот и развилка! Налево, за поворотом, белеет автобусная остановка, сложенная из самана, быть может, еще при царе Горохе. Правую ветку развилины перекрыли какие-то типы в желтых шлемах и синих комбинезонах. На дорожных рабочих они что-то не больно похожи, на Гаишников вроде бы тоже.

Кто бы это мог быть?

Андрей стал притормаживать.

Какой-то гусь уже шлепает ему навстречу, помахивая жезлом. За ним дорога загорожена ежами, вдоль них разгуливают парни в униформах.

Карманов остановил машину, высунул голову в окно:

– В чем дело, командир? Операция «Чистые руки?»

– Проезд закрыт, – прогнусавил тип с жезлом. – Давай в объезд.

Странный он какой-то. Физия как у лягушки. Телосложением смахивает на желторотого подростка. И вообще выглядит так, как будто бы космонавт какой-то или пришелец с Марса.

– А что случилось, командир? Почему я не могу проехать?

– По этой дороге должен проследовать кортеж премьер-министра!

– Ух, ты! – Андрей изобразил дурашливый испуг. – И что же мне теперь прикажешь делать, дядя? Упасть в обморок от счастья?

– Давай, давай, сворачивай... Да поживей!

Он покрутил жезлом перед капотом машины. Андрей сдал назад, свернул на левую извилину.

Да… Если бы он двигался и дальше намеченным курсом, то минут через десять-пятнадцать уже выскочил бы на магистраль. А там еще два часа ходу – и он на месте. Теперь же придется давать хороший крюк по грунтовке.

Он свернул налево, проехал мимо автобусной остановки... Метров через пятьсот асфальт мирно скончался, пошла ухабистая колея. Пришлось сбросить газ и волочиться, как на телеге.

Встречных машин не попадалось – и то слава Богу! Разъехаться с ними тут было бы не так-то легко. Дорога виляла, как бычий хвост, под колесами лежал суглинок. После хорошего дождичка увязнуть в этих местах – раз плюнуть. Минут через двадцать грунтовку сменил участок, застеленный железобетонными плитами. Они были уложены поперек пути, со временем просели вкривь и вкось, и теперь машина катила по ним, как по стиральной доске.

Это испытание на крепость подвесок машины и нервов водителя длилось где-то с три четверти часа, а затем последовал щебеночный этап. После очередного поворота – крутого виража налево – перед ним открылась насыпь железной дороги.

За переездом дорога потянулась вдоль оросительного канала с остатками зеленой застоявшейся воды. С другой стороны лежали поля, заросшие бурьяном. В советские времена тут засевали пшеницу, но с развалом Союза оросительные трубы были украдены национально озабоченными демократами. По телевизору передавали, что теперь в этих местах развелись волки, и уже было отмечено несколько случаев их нападения на людей…

По радиоприемнику зазвучали сигналы точного времени: 12 часов дня. Затем стали передавать новости. Они походили на сводки с фронтов.

…В Житомирской области горел лес, и президент принимал личное участие в его тушении. В Киеве ограбили банк, один человек убит, двое тяжело ранены. В Луганске взорвался многоэтажный дом, по предварительным данным погибло 9 человек, сколько еще осталось под завалами, неизвестно.

В крымском селе бойцы Беркута, под покровом ночи, швырнули гранату в окно одного из домов, подозревая, что в нем может скрываться исламский боевик. После чего, с автоматной пальбой, ворвались в хату, однако террориста там не обнаружили. Хозяину дома, местному плотнику, гранатой оторвало правую руку, жену контузило, а дети получили увечья разной степени тяжести и начали заикаться. Но в остальном, как заявил оранжевый министр «безобразия», «операция прошла успешно, в полном соответствии с циркулярами, регламентирующими порядок действий правоохранительных сил».

…В Киеве, Запорожье, Одессе, Донецке, Льве и других городах продолжаются митинги обманутых вкладчиков компании «Интеграл». Люди требуют возвращения своих денег. Президент компании «Интеграл», Леонид Тележкин, скрылся в неизвестном направлении, и теперь его разыскивает милиция и Интерпол.

…На магистрали Николаев – Одесса лесовоз столкнулся с автобусом, список жертв уточняется.

…Три ученицы одной из киевских школ, после очередной проповеди своей учительницы, рьяной прихожанки харизматической церкви «Ковчег Спасения», взобрались на крышу девятиэтажного дома, взялись за руки, и прыгнули на асфальт, оставив записку: "Нас позвал к себе Бог”

…В преддверии второго тура президентских выборов, как сообщила леди Ю, десять тысяч отпетых Донецких головорезов расселились в домах отдыха столицы, с тем, чтобы в случае победы демократических сил дестабилизировать обстановку в стране и погрузить ее в пучину вакханалии и беспредела.

Эфир полнился чудовищными новостями. Все они свидетельствовали о том, что предсказанный в библии Армагеддон уже не за горами. Андрей переключился на другую волну. В салоне раздалась песня невинно убиенного Талькова:

 

Листая старую тетрадь

Расстрелянного генерала,

Я долго силился понять,

Как ты могла себя отдать

На растерзание вандала,

Россия.

 

Оросительный канал остался в стороне. Карманов выехал на глиняное взгорье с чахлой, выжженной солнцем травой, и тут его стали одолевать сомнения: а правильно ли он едет? Вот, на самом темени холма, стоит жалкий остов коровника: ни дверей, ни оконных рам на нем нет. Известь на самане осыпалась, шифер с крыши украден местными «патриотами...»

Проезжал ли он тут, когда петлял этими козьими тропами в прошлый раз? Уверенности в этом у него не было.

Он повертел головой, надеясь увидеть хоть какие-нибудь признаки жизни, но вокруг не было, ни души.

Сурово сдвинув брови, Карманов проехал мимо каких-то, то ли коровников, то ли птицеферм, имевших такой вид, словно им пришлось выдержать массированный артналет. И – наконец-то! – за отлогим холмом увидел заасфальтированную дорогу! Он выехал на нее и остановился, не зная, в какую сторону свернуть.

На обочине стояла чья-то фигура. Андрей подъехал к ней и выключил приемник.

– Здоровенькі були, батяня! – окликнул он пешехода, выставив голову в окно.

Человек обернулся на зов. Им оказался древний седовласый старик в длинной холщовой рубахе, подпоясанной бечевой. В руке он держал суковатый посох.

– Дедушка, а Вы не подскажете, как выехать на трассу? – вежливым тоном справился Андрей.

Странник глянул на него из-под кустистых белых бровей ясными юношескими очами и махнул посохом направо:

– Туда!

– А далеко ль еще ехать, батяня?

– Близко уже,– сказал старик.

Он отвернулся и двинулся по обочине. Андрей развернулся, поехал в другой конец.

 

2

Поздним вечером Димон сидел за ноутбуком и раскладывал пасьянс «Паук». От долгого сиденья перед экраном компьютера трещала голова, и воспаленные глаза щурились от рези. И карты, вот уже, которую партию подряд, выпадали такие скверные, словно кто-то невидимый разбрасывал их по монитору, насмехаясь над ним. И каждый раз Димон говорил себе, что это – уже последняя, самая наипоследнейшая партия, чем бы она ни окончилась. Но, проиграв в очередной раз, он снова возобновлял игру, пытаясь доказать (кому?) что он все-таки выиграет, и что последнее слово все равно останется за ним.

И, как бы понимая это его состояние, компьютер начинал сдавать карты, дарящие надежду на успех. И Димон уже начинал предвкушать вкус победы, как вдруг снова выпадала такая нелепая карта…

И вот, уже на пятый раз, кажется, он все-таки выиграл и тут же, вопреки собственному решению больше не играть, раскинул карты вновь, желая закрепить успех и доказать (кому?), что эта победа была отнюдь не случайной.

И снова потерпел поражение.

И снова сдал карты.

И снова все пошло по накатанному кругу – игра затягивала, засасывала в свой бездонный омут…

Неожиданно замигал зеленый глазок индикатора, возвещавший о том, что кто-то на «мыле» прислал ему письмо.

Димон открыл его и стал читать:

Мир дому сему! На связи – Макс Фигнер!

Вы получили это письмо, потому что вошли в число избранных силами света, а Ваше имя и Ваш email были продиктованы мне голосом свыше во время моей трансцендентальной медитации.

Дорогой Дмитрий, срочно, не теряя ни секунды, подтвердите Ваше согласие принять участие в экспедиции просветленных душ к горе Мэру. До отправления в страну благоденствия и вечного счастья осталось 24 часа, после чего Вы уже никогда (подчеркиваю, никогда!) не сможете попасть в число избранных душ планеты Земля и стать Человеком Золотой Эры.

Дальнейшие инструкции будут Вам высланы сразу же после того, как Вы подтвердите Ваше согласие отправиться в благословенную страну Азаров.

Искренне Ваш,

Макс Фигнер.

Димон потер сухие, воспаленные от напряжения глаза и отстучал на клавиатуре следующий ответ:

Братан, ты что, травки обкурился? Сходи к доктору, пока еще не поздно, и подлечись.

Димон.

Он возобновил игру. Но не успел довести ее до конца, как снова замигал глазок индикатора. Пришел ответ от Макса Фигнера.

Возлюбленный брат мой, Димон!

Умоляю тебя, протри глаза и посмотри на этот иллюзорный мир трезвым взглядом.

Неужели ты не видишь, что грядет Армагеддон, о котором возвещали еще библейские пророки? Разве не ясно тебе, что человечество погрязло в нечестивых войнах, корыстолюбии, разврате и других пороках? Все признаки грядущей катастрофы мы можем наблюдать ежедневно: наводнения, землетрясения, цунами. И тебе еще этого мало? А экология? А революции? Планета уже так заражена отходами жизнедеятельности человека и его злыми похотливыми помыслами, что дальше некуда.

Надеюсь, ты не забыл, к тому же, что 21 декабря 2012 года оканчивается календарь Майя, и этому миру придет конец?

Часики тикают, Димон! До конца света осталось всего ничего!

Так что хватай, пока не поздно, свой счастливый билет в райскую страну Азаров, где нет ни болезней, ни демократов, ни войн.

Полномочный представитель эры шестого колеса,

Макс Фигнер.

Димон разозлился не на шутку. Карта не шла, а тут еще этот мессия выскочил! Он застучал заскорузлыми пальцами по клавиатуре.

Какой Армагеддон, братуха? Ты чо? Кончай тут тюльку гнать! Вспомни, сколько раз уже предсказывали конец света!

Димон.

Макс Фигнер написал.

Возлюбленный брат мой, Димон, а вспомни-ка всемирный потоп! Тогда ведь тоже никто, кроме праведного Ноя, не внял голосу свыше. И Ной тоже подвергался насмешкам. А на поверку-то что вышло? Припоминаешь? Ной, по божьему повелению, построил ковчег и спасся в нем вместе со всеми своими домочадцами. После чего все нечестивцы погибли в водной пучине, и на Земле возникла новая раса пятого колеса, представителями которой мы сейчас и являемся. Но это колесо, возлюбленный брат мой Димон, уже почти полностью провернулось и оканчивает свой космический круг. Так что на земле опять погибнут все, кроме горстки избранных. Из них-то на нашей планете и посеется новая раса – раса шестого солнца, которая будет обладать такими экстрасенсорными способностями, что никому даже и не снились. И теперь вопрос стоит ребром. Что выбираешь ты? Конкретно ты? Счастливую страну Азаров? Или же геенну огненную? И третьего – не дано! Подумай же об этом, возлюбленный брат мой, Димон.

Димон написал.

А где находится эта счастливая страна Азаров, братуха? Ты можешь сообщить ее координаты?

Макс Фигнер написал.

Могу! Но мне запрещено выдавать эту сакральную тайну великими учителями, хранителями высших знаний. Но не стоит отчаиваться, Димон. Не стоит отчаиваться… Сегодня у тебя появился шикарный шанс! Ты получил от меня это письмо и теперь, с моей и с божьей помощью, можешь попасть в этот благословенный край.

Димон написал.

Братуха, втирай это кому-нибудь другому. Я тоже кое-что почитываю, не дурак. И вот что я тебе скажу. Человек всегда бежал от своих насущных проблем. И, видя вокруг себя всяческие мерзости, выдумывал разные сказочные страны, где реки текут молоком в кисейных берегах. Отсюда и Беловодье, и невидимый град Китеж, и Шамбала и все прочие Эдемы. Но кто их видел, братан? Ты лучше Библию почитай, там все написано. И не вкручивай людям мозги. Вспомни, что говорил Иисус Христос. «Царство небесное внутри вас есть!»

Макс Фигнер написал.

Истинно так!!! Браво, Димон! Снимаю перед тобой шляпу! Я очень рад, что ты читаешь Библию, а также интересуешься Беловодьем, градом Китежем и Шамбалой. Недаром, значит, голос свыше продиктовал мне твой Email! Поэтому буду говорить с тобой, как с уже продвинутым мастером, перед которым дозволено приоткрыть завесу тайны.

Так вот, о царстве небесном Иисус Христос возвещал притчами, расшифровывая их смысл лишь только своим ближайшим ученикам. Но даже их он предупреждал: многое, мол, я мог бы еще сказать Вам, да только вы не можете вместить это в свои головы. Однако с тех пор планета Земля обернулась вокруг солнца две тысячи раз, не так ли? Она вошла в созвездие Водолея и перескочила на качественно иной уровень энергетики. И теперь человечество уже созрело для восприятия новых, расширенных знаний. Поэтому я могу сообщить тебе то, что две тысячи лет тому назад не смог открыть своим апостолам Иисус Христос… Но готов ли ты к восприятию этих сокровенных истин?

Димон написал.

Готов!

Макс Фигнер написал.

Отлично! Итак, возлюбленный брат мой, Димон, возвещаю тебе великую тайну!

Царство небесное находится не только внутри нас, но оно пребывает также и в неком конкретном энергетическом месте нашей планеты! Путь в это место открыт лишь немногим: тем, кто стремится к Свету и Истине, и кому покровительствуют высшие силы – Махатмы. Попасть же туда можно лишь с помощью специальных засекреченных проводников.

Димон написал.

И ты – один из них, не так ли?

Макс Фигнер написал.

Истинно так.

Димон написал.

А сколько стоит билет?

Макс Фигнер написал.

Недавно я пообщался на эту тему с одним очень продвинутым далай-ламой, и вот его мнение по этому поводу.

Даже если бы человек распродал все свое имущество, всю свою одежду, и остался бы гол, как сокол – то и этого бы оказалось мало. Ибо все земные блага, возлюбленный брат мой Димон, – это солома, прах, по сравнению с тем, какое неизъяснимое счастье ожидает тебя за горой Мэру.

Но я – человек реальный. Я понимаю, что в наше время Кали-юги далеко не каждый готов выложить даже и тысячу долларов США за этот драгоценный билет. (Хотя это была бы и совершенно ничтожная цена за такую шикарную услугу). Поэтому я предлагаю тебе совсем уже смешную цену, ниже которой опуститься нельзя. Всего за каких-то там паршивых триста долларов США ты получишь уникальную возможность попасть в райскую страну Азаров уже на этой Земле, не дожидаясь страшного суда! И, причем, из этих денег я не кладу в свой карман ни шиша. Все они идут исключительно на дорожные издержки.

Димон написал.

Аминь!

Макс Фигнер написал.

Часики тикают, Димон!

В наличие осталось всего три билета!

Димон написал.

Аминь!

Макс Фигнер написал.

Благая весть!

Возлюбленный брат мой, Димон! Тебе сказочно повезло! Сегодня до 24 ноль-ноль еще действует специальная тридцати процентная скидка!

Димон написал.

Аминь! Аминь! Аминь!

Макс Фигнер написал.

И, сверх того, специальный шикарный бонус! Житие святого Прапхупады в твердом переплете!

Димон написал.

И на фиг мне сдалось его житие?

Макс Фигнер написал.

А также десять бутылок пива «Благочестивый монах!»

Димон написал.

Ну, ты достал меня, братуха!

Макс Фигнер написал.

Радуйся, брат мой Димон!

Хотя Армагеддон не за горами, ты еще можешь спастись! И, причем, за весьма умеренную цену!

Димон написал.

Слышь, братан, а кто ты такой ваабще? Откуда ты взялся, такой шустрый?

Макс Фигнер написал.

Возлюбленный брат мой, Димон!

Я очень рад нашему шикарному общению. И тем, что ты проявляешь интерес к моей скромной персоне. Как ты смотришь на то, чтобы встретиться завтра на привокзальной площади в шесть часов вечера и обсудить там, за чашечкой кофе, все наши вопросы?

Димон написал.

А что, вот возьму, и приду! Даже интересно взглянуть на твою рожу.

Макс Фигнер написал.

Заметано. И скинь номер своей мобилки.

Димон написал.

Это еще зачем?

Макс Фигнер написал.

Я сделаю тебе контрольный звонок перед нашей встречей.

Димон написал.

Хорошо, хоть не контрольный выстрел!

Макс Фигнер написал.

Ценю твой тонкий юмор, брат мой Димон. Это – очень ценное качество, которым господь Бог отмечает лишь тех, на ком лежит печать его божественной благодати. Так как там насчет телефонного номера?

Димон написал.

А почему бы тебе не взять его у высших сил, которые дали тебе мой Email?

Макс Фигнер написал.

Да не вопрос! Но скажи мне, брат мой Димон, зачем мне тратить свою энергетику, входить в транс и напрягать высшие силы своими просьбами, когда мы с тобой уже в контакте, и ты можешь напрямую прислать мне твоей номер?

Димон написал.

Ну, ты пингвин! Ладно, лови номер моей мобилки, братуха. (Здесь следует номер мобильного телефона). Да гляди, без бутылки на встречу не приходи!

Окончив переписку, Димон взглянул на часы монитора. Была половина третьего ночи. Он еще раз раскинул карты, твердо надеясь, что на этот раз ему повезет.

Продолжение 1

 Читать дальше на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Wed, 04 Jul 2018 16:54:49 +0000
Озябшие раки http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/335-ozyabshie-raki http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/335-ozyabshie-raki

rak

– А вкус у него – просто изумительный,– сказала Таисия Павловна. – Мякоть сочная-пресочная, так и тает во рту. И запах, вы знаете, ну такой же душистый, такой же душистый! Ах, Боже ты мой! Еще за километр до дачи у меня начинает кружиться голова! И, знаете, на каждом кусту – до трехсот гроздьев! И причем каждое – величиною с ведро!

Рассказчица сидела в салоне теплохода Каштан, плывущего вниз по течению Днепра, держа сапку меж широко расставленных ног. Лицо у нее было округлое, простодушное, а голос – внушающий всяческое доверие.

– А это что ж за сорт такой будет? – спросил Осип Михайлович, белобрысый мужчина преклонного возраста в видавшей виды клетчатой рубахе навыпуск. Он был высок и сухощав, словно подросток-акселерат.

– Шамот Гамбургский.

– А-а… Знаю, знаю…– значительно протянул Осип Михайлович, покачивая белым мальчишеским чубом. – У меня раньше тоже такой был, а потом пропал, зараза. Он же теплолюбивый, елки-палки, как тот грузин! И за ним уход нужен, словно за малым ребенком. Я как-то раз упустил, не укутал его на зиму – и все, амба: он у меня вымерз… Думал потом опять посадить… но с ним же столько мороки, столько мороки…

– Что верно, то верно,– подтвердила Таисия Павловна. – Мороки хватает…

– А удобряете вы его чем? Гумусом? Или же коровяком?

– Гумусом, – поделилась секретом дачница. – У меня зять ездит в своей лодке на озеро Чичужное, и черпает его там специальным черпаком. А там такой ил! Такой ил! На нем все растет, как на дрожжах!

Слушая байки этих тихо-помешанных садоводов, Сан Саныч не удержался, и брякнул с невинным видом:

– А скажите, гроздья на вашем винограде с какое ведро будут? На восемь литров, или же на двенадцать? 

Осип Михайлович поправил очки на своем тонком хрящеватом носу и строго воззрился поверх них на Сан Саныча:

– Вот вы смеетесь, молодой человек,– хмуря белесые брови, заметил Осип Михайлович,– а знаете ли вы, что такое гумус?!

Сан Саныч сдвинул плечам – в этих вопросах он был дилетантом.

– Не знаете… – с усмешкой констатировал садовод. – А беретесь судить…

Называя Сан Саныча молодым человеком, он, конечно же, имел в виду его возраст (Сан Саныч был уже пенсионером со стажем) а лишь подчеркивал, что в делах садоводства он – сущий младенец.

– Ну, так вот! – сказал Осип Михайлович, назидательно приподнимая указательный палец. – Несколько лет тому назад, уже под осень дело было, моя жена, Анечка, нажарила семечек, и мы с ней расхаживали по дачному участку, лузгали семечки и планировали, где и что нам посадить. А одна-то семечка возьми, да и упади на участок, удобренный гумусом. И что же вы думаете? По весне на этом месте подсолнечник вымахал… Да как погнал, как погнал вверх! К лету выше вербы вырос! Попробовал я, было, его осенью ножовкой спилить – куда там! древесина твердая, как дуб, и полотно все время зажимает… Пришлось топором рубить его, заразу… Уж я рубал его, рубал… уж я рубал его, рубал… Хуу! Сто потов с меня сошло! Наконец-таки срубал, ели-пали! Приезжаю домой и рассказываю за чаркой первача об этом подсолнечнике своему племяшу – а он ржет, пацан, как тот жеребец! И до того ж мне обидно стало! – с этими словами Осип Михайлович приставил руку к сердцу и обвел своих слушателей светлыми невинными очами, ища сочувствия. – Такая ж обида меня взяла, такая обида взяла, что я не могу вам этого и передать! Да что же это такое, думаю, а? Ведь я ж с того подсолнечника – три трехлитровых бутылька масла набил! А этот мальчишка гогочет, как будто я ему сказки Шехеризады рассказываю! И, представляете себе, так и не поверил мне, пацан! Аж пока я его не взял за ухо, не привез на дачу и не показал ему тот пень – а он же такой был, что и втроем его не обхватишь. И только тогда,– тут палец рассказчика торжествующе взмыл к потолку,– когда я ткнул его носом в тот пень – только тогда этот Фома неверующий мне, наконец-таки, поверил!

Сан Саныч подхватил свой рюкзак и снялся со скамьи, под одобрительный галдеж чокнутых садоводов. Он вышел на верхнюю палубу.

Катер двигался вдоль правого берега Днепра. В тени живописных садов, проплывали дачные постройки. У самой воды росли вербы и плакучие ивы. Перед ними стояли камыши, и в них были прорублены просеки для деревянных мостков.

На палубе почти все места были заняты, да и народ тут был какой-то баламутный: если не тихо-помешанный садовод-огородник, так зеленая молодежь, и Сан Саныч спустился по трапу вниз, на корму.

За кормой тянулся пенистый бурун, и спиной к нему сидели на скамье двое мужчин – солидных, не каких-то вертопрахов. Один – средних лет, в высоких охотничьих сапогах и штормовке, с зачехленными удилищами, стоящими между его колен. Другой помоложе, с ясными глазами, возбужденно блестевшими под длинным козырьком парусиновой кепки. Он прислонил свои спиннинги к краю скамью и время от времени любовно поглаживал их рукой. Сан Саныч подсел к этим достойным людям, развязал свой рюкзачок и стал проверять свои снасти.

– Да-а…– произнес человек в штормовке, очевидно, продолжая начатый разговор. – Что правда – то правда… У Милашкиного ерека лещ отменно берет... Я там, на прошлой неделе за 2 часа 60 килограммов взял. Один, подлец, такой же здоровенный попался! Вот такой вот, с-сабака! – рыболов раскинул руки. – Килограммов, наверное, на 25, а то и больше! Уж я его вываживал, вываживал! Уж я его вываживал, вываживал! Часа полтора, наверное, не меньше, с ним проваландался. А вы же знаете, там коряг полным-полно. Ну, думаю, сейчас как зацепится за какую-нибудь – и все, пиши пропало... Но таки выудил его, подлеца… подтягиваю к берегу, подвожу сачок ему под рыло… а он не лезет, гад ползучий! Ряшка – как у того народного депутата, ни в какие сачки не проходит! Так хорошо, брат ты мой, у меня с собой острога была. Так я ж его той острогой за жабры подцепил и, с горем пополам, таки выволок на берег! Хотел потом, было, еще на память с ним сфоткаться, чтоб, так сказать, увековечить для истории – да, блин, как назло дома фотоаппарат позабыл!

– А на что вы его брали? – справился Сан Саныч, доставая из рюкзака свои донки. – На хлебный мякиш, или же на червя?

– На червя,– сказал человек в штормовке. – У меня ж сосед по даче разводит навозных червей, чтоб они ему, значит, навоз на гумус перерабатывали – так я у него такими отменными червяками разжился!

– А прикормку давали?

– Давал?

– Что? Макуху?

– И макуху, и кашу...

Сан Саныч подумал-подумал, и решил привязать на одну из своих донок еще один, дополнительный поводок.

– А на каком масле у вас каша была? – раздался над рыбаками насмешливый басок. – На сливочном? Или на подсолнечном?

Сан Саныч поднял голову. Рядом стоял крепко сбитый, мордатый мужчина в спортивном костюме и иронически улыбался. В руке у него дымилась сигарета. По всей видимости, он только что подошел и услышал конец разговора.

– На анисовом,– хмуро отрезал рыбак в штормовке.

– Ах! Вон оно что! – ухмыльнулся мордатый. – А я-то думал, в чем тут дело? Рыбачил я не так давно на Милашкином ереке! Обложился удочками, словно веером, пять часов кряду просидел, весь продрог, как та собака – и хоть бы какой малек мои крючки шевельнул!

Сан Саныч затянул зубами узел на крючке и степенно осведомился:

– А течение было какое?

– Прекрасное!

– А ветер откуда дул? С востока? Или с запада?

– Низовка дула.

– Гм-гм… – Сан Саныч откусил от крючка лишний кусок лески и сплюнул. – А луна… в какой фазе находилась?

– В той, что ей и положено! – нервно отреагировал человек с сигаретой. – И солнце взошло там, где ему следует – на востоке! А кашу для прикорма я такую сварил, что и сам бы ее ел! А им, вишь, не подходит!

– Постойте, постойте! А вы где стояли? – уточнил ясноглазый спиннингист.

– В смысле?

– Вам следовало становиться аккурат против трех верб,– нравоучительно пояснил ясноглазый, вздымая палец. – Там, на средней вербе, на самой ее макушке, один еще той, старой закваски рыболов прибил крест, чтобы, значит, засечь точные координаты рыбного места. Сдвинься вы хотя бы на десять метров вверх, или же вниз по течению – и все, клев будет уже не тот!

– Так, так! – подтвердил и рыбак в штормовке. – Это он верно вам говорит. Вся рыба как раз напротив того креста кучкуется! Прямо кишит! Руку с лодки иной раз в воду опустишь – так она тебя за палец хватает! Но только вы об этом – ш-ш! Никому ни-гу-гу!

– И еще я так, по-свойски с вами поделюсь…– таинственно понизил голос ясноглазый. – Но только об этом тоже т-сс! – никому не говорите, – он приложил палец к губам. – Так вот, вниз по течению, на повороте к Чичужному, лежит коса… Видали ее?

– Ну, видел. И что с того?

– Так там щука берет… Ай-яй! Вы даже и не поверите! Как-то раз у меня блесна оборвалась, а запасной нету. Что делать? А тут же, елки-моталки, такой жор пошел! Рыба хватает, словно помешанная, как перед концом света! Так что я делаю? Нахожу у себя в кармане ржавый гвоздь, загибаю его в виде крючка, цепляю у шляпки красную тряпицу – и давай щук одну за другой таскать! И столько ж я рыбы тогда на тот гвоздь взял… Едва сумел до причала догрести! Лодка от перегруза так просела, что уже стала черпать бортами воду.

– А раки? – подхватил эстафету и Сан Саныч. – Вы знаете, какие там раки водятся? Ой-ей! – Он изогнул руку крюком, и рубанул другой рукой у локтевого изгиба. – Вот такие вот, шельмы! Кинешь три-четыре штуки в ведро – и уже все, больше не лезут!

– Да ну! – мордатый ухмыльнулся.

– Баранки гну! – вспылил Сан Саныч. – Не смыслите в этих делах, молодой человек – так слушайте, что вам люди сведущие говорят…

Сан Саныч умолк, не желая более толковать с этим пустозвоном.

– Ну, так что там насчет раков? – спросил спиннингист.

– А то,– недовольно проворчал Сан Саныч. – Поехал я как-то раз на рыбалку. Решил встать на Заборах, часам этак к двум ночи, когда самый жор пойдет. А дело уже, помнится, глубокой осенью было. И тут такой ветрюган поднялся! Зыбь гонит так, что и на якоре не устоять… И небо заволокло тучами… ладонь перед носом поставишь – ее и не видно. И ветрище – такой же холодный, такой пронизывающий… в общем, продрог я до самых костей! Ну, и решил причалить к косе, переждать, пока ветер чуток стихнет. Взял фонарь, пошел в плавни, нарубал там хворосту, развел костерок… Потом, как водится, достаю из рюкзака чекушечку, свой походный стаканчик и наливаю себе свои законные рыбацкие сто грамм… И только это я поднес его к губам… Ба! Что за диво? Гляжу лезут к костру из реки какие-то тени… Присмотрелся… Ого! Так это же раки! И вот подползли они, значит, к костру, повставали на хвосты, и давай себя клешнями подмышками хлопать – греются, значит… А у меня ж в лодке как раз мешки были – такие, знаете, в каких обычно картошку возят. Ну, я, недолго думая, мешки хвать и давай туда раков кидать. Набил три мешка, под самую завязку – а больше-то мешков и нету. А раки – все ползут и ползут… Целыми полчищами к костру валят! И все, знаете, такие огромные! Такие матерые! Сантиметров, наверное, по сорок каждый! В общем, плюнул я в тот раз на рыбалку, загрузился раками и айда домой...

– И что ж вы потом с такой гибелью раков делали, батя? – иронично осведомился мордатый. – На базар вынесли?

– Зачем же на базар… – степенно ответил Сан Саныч. – Соседям раздал, детям, внукам... А один мешок, так на работу отнес, хлопцев из своей бригады угостил... Вот сидят они, значит, в бытовке, уминают моих раков за обе щеки, а тут заходит наш мастер, Гриня Бондаренко. А он же, доложу я вам, тоже из тех еще рыбаков будет! Ну, я и ему, по-свойски, с десяток раков наделяю. Так он, вместо того, чтобы спасибочки мне сказать, еще меня же и подначивает! что это ты, дескать, Сан Саныч, из рыбаков в раколовы записался? Или на базаре раков накупил? Ну, тут я не сдержался, и всю правду, как есть, ему про этих раков и выложил! А он гогочет, пацан, аж за животик хватается, словно я ему сказки Шехеризады рассказываю. Ну, думаю, ладно, смейся, смейся, мальчишка… Когда на следующий понедельник хлопцы мне и говорят: иди, мол, тебя зачем-то Бондаренко к себе вызывает. Ну, захожу я к нему в комнату мастеров. Смотрю, сидит за столом, злой, как лысый черт. Глаза воспаленные, нос распух, словно картошка, и шея шарфом замотана… Схватился рукою за грудь и, кехекая, кричит мне: «Ах ты, трепло! Вот лишу тебя квартальных – будешь знать, как мне свои байки рассказывать!»

Вышел я от него – ничего не пойму! Когда стороной узнаю от своих хлопцев, в чем дело… И, ведь оказывается, что? Оказывается, он в выходной, тишком-нишком, собрался да и мотнул на ту косу. Всю ночь просидел там, костры жег, ждал, когда раки к нему на берег погреться полезут! Да только так и не дождался…

– Это почему же? – спросил толстомордый, разливаясь в улыбке.

– Ясень пень, почему! – усмехнулся Сан Саныч. Я-то палил костер, когда низовка дула! А он по всему берегу развел костры, когда горишняк задул! Да еще и в полнолуние! Какой же рак полезет при таких условиях к огню? Он что, совсем уже дурак, что ли?

Но тут Каштан стал причаливать к четвертому причалу и слушатели Сан Саныча двинулись на выход.

Сан Саныч поехал дальше, до шестого причала.  А там есть одна потаенная тропка на озеро Чичужное… И на нем – одно засекреченное местечко… Но только о этом – тсс! Никому ни гу-гу!

26.04.10

***

Заборы – излюбленное рыбаками место на Днепре, где когда-то водилось много рыбы.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Юмор и сатира Sun, 01 Jul 2018 16:09:58 +0000
Ребенок по телефону, окончание http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/333-rebenok-po-telefonu-okonchanie http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/333-rebenok-po-telefonu-okonchanie

rebenok 5

Глава одиннадцатая
В роддоме 

В палату заглянула нянечка и сообщила Светлане, что к ней пришли. Недоумевая, кто бы это мог быть (возможно, мать или сестра?) Светлана спустилась по мраморной лестнице, уже давно утратившей следы былого великолепия, в высокий холл первого этажа.

Обширный, с просторными арочными окнами холл этот не видел ремонта, быть может, с 1914 года и ныне производил унылое впечатление. Краска на пыльных грязно-синих панелях местами облезла, рамы обветшали, а по гранитному полу, от входных дверей к лестнице, протянулась ложбинка, проторенная множеством ног. Посетителей в холле было всего двое. Какой-то мужчина, нетерпеливо курсирующий взад-вперед, заложив руки за спину и устремив взор себе под ноги, и женщина в красивом темно-зеленом пальто.

В женщине этой мы узнаем Ольгу Николаевну Перепелкину. Она сидела на узкой скамеечке под плакатом с изображением кормящей матери, которой давались всевозможные рекомендации насчет того, как обходиться с грудным младенцем. При появлении Светланы она поднялась со скамьи и, сделав шаг ей навстречу, задержалась в выжидательной позе. Мужчина же не обратил на Светлану никакого внимания, и наша роженица подошла к женщине в темно-зеленом пальто:

– Вы ко мне?

– Да,– сказала Ольга Николаевна. – Если вы и есть та самая Света.

– А Вы кто?

– А Вы и не догадываетесь, а? – с тонкой иронией ответила Перепелкина.

Светлана вгляделась в незнакомку. Лицо – простоватое и бесхитростное, как у колхозницы – хотя и было довольно красивым, но уже утратило свежесть цветущей юности. Впрочем, была в нем и какая-то дородная величавость, как на портретах старинных русских красавиц. Глаза – темно-коричневые, блестящие, глубокие и как бы подернутые поволокой. Фигура, пожалуй, чуток тяжеловатая, но довольно стройная, с широкими бедрами и хорошей грудью – этого не могло скрыть даже пальто. Было в облике этой женщины и нечто такое, что сразу притягивало к себе внимание, но чему трудно было найти определение – некая как бы погруженность в себя, словно бы женщина эта еще не очнулась от сна и витала в мире своих грез.

– Так вы… Жена Геннадия? – сообразила, наконец, Светлана.

– Да,– Перепелкина подняла на нее лучистый взгляд и чуть заметно улыбнулась. Светлана отвела глаза:

– И зачем вы пришли?

– Да вот… Захотелось взглянуть на вас… Узнать, так сказать, из первых рук, о Ваших планах на будущее… Ведь согласитесь, что я, как законная жена, имею право…

– Да, да, конечно…

Даже в больничном халате, после перенесенных родов, Светлана выглядела довольно эффектно. Как-то не сговариваясь, женщины отошли к окну, подальше от расхаживающего мужчины.

– Конечно, вы имеете полное право знать обо всем… – сказала Светлана. – Но… кто же вам рассказал обо мне? Неужели Геночка?

– Нет, Геночка, – с ударением на Геночку, отчеканила Перепелкина,– мне ничего не рассказывал. Постеснялся, наверное… Вы же ведь знаете, какой он у нас застенчивый?

– А как же вы тогда узнали?

– Позвонила Ваша подруга… Лида, кажется… та самая, на квартире которой вы трахались с моим мужем. А я, представьте себе, подняла трубку параллельного аппарата. И услышала весь разговор.

– И что ж она сказала? Ведь я же просила ее не звонить!

– Сказала? – Перепелкина усмехнулась. – Нет! Она не сказала… она потребовала от нашего Геночки, чтобы он заглянул к вам больницу и подкинул бабла. Так, кажется, это у вас называется? А наш Геночка – представьте себе – отказался!

Тон был выбран неверный, и Ольга Николаевна хорошо это понимала, но уже ничего не могла с собой поделать – она летела с горы.

– И, кроме того, наш Геночка заявил этой вашей своднице, что ребенок не его!

– А чей же он? – нервно усмехнулась блондинка.

– Вам лучше знать! Ведь это же вы, а не я, таскаетесь с женатыми мужиками, да еще и подыскиваете им притоны для блуда.

Лицо Светланы напряглось, и щеки пошли пятнами.

– Допустим,– произнесла она сдавленным голосом и сглотнула слюну. – Допустим, что это так. Но, если я уж такая развратная… если я такая ужасная дрянь… а вы из себя вся такая святая и праведная, то почему же тогда ваш муж убежал от вас ко мне?

– И почему же? – проронила Перепелкина, обдавая Светлану холодным презрительным взором. – Уж не любовь ли у вас с моим мужем, а?

– Да! Представьте себе! Любовь!  экспансивно ответила Светлана. Ну, да вам этого не понять…

– Конечно! Куда уж нам…

– А о ребенке можете не беспокоиться! Мне от вас и от вашего мужа ничего не надо! Выращу как-нибудь свою дочь и сама!

– Ну, вот и отлично! – сказала Перепелкина. – Пожалуй, это все, что я хотела бы узнать.

Она повернулась к Светлане спиной, но та не позволила ей уйти победительницей.

– И вот еще что я скажу вам напоследок,– кинула она ей вслед.– Если мужчина ходит налево – то виновата в этом жена!

Перепелкина развернулась вспять, как боевой конь, услышавший глас трубы:

– Да? И в чем же это, интересно знать, я так перед ним провинилась?

– А в том, что вы не любите его!

– Да вам-то, откуда это знать?

– Да уж оттуда! Когда жена не заботится о своем муже, когда ей на него наплевать…

– Это кому? Это мне на него наплевать? – изумленно переспросила Ольга Николаевна, приставляя указательный палец к своей груди.

– Ну, уж не мне же! Если у вашего мужа рубашки месяцами не глажены, если у него дырки на носках величиною в кулак, то, наверное, все-таки вам. Паршивую пуговицу пришить – и ту не в состоянии!

Перепелкина остолбенела.

– Да что вы плетете?

– И, знаете, я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, что он стирает вам ваши трусы!

Это уже был верх наглости!

– Да Вы с ума сошли! – воскликнула Ольга Николаевна. – Да как вы смеете!

– Ничего, ничего, успокойтесь! Геночка мне про вас все рассказал! И как он ходит у вас полуголодный, и что у вас на мебели пыль толщиной в палец, и фикусы не политы, и брюки измятые... Вы сами загнали его в угол! 

– Ой-ей! Да что ты поешь! – Ольга Николаевна решила больше не церемониться с этой дрянью и перешла на ты. – Да кто ты вообще такая, чтобы судить меня? Да пусть мой муж хоть с кастрюлей на голове ходит – тебе-то, что за дело?

– А я, может быть, была отдушиной для него! – перешла в контратаку Светлана. – Глотком чистого воздуха в его болоте, понятно?!

– Так отчего же он тогда не уходит к тебе, к такой светлой отдушине?

– А оттого, что он – мягкий, порядочный человек, который принес себя в жертву! И ты этим пользуешься, веревки из него вьешь! Он бы и рад развестись с тобой хоть сейчас – да только не хочет наносить травму ребенку; не хочет он, чтобы его дочь росла без отца. А еще, кстати, и потому, что это я, я не желаю разбивать чужую семью, и строить свое счастье на чужом несчастье! Да если б я только пальчиком шевельнула, только б топнула пяткой – он бы тут же побежал за мной, как собачонка!

– Так отчего же ты не топаешь пяткой? Бери – и топай!

– Э! Да что вам говорить… Такой муж достался! И кому? Да если бы вы попытались заглянуть ему душу, вместо того, чтобы строить из себя Орлеанскую девственницу…

– Ух, ты, какие мы словечки знаем! – восхитилась Перепелкина. – Ах, да! я ж и забыла совсем! Ведь вы же у нас такие высоко-духовные личности! Читаете вместе Киплинга! И, причем, в оригинале!

– При чем здесь Киплинг? – Светлана сдвинула плечами. – Мы с Геночкой Богом, Богом созданы для любви! Понятно? Но судьбе было угодно распорядится так, что мы встретились, когда было уже слишком поздно. И все равно я благодарна ей за то, что она подарила мне хотя бы этот маленький кусочек счастья…

– Украденного счастья,– подчеркнула Перепелкина.

– Пусть так! Пусть, я воровка! Пусть я буду самая последняя дрянь! Но это счастье, которое подарил нам Господь Бог…

– А может, сатана? – саркастически поправила ее Ольга Николаевна. – Это он заправляет такими делами.

– Белоусова! – перегнувшись через перила лестничной площадки на втором этаже, крикнула нянечка. – Идите в палату, вам принесли кормить ребенка.

– Иду!

– А теперь послушай меня… – сказала Ольга Николаевна. – И намотай себе на ус. Если ты еще раз приблизишься к моему мужу, хотя бы на пушечный выстрел – я тебе хвост оторву. И глаза выцарапаю! Понятно?

 

Глава двенадцатая
Конец истории

Вечерние сумерки.

Два кота стоят в бойцовских позах во дворе Перепелкиных, и пристально глядят друг другу в глаза, словно боксеры перед началом боя. Шерсть на них вздыблена, и они не замечают ничего вокруг себя.

Ольга Николаевна увидела котов в окно веранды, и ее возбуждение разом прорвалось наружу. Она схватила качалку, которой обычно раскатывала тесто и выскочила во двор.

– А-а! – закричала Ольга Николаевна, размахивая качалкой. – Брысь! Брысь, с-сабаки!

Коты прыснули в разные стороны.

Один из них – очень крупный и весьма упитанный, с длинной рыжей шерстью, прыгнул на старую собачью будку, оттуда сиганул на забор, ловко вскарабкался на него и неторопливо, с каким-то вальяжным достоинством, пошел по его верху. Чинно прошествовав до самой калитки, он приостановился, подобрался и срыгнул на улицу.

Тут же клацнула ручка калитки, и во двор, словно по взмаху волшебной палочки, вошел Геннадий Борисович. Увидев жену в легкой кофточке нараспашку, он удивленно сказал:

– Оля! А ты что тут делаешь? В одной кофте?

– Читаю Киплинга! – разгневанно бросила ему в лицо Ольга Николаевна, взмахнув качалкой. – Вместе со Светланой Павловной Белоусовой!

– С какой еще Белоусовой, Оля? О чем ты?

– Только не надо опять лепить из меня дурочку, ладно? Не надо прикидываться невинным ангелочком, Гена…



* * *

С тех пор прошло без малого тридцать лет. Геннадий Борисович уже профессор и заведует кафедрой в Технологическом институте. Голова у него поседела, но глаза все такие же ясные и проницательные, как и в дни его молодости. Перепелкин завел себе небольшие усики и очень красивую, профессорскую бородку. Он все еще строен и элегантен, и костюмы его безупречны. И, что удивительнее всего, студентки по прежнему ходят за ним табунами, как и тридцать лет тому назад.

Ольга Николаевна вышла на пенсию. У нее с мужем трое детей и столько же внуков. Живут они дружно и счастливо. Давняя история с телефонным звонком, внесшим раскол в их мирную семейную жизнь, давно прояснилась – ибо, как сказано в священном писании, все тайное становится явным. И Геннадий Борисович, подтрунивая над женой, иной раз говорит ей в тесном домашнем кругу:

– А ну-ка, Оля, расскажи внукам, как ты бегала в роддом к какой-то роженице выяснять отношения. Я думаю, им это должно быть интересно.

Ольга Николаевна удивленно округляет глаза и машет на мужа руками:

– К какой роженице? К какой еще роженице? Что ты выдумываешь?! Ну, а вы что уши развесили? – обращается она к внукам. – Вы что, не знаете, какой у вас дедушка выдумщик?

Геннадий Борисович не перечит – он давно взял за правило не спорить с женой, поскольку переспорить ее ему все равно еще ни разу не удавалось.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Рассказы и повести Thu, 28 Jun 2018 15:56:27 +0000
Ребенок по телефону, продолжение 4 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/331-rebenok-po-telefonu-prodolzhenie-4 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/331-rebenok-po-telefonu-prodolzhenie-4

rebenok 4

Глава десятая
Ах, какая женщина! 

Чингачгук и Следопыт размахивали руками на холме недаром: на следующий день бригада косарей переместилась вниз по течению реки. Здесь речная пойма идет на сужение, загибается своеобразным кренделем и упирается в мшистый берег, поросший деревьями и кустарником.

В этом-то кренделе-закутке лежит, как гигантская рыба сом, старая проржавелая баржа, вросшая своим днищем в илистое дно реки. Перед баржей блестит тихая заводь.

Камыш и осока в этих местах хороши, дело движется споро, с веселыми шутками-прибаутками; к половине четвертого работа уже окончена, и последняя ходка с сеном оправлена на разгрузку. В ожидании машины кое-кто из заводчан решил искупаться, и старая баржа оказывается отличным местом для тех, кто собрался понырять.

Геннадий Гвоздев весь день пребывает в меланхолично-минорном состоянии духа, и толстяк Иван, обратив на это внимание, замечает ему в своей обычной грубоватой манере:

– Эй, Гвоздодер! А ты чо ходишь сегодня весь день, как в воду опущенный? Что, жена не дала?

Вопрос, разумеется, довольно бестактный, и Геннадий Гвоздев лишь пожимает плечами, но в глубине своей души он чувствует и некий укол: не то, чтобы Иван-пошляк со своими шуточками попал в яблочко… нет… но если посмотреть в корень проблемы…

А Ирина весь день кружит около него, как пчела вокруг медового цветка. И, что удивительнее всего: чем меньше Геннадий Гвоздев обращает внимание на эту прыткую девицу, тем упорнее она вертит перед ним своими пышными телесами.

Между тем Светлана идет купаться. В легком купальнике, бесподобная, как жрица любви, ступает она своими чудными ножками в воду и бредет к тихой заводи, слегка покачивая бедрами. Геннадий Гвоздев зачарованно смотрит ей в спину.

В этот день ОНИ не перемолвились еще ни словом. Но и без всяких слов ЕЙ ясно, что она – в эпицентре его внимания. И сейчас, входя в эту мирную заводь с грациозностью лани, она ощущает на своей спине жгучий взгляд красивого печального мужчины...

Солнышко палит немилосердно, и Геннадий Гвоздев решает тоже освежиться – почему бы и нет? Он выходит на баржу и красивой ласточкой ныряет в воду.

Баржа возвышается над рекой, пожалуй, метра на полтора, а глубина реки возле ее края достигает груди среднего человека. Вынырнув, Геннадий Гвоздев забирает немного в бок и подплывает к барже. От стального борта на воду падает короткая тень, и Гвоздев погружается в воду по самое горло, укрываясь от солнца в этой прохладной тени.

В некотором отдалении от него, белеет одинокая шляпка – это купается Светлана. Дав небольшую петлю, женщина медленно плывет к берегу. Вот нога ее уже ступает на дно реки, и Светлана медленно движется по направлению к барже. Геннадий Гвоздев решает, что, пожалуй, и ему пора выходить. И уж как-то так совпадает, что пути молодых людей пересекаются у баржи. И даже складывается таким удивительным образом, что ни Ирины, ни Ивана, ни кого-либо еще поблизости нет. Метнув беглый взгляд в сторону берега, Геннадий Гвоздев убеждается в том, что из-за баржи ИХ не видать! Это ль не перст судьбы?

И Геннадий Гвоздев делает шаг навстречу Светлане. И Геннадий Гвоздев молча смотрит в ее дивные глаза глубокими тоскливыми очами… И наш горемычный герой обнимает Светлану за талию и привлекает ее к себе – очень нежно и бережно... И… целует ее в сочные губы…

Позже, когда между ними уже установятся более тесные, так сказать, сексуально-доверительные отношения, она сознается ему, что этот поцелуй перевернул ее сердце. И что никогда, никогда в жизни ее никто еще так не целовал!

Но сейчас, оторвавшись от губ этой восхитительной женщины, Геннадий Гвоздев воровато оглядывается по сторонам – не заметил ли кто-нибудь, как они целовались?

– Я буду там! – шепчет Геннадий Гвоздев, указывая на поросший густыми деревьями берег вниз по течению реки. – Придешь?

На лице Светланы – загадочная улыбка. Она не отвечает ему ничего, но ее улыбка, в совокупности с ее блестящими глазами, красноречивей всяких слов.

И Геннадий Гвоздев выходит из воды, подобный прекрасному Аполлону. И Геннадий Гвоздев огибает баржу и с задумчивым видом движется к деревьям на берегу реки.

И вот наш герой уже шагает по узенькой тропке, и над его головой смыкаются ветви верб и акаций, а со стороны реки стеной стоят камыши. Пойма с баржей остается где-то там, за спиной Геннадия Гвоздева; не слышно более людских голосов, звуков музыки и других признаков человеческой цивилизации – первозданная тишина и покой… Впереди – заросли молодой ивы, и Геннадий Гвоздев, не колеблясь, подходит к этим кустам. Подобно отважному охотнику из романов Фенимора Купера, он раздвигает ветви руками, и тут же пугливо отпрядывает назад: шумно хлопая крыльями, из-под его ног взмывает куропатка, едва не задев его щеку крылом. Сердце Геннадия Гвоздева обрывается и падает в пятки, и там, на мгновение замирает. После чего короткими толчками всплывает вверх и начинает биться в учащенном ритме.

Кто же из них испугался больше? Куропатка – или Геннадий Гвоздев?

Впрочем, несмотря на глупую куропатку, молодой человек пробирается сквозь кустарник, и его очам открывается прелестная картина. Округлый лужок, заключенный в полукружье камышей и кустарника, лежит у берега реки, врезаясь в нее небольшим мыском – лучшего места для предстоящего свидания и выдумать нельзя.

Геннадий Гвоздев выходит на лужайку; он подходит к бережку и, присев на корягу, погружает ноги в теплую зеленоватую воду. Затем встает и начинает нетерпеливо расхаживать по полянке.

Проходит минут десять, а может быть, и все пятнадцать. Нетерпение Геннадия Гвоздева все возрастает. Возможно, она не придет? И ему пора возвращаться? Но, чу! Что это?! Слышен шум… Треск… Кусты шевелятся… И из зарослей ивы выходит Светлана! Наш Аполлон устремляется навстречу своей неотразимой Афродите. Он обнимает ее и пылко целует – сначала в губы, затем в шею… Женщина откидывает голову назад, и из ее груди вырывается легкий стон. Геннадий подхватывает Светлану на руки и переносит на лужок. С бесконечной нежностью он опускает свою прелестную добычу на траву-мураву и покрывает поцелуями эту роскошную женщину, а его руки уже жадно шарят по ее телу, и одна из них нетерпеливо пробирается ей за спину, пытаясь расстегнуть непослушную застежку на лифчике, и тут… тут раздается треск!

Молодые люди вскакивают на ноги и отлетают друг от друга, как бильярдные шары. Кто там? Возможно, дикий кабан? Похоже на то: треск становится все сильнее, кусты зловеще раскачаются, и из них выходит… Иван!

– А, так вот вы где,– произносит толстяк, сурово топорща брови. – Понятно…

Сложив на груди могучие руки, он окидывает парочку строгим взглядом – так школьный учитель смотрит на проказников-учеников. Щеки Геннадия Гвоздева покрываются румянцем.

– Гена, а у тебя плавки уже высохли? – осведомляется гигант.

С этими словами он приближается к Геннадию Гвоздеву и с самой серьезной миной ощупывает его плавки.

– Да… Высохли… И у меня трусы тоже высохли... А у тебя, Света?

Иван протягивает руку к Светиным трусам, желая проверить, высохли они, или нет. Женщина хлопает его по ладони и отбегает.

– Ну, а если трусы у вас высохли,– как ни в чем, ни бывало, подытоживает баламут,– то пора ехать. Фантомас уже вернулся, все оджидают только вас…

Он окидывает парочку пытливым взором:

– Или, может быть, вы остаетесь здесь?

Но ни Геннадий Гвоздев, ни Светлана не изъявляют желания оставаться в плавнях, и молодые люди пускаются в обратный путь.

Фантомас, действительно, уже приехал, и большинство заводчан сидят в кузове грузовика в ожидании остальных. Минут через десять машина трогается. Трясясь на ухабах, она проезжает мимо Глинищ, преодолевает крутой извилистый подъем и выезжает на грунтовую дорогу. Начинается хоровое пение. Первым номером программы идет Черемшина. Затем следует Червона рута, после чего звучит украинская народная песня: Ти ж мене підманула.

Во время этой поездки Геннадий Гвоздев оказывается на скамье рядом с Иваном, а Светлана – возле Виктора Лося, который залез в кузов в первых рядах и специально захватил для нее местечко рядом с собой.

Певцы распевают звонкими задорными голосами:

 

Ти ж казала у суботу

Підем разом на роботу.

Я ж прийшов – тебе нема:

Підманула, підвела!

 

Лось поет с большим энтузиазмом, попутно предпринимая плохо замаскированные попытки прижаться к Светлане и как бы нечаянно ухватить ее за руку или колено на поворотах и скачках. На его длинном лопатообразном лице играет самодовольная улыбка.

 

Ти ж мене підманула,

Ти ж мене підвела,

Ти ж мене, молодого…

 

При словах: з ума розуму звела Виктор Лось поднимает руку и небрежным жестом Казановы опускает ее на плечи Светланы, которая, впрочем, тут же и сбрасывает ее. Иван толкает локтем в бок Геннадия Гвоздева и басовито рифмует в своем привычной шутовской манере:

 

Светлане нужен Виктор Лось,

Как голой сраке ржавый гвоздь!

 

Стихи эти покрывает дружное ржание, и смущенный Лось несколько умеряет свой пыл.

Заготовители кормов успевают исполнить с десяток популярных песенок, прежде чем машина въезжает в город. С этого момента заводчане начинают время от времени барабанить по кабине, сигнализируя, таким образом, шоферу, чтобы он сделал остановку. Когда Фантомас выезжает на Николаевское шоссе, в кузове остается едва ли треть пассажиров.

На Пугачева выходит и Светлана, а за нею с машины соскакивают Лось и Геннадий Гвоздев.

– Тебе куда? – интересуется Лось у Светланы.

– А тебе? – спрашивает Геннадий у Лося.

– Мне – направо.

– Ну, а нам – налево,– заявляет Гвоздев и, небрежно махнув на прощанье Лосю, роняет. – Пока!

И Геннадий Гвоздев со Светланой идут налево, а Виктор Лось смотрит им в спины с открытым ртом, а потом поворачивает направо и идет домой – к жене и своим маленьким лосятам.

Молодые люди бредут по Пугачева. Разговор не клеится, и они в молчании доходят до перекрестка.

– Ну, вот и пришли… – вздыхает Светлана у пешеходного перехода, вскидывая на Гвоздева синие очи. – Я живу там… на той стороне!

Она машет рукой через улицу, в направлении пятиэтажных домов.

Для пешеходов загорается зеленый свет, и Светлана ставит свою прелестную ножку в черной туфельке на зебру. Обернувшись к Гвоздеву, она протягивает ему руку ладонью вверх:

– Ну, так что? До свидания, Гена?

В ее словах – явный намек на то, что ей вовсе не хочется уходить, а в глазах – дивный манящий блеск. Геннадий Гвоздев отвечает ей тоскливым вожделенным взором. Он робко пожимает ее ладонь.

– А, может быть, погуляем еще немножко, Света?

– Ну, что ж… – на лице Светланы – солнечная улыбка. – Раз тебе этого так хочется… Давай погуляем…

Она убирает ногу с зебры:

– И куда мы пойдем?

Геннадий Гвоздев пожимает плечами:

– Не знаю.

– Там, во дворе, есть лавочки… – сообщает ему Светлана.

Тихий дворик… На одной из лавочек под каштаном сидит молодой мужчина в тенниске бледно-кофейного цвета, с малиновым силуэтом звезды неправильной формы на левой стороне груди. Рядом с ним – шикарная, прямо-таки обалденная блондинка в красивом ситцевом платье чуть повыше колен.

Мужчина понурил голову и сцепил ладони у живота. На его челе – печать какой-то давней, глубоко выстраданной думы.

– Ты знаешь, Света… – голос Гвоздева звучит глухо, сдержанно, с едва заметным трепетом. – Наверное, я скоро разведусь с женой…

Сделав это предисловие, Геннадий Гвоздев умолкает – держит паузу. Женщина тактично молчит.

– Ты понимаешь, Света…

И Гвоздев поднимает на женщину свои ясные печальные очи и принимается объяснять ей причины такого непростого решения.

С присущим ему великодушием, Геннадий Гвоздев винит во всем лишь только себя одного! И – ни единого слова упрека в адрес своей жены!

Ведь это он во всем виноват! Он!

Ему недостает выдержки, хладнокровия, и он никак не может смириться с тем, что его жена пренебрегает им, бывает с ним неприветлива и холодна! А он, вместо того, чтобы подобрать к ней ключик, как-то сгладить углы, ведет себя с нею излишне горячо и несдержанно!

Иной раз дело доходит даже до таких степеней, что он кротко журит жену из-за какой-нибудь там не пришитой пуговицы! А потом сам же казнит себя, и искренне кается в этом. Пусть, пусть жена не заботится о нем! Пусть она не понимает его души, отгородилась от него стеной своего равнодушия! Но… кто же дал ему право ее судить?

Светлана внимает исповеди молодого грешника с большим состраданием, и Геннадий Гвоздев углубляется в этическую сторону проблемы. Он ставит вопрос ребром: что нравственней, что этичней: исполнять свой долг примерного семьянина, прекрасно видя, что супруга уже охладела к нему, и теперь они просто живут под одной крышей? Влачить серую убогую жизнь, принося в жертву себя, свою молодость, свою индивидуальность? Лицемерить и фарисействовать? Кривить душой? Или же вырваться, наконец, из этой душной ханжеской клетки и – взлететь в небеса?

На его нервно сплетенные пальцы ложится мягкая ладонь прелестной утешительницы:

– Взлететь в небеса!

Ибо, оказывается, перед Светланой уже стояла подобная же дилемма. Ее бывший муж – очень грубый, низкий и эгоистический человек, всячески ущемлял ее, относился к ней как к своей рабыне, к бесплатной кухарке и прачке. Он не желал видеть в ней живое существо, но видел лишь куклу, лишь ее тело для удовлетворения своих похотей. И она смиренно терпела это чудовище! А он всячески измывался над ней, закладывал за воротник, таскался по бабам, и даже позволял себе оскорблять ее с употреблением матерных слов! Она же в то время была еще такой невинной, такой домашней девочкой, выросшей в очень культурной интеллигентной семье, и это все было для нее так мерзко, так дико…

– А ты… Ты совсем другой! Ты – хороший. Ты очень добрый, порядочный и совестливый человек… Я чувствую это! Просто… просто ты попал не в те руки…

– Да, но…

И Геннадий Гвоздев поясняет Светлане, что у него имеется дочь, ради которой он, собственно, и терпит все эти мытарства. Однако Светлана развеивает его сомнения и по этому пункту. Ведь у нее тоже растет ребенок, очень хороший мальчик! И она тоже терпела все свои унижения ради него, считая, что у сына должен быть отец. Но потом рассудила иначе. А что лучше для ее ребенка? Чтобы он жил в атмосфере лжи и лицемерия? Чтобы он видел все эти ссоры, всю эту семейную грязь, и потом возненавидел своих родителей? Или чтобы он рос без отца, но зато получил бы взамен двойную дозу ее материнской любви и ласки?

– Да, да! Это так! Это ты, Светочка, верно рассудила! – восклицает Геннадий Гвоздев, и его глаза увлажняются от переизбытка чувств.. – Ах, Света! Ты такая… ты очень сильная, мудрая… ты такая шикарная женщина! И, знаешь… знаешь… мне так хочется узнать тебя поближе…

– И мне этого тоже хочется… – с простодушной доверчивостью роняет женщина, так, что Геннадий Гвоздев даже несколько удивлен тем, как все легко решилось.

– И… как бы мы могли это устроить?

– Ну… – уклончиво поводит плечами Светлана. – Вообще-то, об этом должен заботиться мужчина… Это ему следует думать, куда повести свою женщину… Ну, да ладно уж… так и быть… – присовокупляет она с ласковой улыбкой и нежно взъерошивает волосы на голове Геннадия Гвоздева. – Есть у меня одна подруга… Попробую договориться с ней на завтра, чтобы мы встретились на ее квартире.

Этим вечером происходит еще одно чрезвычайно важное и довольно редкое событие, сопоставимое, быть может, лишь с полным затмением солнца: явившись домой, Геннадий Гвоздев берет утюг и собственноручно выглаживает себе рубаху и брюки!

А ведь он наломался сегодня на сенокосе, как лысый чёрт!

 

На следующий день, в условленный час, Геннадий Гвоздев приходит к одному из домов, прозванных в народе хрущевками. Он входит в обшарпанный подъезд, поднимается по полутемной лестнице на третий этаж и звонит в одну из квартир. Дверь открывается. Перед Геннадием Гвоздевым – Светлана. Она мило улыбается ему и впускает в обитель Амура. На ней – пышное платье в аленький цветочек, с большим бантом на пояснице… Квартира двухкомнатная, с довольно скудной мебелью, полинялыми и местами отставшими обоями и, как тут же отмечает зоркий глаз Геннадия Гвоздева, с густым слоем пыли на книжной полке и столе.

Пыль и некие иные признаки, свидетельствующие о неряшливости хозяйки этого жилища, несколько коробят тонкие эстетические чувства Геннадия Гвоздева; он целует Светлану в щеку, стараясь не замечать беспорядка, и обменивается с ней несколькими ничего не значащими фразами. Ибо все значащие фразы сказаны еще вчера. Сегодня – время действий.

Тахта, покрытая зеленым узорчатым покрывалом, вполне приемлема для той цели, ради которой они и сошлись. Молодые люди присаживаются на постель, и Геннадий Гвоздев целует женщину в губы. Облапив Светлану, он пытается завалить ее на тахту, но она нежно мурлычет ему на ушко:

– Погоди, милый… Ох, какой же ты нетерпеливый! Ну, погоди, ты изомнешь мне все платье. Сейчас… я только лишь переоденусь, обожди...

И Геннадий Гвоздев выпускает женщину из своих объятий, и она скрывается в другой комнате, но скоро опять появляется в легком халате лимонного цвета. И Геннадий Гвоздев устремляется к ней, и развязывает пояс ее халата, и раздвигает его полы и видит перед собой великолепное белое тело. Светлана отводит руки назад, и халатик соскальзывает на пол.

 

…На улицах зажигаются фонари. Завернувшись в халатик, Светлана провожает Геннадия Гвоздева к двери.

– Ну что, милый, тебе понравилось?

– Да, милая… – Гвоздев нежно целует Светлану. – Спасибо тебе. Все было очень здорово!

Геннадий Гвоздев прикрывает за собой дверь.

Божественная женщина!

Окончание
Окончание на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Рассказы и повести Wed, 27 Jun 2018 16:51:15 +0000
Ребенок по телефону, продолжение 3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/329-rebenok-po-telefonu-prodolzhenie-3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/329-rebenok-po-telefonu-prodolzhenie-3

shlen

Глава шестая
Рыбак рыбака видит издалека 

Она подгребала граблями зеленую массу к одной из куч. На ней были белые шорты, тонкая светлая блузка и широкополая соломенная шляпа. Фигура – статная, с широкими бедрами и узкой талией, и это невольно притягивало к себе его взгляд.

Он поднял на вилы порядочный пук травы и направился с ним к одной из куч – а именно к той, к которой двигалась и она. И так уж вышло, что они сошлись у копны. Он поднял на нее тоскливые очи и спросил:

– Как дела, Света?

Голос у него был томный и завораживающий, как струны эоловой арфы.

– Ничего. А у тебя?

– Нормально…

Он потупил взор. Что, в совокупности с похоронным вздохом, сопровождающим это «нормально», свидетельствует как раз об обратном: дела у Геннадия Гвоздева шли отнюдь не блестяще: его душу снедала какая-то неведомая печаль.

– Что же ты не поехал с ней? – с ироничной полуулыбкой спросила Светлана. – Такая красивая девушка…

– А, ну ее… – Геннадий пренебрежительно махнул ладонью, продолжая глядеть в землю с убитым видом.

Ироническая полуулыбка Светланы превратилась в полновесную улыбку – весьма даже удовлетворенную.

Вид у нее был просто убойный. Фигурка, как уже сказано выше, великолепна, с роскошной грудью; ножки крепкие, литые. Холеное и, если можно так выразиться, породистое лицо в рамке волнистых белокурых волос светилось спокойной мудростью зрелой женщины, прекрасно осознающей свою цену.

Геннадий Гвоздев отнял взгляд от земли и, глядя в лицо этой шикарной женщины, проникновенно спросил:

– Ты завтра будешь?

– Не знаю,– уклончиво повела плечами Светлана. – Если пошлют.

– Но ты же можешь попросить, чтобы тебя послали? – теперь голос Геннадия Гвоздева был настойчив и многозначителен. – А, можешь, Света?

– А ты будешь?

– Буду!

– Ну… что ж… Может быть, буду и я…

От этой женщины исходили физически осязаемые флюиды чего-то близкого, желанного… Чего-то такого, чему затруднительно было найти рациональное объяснение... Геннадий Гвоздев чувствовал, как между ними устанавливается некая невидимая, сокровенная связь…

Женщина тоже ощущала эти волны эротического влечения: рыбак рыбака видит издалека!

И вдруг, словно гром с ясного неба, раздался крик:

– Глядите, люди! Чингачгук – Большой Змей!

Послышался смех, и чары развеялись.

Молодые люди обернулись на возглас. Один из косарей указывал пальцем на вершину холма. Там, словно на перуанском плато, стоял, расставив ноги, брюхатый пожилой человек в широких черных трусах. Голова его была обвязана майкой. Тело покрывал бронзовый загар. Левой рукой «Большой Змей» держался за древко косы, воткнутой черенком в землю, а другой выводил перед собой какие-то полукружья. Это был не кто иной, как Михаил Иванович Капустняк, инспектор отдела кадров, назначенный приказом по заводу старшим среди заготовителей кормов.

Рядом с ним находился Виктор Лось, его верный «Следопыт» – долговязый молодой человек в узких плавках, смахивающих на набедренную повязку. Он также вычерчивал рукой мудрёные линии, держась за косу.

По всей видимости, мужчины держали военный совет, намечали план каких-то важных действий.

Впрочем, Лося никто на это не уполномочивал. Однако такие инициативные люди, как Виктор Лось, и без всяких полномочий всегда оказываются там, где возникает хотя бы малейшая возможность поруководить.

 

Глава седьмая
Семейная драма

Преступник – весьма опасный и хладнокровный убийца – ловко заметал следы, а все улики указывали на другого человека, уже судимого за кражу. Улики подбрасывал сам убийца. И весь уголовный розыск, включая даже самого главного генерала с лампасами и в кокарде, шли по ложному следу. Дело уже хотели закрывать (да и начальство сверху теребило) и самый главный генерал уже докладывал «наверх» об успешном раскрытии преступления – и тут в единоборство с коварным преступником вступил молодой дотошный практикант с математическим складом ума. Благодаря всяким мелким зацепкам, на которые, однако же, никто, кроме него не обратил внимания, он вычислил убийцу. После чего, в одиночку, явился в его логово и произнес там обличительную речь. В самый кульминационный момент, когда отважный практикант навел на убийцу пистолет, оканчивая свою филиппику словами: «Игра окончена, сэр! Пора платить по счетам!» появилась внучка генерала – молоденькая лаборантка-криминалистка, по уши влюбленная в отважного практиканта. Матерый злодей, разумеется, тут же взял ее в заложницы. И, поскольку сцена разворачивалась в одном из заброшенных цехов, ныне перепрофилированных под производство наркотиков, он выскочил с заложницей во двор. Здесь он затолкал девушку в кабину грузовика – уже стоявшего наготове – вскочил в машину следом за нею, и дал деру.

Грузовик еще не выехал в ворота – как во двор уже выскочил раненый в голову практикант. Он лихо запрыгнул в седло мотороллера, тоже заранее приготовленного предусмотрительным кинорежиссёром, за кадром зазвучала бодрящая музыка, и началась погоня! И в этот-то весьма напряженный момент из ванной вышла супруга Геннадия Гвоздева. Зайдя за спину мужу, она обняла его за шею и прошептала на ухо с явным подтекстом:

– Ну что, идем спать?

– Сейчас, – рассеянно пробормотал Геннадий Гвоздев, не отрывая напряженного взора от экрана. – Вот только поймают убийцу...

Между тем убийца лихо уходил от погони, сметая на своем пути какие-то прилавки с бахчой, давя колесами кур и гусей, врезаясь в стекла витрин и выныривая в лабиринты шанхайских проулков. Практикант на мотороллере висел у него на хвосте; преступник, корча злодейские рожи, крутил руль и так, и эдак, машину заносило на виражах, отчаянно скрипели тормоза, и крупным планом мелькали протекторы на колесах… И из-за этой-то вот киношной галиматьи супруге Геннадия Гвоздева пришлось лечь в постель без мужа.

А тем временем неугомонный преступник выполнил очередной удалой разворот, сминая в лепешку с дюжину автомобилей... Он вылетел на встречную полосу и ловко запетлял меж встречных автомобилей… И так он носился, очертя голову, по городу до тех пор, пока, наконец, внучка генерала не бросилась на своего похитителя и грузовик, вильнув на обочину, не врезался в дерево.

Удар, судя по спецэффектам, был страшной силы. Но у девушки, как это ни странно, никаких ранений не оказалось – кроме, разве что, легкой ссадины на лбу. Ее же похититель выглядел мертвым.

Стажер подлетел к месту происшествия и, первым долгом, бросился к девушке, которая, до поры до времени, пребывала в шоковом состоянии. Не были, конечно, упущены сценаристами и нежные объятия, и поцелуи молодых людей. Затем последовала финальная сцена схватки внезапно воскресшего злодея с практикантом, в ходе которой последний (не без помощи генеральской внучки, нанесший злодею удар палкой по голове) одержал победу. И только после всей это несусветной дичи, наконец-то, раздались трели сирен, и появилась группа захвата в черных масках общей численностью с десантную роту. Зазвучали заключительные аккорды бодренького мотива. Злодей был обезврежен, молодые люди счастливы, и уже к самому разбору шапок, прибыл взволнованный генерал с лампасами и в кокарде.

Вот и сказке конец, а кто смотрел ее – молодец.

Геннадий Гвоздев уже собрался было выключить телевизор – но тут началась передача: «Необъяснимо, но факт». Пропустить ее он, конечно, не мог. И, когда она завершилась, было уже за полночь.

Теперь – все! Спать, спать, спать! Ведь завтра утром – на сенокос, трудиться в поте лица своего, заготавливая корма для коров! Сладко зевая, Геннадий Гвоздев направил свои стопы к супружескому ложу.

Спальня освещена мягким вишневым светом прикроватной лампы. В изголовье кровати, на тумбе, рядом с будильником, заведенным на шесть часов, лежит раскрытая книга. Жена спит на боку, и ее стройная фигура весьма аппетитно очерчивается под простыней.

Это, конечно, весьма досадно, что она уснула, так и не дождавшись его. Да еще, словно нарочно, избрала при этом такую соблазнительную позу. Отлично зная, между прочим, что он – отнюдь не евнух, и не монах, живущий в затворе, а молодой мужчина с великолепным уровнем тестостерона в крови! И, вполне естественно, при виде всех этих аппетитных выпуклостей и округлостей, скрытых под тонким покровом, у него пробудилось некое желание…

Движимый этим вполне понятным желанием, Геннадий Гвоздев сбросил с себя все покровы, возлег на супружеское ложе и начал ласкать жену – очень нежно, вкладывая в свои ласки всю свою душу, всю страсть... Но… жена не отзывалась на его ласки! И даже отвернулась от него, и дрыгнула ногой во сне, отбиваясь, словно от назойливой мухи!

Ах, так? Тогда уж и Геннадий Гвоздев тоже отвернулся от жены! Минут пять, он лежал лицом к стенке и злобно скрипел зубами. Внезапно, словно подброшенный невидимой пружиной, он соскочил с кровати и застыл перед спящей женой с яростно сжатыми кулаками.

По щекам его шли пунцовые пятна, и лицо пылало. И сердце колотилось в учащенном ритме, а по телу струился липкий пот. С глухим рыканием он заломил над головой руки:

– Спишь, да! Ты все спишь? А вот я сейчас удавлюсь!

 

Глава восьмая
Воспоминания

После ухода мужа, Ольга Николаевна принялась сопоставлять все имеющиеся в ее распоряжении факты и отматывать, если можно так сказать, ленту своей жизни назад, в те минувшие дни, когда она еще была юной девушкой с осиной талией и доверчивыми детскими глазами.

В своего супруга Ольга Николаевна втюрилась еще молоденькой студенткой технологического института – впрочем, как и большинство девчонок их курса, в той или иной степени тайно влюбленных в милашку Перепелкина. Стройный, хорошего роста, всегда ухоженный и одетый с иголочки, с мягкой повадкой и певучим бархатным баритоном, он был, в свои двадцать шесть с хвостиком просто неотразим.

Никто не умел носить костюмы с таким изяществом, выслушивать своего собеседника столь внимательно, быть таким вежливым, тактичным и остроумным, как Геннадий Борисович Перепелкин. Свежее, гладко выбритое лицо его всегда было добрым, открытым, покойным, а приветливые серые глаза излучали ясный манящий свет. И, что удивительнее всего, ведь он и пальцем не шевелил для того, чтобы нравиться девушкам – все это выходило само собой, без всяких усилий с его стороны.

Для Ольги Николаевны и по сей день оставалось загадкой за семью печатями, как это сам Перепелкин из всех своих студенток выделил ее (хотя, конечно, было и за что выделять!) и те дни его первых робких ухаживаний, первых застенчивых поцелуев она хранила в своем сердце как самую заветную драгоценность.

Медовый месяц пролетел у них, как единый миг и… ничего не менялось! Семейная жизнь четы Перепелкиных протекала самым счастливейшим образом. Супруги жили в частном секторе, в родительском доме Перепелкина, подаренном сыну, то бишь ее мужу, были внимательны и добры друг к другу – и минуты не проходило, чтобы они как-нибудь не перекинулись ласковым словцом или каким-либо иным способом не обнаружили свои нежные чувства. Ольга Николаевна была готова с мужа пылинки сдувать. И, если бы это только было возможно, она бы, наверное, повесила бы в доме икону с изображением своего супруга.

Да и было, было за что: муж не пил, не курил, не шатался невесть где по вечерам и, когда не было никакого особого дела, сидел себе тихо-смирно в своем закутке, в своем любимом кресле, и читал – и, причем, читал только самую отборную литературу: Диккенса, Достоевского, Толстого или Вальтера Скотта и Бальзака.

И такой он был из себя весь ухоженный, такой покладистый, такой ласковый – одним словом, такой домашний, что иной раз ей хотелось даже бантик ему повязать, как какому-нибудь котику. В такие минуты Ольга Николаевна ласково гладила мужа по челке или почесывала его за ушком и мурлыкала с довольной улыбочкой: «Мур-мур! Домашний, домашний наш котик-мурзик!»

Эта идиллия, как казалось ей, будет длиться вечно, и никакая тень не сможет омрачить волшебного света их любви. Но – все течет, все меняется. Первые симптомы ни то, чтобы охлаждения, но как бы некоторого отстранения Ольга Николаевна почувствовала вскоре после родов.

Во-первых, зажегся еще один дивный свет: родилась их дочь, Оксана, которую родители очень любили, и которая требовала к себе постоянного внимания и постоянных забот. И теперь, несмотря даже на то, что дочь наполняла их жизнь новым смыслом и новыми звонкими красками, ее Котик-мурзик иной раз и хмурился на то, что от жены ему достается уже меньше внимания и ласк. И, во-вторых – что куда страшнее! – после родов Ольга Николаевна стала утрачивать свою былую красоту.

На ее лице, дотоле свежем и светлом, начал проступать местами как бы некий шоколадный налет, в особенности на подбородке и лбу; пышные каштановые волосы поредели и, что самое неприятное, она стала полнеть!

С этой напастью Ольга Николаевна боролась, как только могла: она носила тугие пояса, втягивала живот, делала гимнастические упражнения, сидела на суровых диетах, но добиться прежних параметров своей фигуры ей так и не удавалось. Дело осложнялось еще и тем, что Ольга Николаевна с детских лет росла сладкоежкой, а после родов эта наклонность в ней почему-то еще и усугубилась. Впрочем, сидя в декрете, она еще так-сяк боролась с искушениями съесть лишний кусочек торта или пирожного, но едва лишь вышла на работу, как все ее героические усилия пошли прахом.

В самом деле: в их секторе, состоящем преимущественно из молодых женщин, начинали жевать и гонять чаи-кофеи едва ли не с самого утра. В дело шло все: сдобные булочки, тортики, крендельки, шоколадки, конфетки… Этот процесс жевания и распивания, приблизительно с полуторачасовыми интервалами, тянулся до конца рабочего дня. (А в особых случаях лукулловы пиры устраивались и после работы). Устоять напору коллектива было решительно невозможно, причем ели в основном как раз все то, от чего женская талия плавно обращается в некое подобие бочки. И когда Котик-мурзик как-то раз в шутку заметил ей, что ее живот скоро придется скреплять обручами…

Словом, симптомы были неутешительными, и Ольга Николаевна со страхом предчувствовала, что плывет куда-то вниз по течению, но… продолжала наседать на шоколадки и сдобу.

Дело осложнялось еще и тем, что во время всех этих поеданий и распиваний женщины не молчали.

В особенности же не молчала Зоя Ефимовна Четвероногова.

Эта довольно-таки экстравагантная, дважды разведенная дама, щеголяла в ободранных джинсах, высоких сапогах со шпорами на длинных каблуках, подбитых цокающими, словно у кобылы, подковами, носила броские авангардные блузки и жакеты, судила обо всем резко и категорично, и превосходно знала все местные сплетни – одним словом, видела в землю на целый километр. Несмотря на то, что Зоя Ефимовна уминала за обе щеки ничуть не меньше остальных, фигура у нее оставалась худосочной, лицо было острым, желчным и почти всегда чем-нибудь недовольным. Очень хорошо ее можно было бы представить себе в образе дрессировщицы тигров, с хлыстом в руке, в особенности, когда она, в качестве своего жизненного кредо, провозглашала: «Я – садистка феминистка!»

Людей эта дама разделяла на два сорта: умных, высоко-духовных и обаятельных женщин, и на мужчин, к которым она относилась, как к некой низшей форме жизни на планете Земля, выделяя их в особый биологический класс – членистоногие.

– Все мужики – козлы! – провозглашала она иной раз, держа на отлете булочку с джемом, и решительно присовокупляла: – Членистоногие!

При этом Зойка-феминистка косилась на Ольгу Николаевну, желая вызвать ее на дебаты, поскольку все остальные были уже на ее стороне, и теперь оставалось обработать лишь эту глупышку.

– Ведь мужики – они, по-твоему, чем думают, а? – проповедовала феминистка. – Головой? Нет! У них мозги знаешь, где спрятаны? Вот-вот! Именно там они и спрятаны! Куда их член поведет – туда и ноги бегут!

Осведомленность этой дамы со шпорами поражала всякое воображение; вся подноготная в радиусе ста километров была у нее как на ладони, так что по сектору даже гуляли слухи, будто бы она пьет сорочьи яйца – иначе объяснить феномен ее всеведения не мог никто.

В самом деле: откуда, спрашивается, могла узнать Садистка-феминистка прошлым летом, что муж Ольги Николаевны уехал отдыхать в Железный порт? Сорока на хвосте принесла? Ведь Ольга Николаевна никому об этом и словечка не проронила! А между тем уже на второй день после его отъезда Зойка-феминистка заявила ей с косой усмешкой:

– Напрасно ты своего мужа на море одного отпустила. Гляди, найдет там себе молодую, с длинными ногами…

Ольга Николаевна в тот раз в долгу не осталась и заявила этой тощей кобыле, что не стоит, де, мерить всех по себе – не у всех же мужья членистоногие. Феминистка взглянула на нее, как на полоумную и свысока изломила губы в ядовитой улыбке: «Ну, ну…»

А через пять дней эта бдительная Мата Хари (еще одно прозвище Зои Ефимовны) донесла Ольге Николаевне, что ее муж крутит на море роман с некой Аленой Кошкиной. Ольга Николаевна не поверила ей. Зоя Ефимовна усмехнулась как-то особенно гадко и через недельку предъявила компромат: фотографию, на которой ее муж стоял в обнимку с какой-то рыжеволосой длинноногой девкой в бесстыдном купальнике.

Через несколько дней после этих неприятных известий Котик-мурзик вернулся с моря домой – загорелый, веселый, полный энергии и сил. Ольга Николаевна встретила его довольно прохладно.

– В чем дело, Оля? Что случилось? – удивленно допытывался Геннадий Борисович. – Ты что, мне не рада?

Жена, поджав губы, хмуро отмалчивалась. Чуть позже в их доме раздалась телефонная трель звонка, и Ольга Николаевна сняла трубку.

– Да?

– Позовите Гену,– пропели ей в ухо игривым женским голоском.

– А кто его спрашивает?

– Одна знакомая.

– Как вас зовут?

– А что?

– Я спрашиваю, как Ваше имя? Представьтесь, пожалуйста.

– Ладно,– после некоторого раздумья произнес голос. – Я потом перезвоню.

И, действительно, потом было еще три звонка, и каждый раз Ольга Николаевна успевала поднять трубку раньше мужа.

– Алло? Кто это? Говорите, я слушаю Вас!

Наконец нервы у Ольги Николаевны сдали. С фотографией за спиной, она подступила к мужу, читавшему в кресле Королеву Марго, и спросила его с ироничным подтекстом:

– Ну, и как там на море? Вода теплая, а?

– Нормальная.

– И хорошо отдохнул?

– Да. Неплохо, – сказал муж. – А что?

– Поразвлекался на славу!

– Что ты имеешь в виду, Оля?

– А вот что!

И Ольга Николаевна, высвободив руку из-за спины, гневно швырнула ему фотоснимок.

– Что это? – спросил Геннадий Борисович, поднимая снимок с пола, и лицо его вдруг поскучнело. – Где ты это взяла?

– Неважно! – вскричала Ольга Николаевна. – Хочешь идти к этой драной кошке – иди! Я тебя не неволю! Но передай ей там, чтобы она прекратила названивать, иначе я ей хвост оторву!

– Оля, упокойся, пожалуйста, ты все не так поняла…

– Конечно! Куда уж нам!

– Погоди, Оля, погоди, давай не будем горячиться. Уверяю тебя, у меня с этой курицей нет ничего общего… – муж блекло улыбнулся. – Ну, снялись вместе на пляже? И что с того?

С большим трудом ему удалось загасить ссору. Осторожными расспросами он выведал у жены об источнике компромата: в запале, Ольга Николаевна выложила ему все – и о садистке-феминистке, и об ее теории членистоногих мужей.

На следующий день Геннадий Борисович завел с женой окольный разговор: а почему бы ей, де, не уволиться с работы? И в самом деле: зарабатывает он вполне прилично, а если им будет не хватать – он всегда сможет взять дополнительные часы, или же подработать репетиторством. Ведь надо же подумать и о дочери! Оксанка то и дело простужается в садике, слабенькая еще, не окрепла... Пускай бы посидела дома с мамой хотя бы лет до четырех или пяти, а там… там жизнь покажет… Ольга Николаевна подумала, подумала и согласилась с аргументами супруга.

И тут закрутилась домашняя карусель!

Раньше, на работе, Ольга Николаевна обреталась в кругу своих девчат, гоняла с ними чаи-кофеи, была в курсе «последних известий» их узкого корпоративного мирка. Производственный цикл задавал определенный ритм, заставлял поддерживать тонус; она ощущала свою нужность, свою причастность к делу, и это придавало ее жизни определенный смысл.

Но теперь-то она не работала. Нет. Теперь она, по ее же собственному выражению, вкалывала за троих дурных: готовка, постирушки, приборки в доме, хождение по магазинам… и, ни единого просвета в этом беличьем колесе! При этом она не имела права заявить своему Котику-мурзку: «Я, как и ты, тоже пришла с работы, и тоже хочу отдохнуть!» – ведь теперь-то она била баклуши, сидела дома!

Впрочем, вся эта домашняя круговерть, неожиданным образом, принесла и свои добрые плоды.

Как показали последние контрольные замеры, даже и без всяких спортивных обручей и диет Ольге Николаевне удалось, не только приостановить дальнейшее расползание фигуры, но и приблизить ее к прежней, еще досвадебной форме!

 

Продолжение 4

Продолжение 4 на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Рассказы и повести Mon, 25 Jun 2018 14:10:15 +0000
Ребенок по телефону, продолжение 2 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/327-rebenok-po-telefonu-prodolzhenie-2 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/vzroslye-rasskazy/item/327-rebenok-po-telefonu-prodolzhenie-2

rebenok 3

Глава четвертая
Сцены из семейной жизни супругов Гвоздевых

Солнце клонится к линии горизонта. Геннадий Гвоздев вновь появляется в ванной. Указательный палец его поднят, на губах играет саркастическая улыбка.

– Лида, а можно тебе задать один вопрос?

Его супруга молча продолжает стирку.

– Лида, я, кажется, к тебе обращаюсь… Ты что, глухонемая?

Ни звука!

Своим строптивым поведением она явно провоцирует его на конфликт. Но, на сей раз, Геннадий Гвоздев демонстрирует свою железную выдержку. Он подносит палец к носу жены.

– Лида… вот как ты думаешь, что это такое, а?

– Не знаю.

– А хочешь, я тебе скажу?

– Нет.

– А давай я тебе все-таки скажу, а? Давай?

Жена не отвечает.

– Ну, хорошо... Ладно. Тогда пойдем, я тебе кое-что покажу.

– Мне некогда.

– Ну, на минутку. Это же не в Москву ехать. Или в Мариуполь. Это тут, рядом. Пошли, я хочу провести один эксперимент!

Геннадий Гвоздев берет жену за локоть и с таинственной физиономией тянет ее за собой к столу в гостиной. Здесь Геннадий Гвоздев проводит свой следственный эксперимент: его палец прочерчивает на столешнице волнистую линию. За ним остается коричневый след.

– Ну, что скажешь?

Так и не дождавшись ответа, Геннадий Гвоздев приставляет большой палец к сгибу указательного пальца и назидательно помахивает им перед лицом своей жены:

– Это пыль, Лида! Пыль! Понимаешь? И в связи с этим у меня к тебе возникает такой вопрос. Лида, объясни мне, пожалуйста, почему я должен жить в грязи? Тебе что, так тяжело взять в руки тряпку и вытереть пыль со стола?

– А тебе? – взгляд жены напряжен и колюч; он не предвещает ничего доброго.

– Что – мне?

– Тебе что, тяжело взять в руки тряпку, и вытереть со стола пыль? Или боишься, что руки отломятся?

Губы Геннадия Гвоздева вытягиваются в трубочку, и он погружается в раздумья.

– Нет, руки у меня не отломятся... – наконец отвечает он подчеркнуто сдержанным тоном, за которым, однако, чувствуется довольно сильное напряжение. – И мне не тяжело взять в руки тряпку и вытереть пыль со стола. А также постирать белье, помыть полы и приготовить ужин… Я – сама знаешь – работы не чураюсь! Но ты пойми, Лида. Пойми же ты, наконец! Для того чтобы в доме царили мир и покой – каждый должен заниматься своим делом. Женщина – своим, женским делом. А мужчина – своим, мужским.

Для лучшего усвоения этой глубокой мысли, Геннадий Гвоздев решает привести жене наглядный пример.

– Вот, допустим… нужно вбить в стенку гвоздь! Или передвинуть шкаф. Я же не стану обращаться к тебе за помощью? Нет, я засучу рукава и сам займусь этим делом! Потому что я знаю: это – моя, мужская работа!

– Да? – усмехается жена. – И много ты в этом году понабивал в стенку гвоздей и передвинул шкафов?

– Не важно! Главное – это принцип! Но если ты не в состоянии следить за чистотой в доме… Что ж! Хорошо! Дай мне, пожалуйста, тряпку, и я сам вытру эту чертову пыль со стола!

С этими словами Геннадий Гвоздев протягивает руку к жене. Геннадий Гвоздев ждет, когда жена положит ему в руку тряпку, чтобы он имел эту возможность – собственноручно вытереть пыль со стола! Но… где же тряпка?

– Лида, – звонко чеканя имя жены, произносит Геннадий Гвоздев,– я, кажется, попросил тебя дать мне тряпку, чтобы я мог вытереть пыль со стола!

– Тебе надо – ты и возьми,– отвечает жена, и в голосе ее нет даже и намека на сердечность.

– Но где же я ее возьму? – удивляется Геннадий Гвоздев. – Ведь я ж не заведую тряпками? Тряпки – это твоя, женская парафия!

– Бери, где хочешь.

– О, Боже! – Геннадий Гвоздев выступает в центр комнаты. – О, Боже ты мой! Есть ли в этом доме тряпка, чтобы я мог вытереть пыль со стола?!

Он воздевает руки горе, словно Отелло у ложа Дездемоны. Его реплика тонет в гробовой тишине.

– Хорошо! – восклицает Геннадий Гвоздев и уверенным шагом устремляется к вешалке. – Хорошо! Не хочешь дать мне тряпку – не надо!

Чистоплотный супруг срывает с крючка полотенце. С самым решительным видом он устремляется к столу, дабы собственноручно вытереть с него пыль! Жена, с не менее решительным видом, преграждает ему путь.

– Повесь полотенце на место!

– Но должен же я чем-то вытереть пыль со стола?

– Я сказала, сейчас же повесь мое полотенце на место!

– А чем же я тогда вытру пыль со стола?

Жена выдергивает полотенце из рук своего супруга и вешает его на крючок.

– И не смей больше трогать его, понял?

– О, Боже!

Геннадий Гвоздев расхаживает по комнате, всплескивая руками.

– О, Боже ты мой!

Где, где взять тряпку, чтобы вытереть пыль со стола? Почему в этом доме никогда ничего не найти? Начинаются усиленные поиски тряпки. На батареях отопления ее нет, на подоконнике…

Но что это?

Физиономия мужа вытягивается так, словно он увидел за окном свою покойную прабабушку.

– Лида! Лида! Иди скорее сюда! – палец Геннадия Гвоздева нацеливается на горшок с фикусом. – Посмотри!

Сосредоточенно сдвинув брови, он ковыряет землю под фикусом:

– Нда-а… – резюмирует Геннадий Гвоздев, покачивая головой. – Земля – как камень… Интересно, когда ты поливала его в последний раз?

– Что еще?

Взор мужа цепляется за вазу с цветами.

– О! И цветы завяли! – он приближает к букету свой нос. – Фи… Ну и духман, однако! Вода давно задохнулась. Неужели так тяжело было ее поменять?

– Все?

Лида собирается уходить, но он удерживает ее за локоть.

– Погоди. Давай поговорим спокойно – тихо, мирно, без всяких эксцессов, как подобает культурным людям. Ты думаешь, я не знаю, о чем ты сейчас думаешь? Знаю. Ты замоталась, устала, не успела полить цветы и вытереть пыль со стола, а я – деспот. Я мелочный, эгоистичный человек, я к тебе придираюсь, вместо того, чтобы взять и помочь тебе. Так? Так… И даже не спорь со мной.

– А кто с тобой спорит?

– Так вот… я хочу, чтобы ты уяснила себе, наконец, одну простую мысль,– он собирает пальцы в щепотку и шевелит ими перед носом жены. – Вся наша жизнь как раз и соткана из таких вот мелочей. Понимаешь? Не давай мне повода – и я не буду мелочным. Понимаешь, нет?

Геннадий Гвоздев всматривается в лицо своей супруги, но, к своему великому сожалению, так и не встречает на нем никакого понимания.

– Ну, как же мне достучаться до тебя, а?! Как объяснить тебе все эти элементарные истины, наконец! – Геннадий Гвоздев разводит руки, дивясь непонятливости своей жены. – Ну, хорошо! Ладно! Допустим, ты не успела вытереть пыль со стола… Допустим, ты забыла полить фикус. Пусть даже так! Но давай возьмем другой пример…

Он приближается к шифоньеру, распахивает дверцу и роется в его недрах, приговаривая себе под нос: «так… трусы не глажены… брюки помяты…» Наконец, выуживает новый вещдок – рубаху в темно-синюю клетку.

– Смотри, Лида! Пуговица на рукаве оторвана! И это – факт, от которого нам с тобой никуда не уйти. А ведь я просил тебя пришить ее еще три дня назад! Верно? Ты скажешь: мелочь! пустяк! Но ведь именно из-за таких вот пустячков и рушатся семьи! И кто в этом повинен? Скажи?

В ответ доносится тяжкий вздох и какое-то неразборчивое бормотание – то ли «достал», то ли «заколебал», то ли еще что-то в этом же роде. Ну, да вода камень точит:

– Я, конечно, мог бы пришить эту пуговицу и сам! – произносит муж с кривою усмешкой. – И руки у меня бы не отломились! Но дело – не в этом. Дело – в принципе, в твоем отношении ко мне! Ведь не пришитая пуговица – это только внешнее проявление того, как ты относишься ко мне. Это, так сказать, лакмусовая бумажка, тест на то, заботишься ты обо мне – или нет. Любишь ты меня – или же я для тебя пустое место, нечто вроде засохшего фикуса, который ты забыла полить…

Конец этой блестящей тирады сопровождает хлопанье двери – это жена, не желая более выслушивать мудрых сентенций своего супруга, удаляется из комнаты. И, когда Геннадий Гвоздев вновь объявляется в ванной с дырявым носком в руке, губы у нее оказываются горестно поджатыми, а на глазах стоят слезы.

– Что, правда глаза колет? – в качестве предисловия приступает Геннадий Гвоздев. – Или, может быть, скажешь, что я не прав? Но, смотри, Лида. Смотри. Вот тебе еще один аргумент. Ты видишь этот носок? На пятке – дырка!

С этими словами он подносит к лицу склонившейся над тазиком жены свой носок-аргумент:

– О чем свидетельствует эта дырка?

Жена вырывает носок из руки мужа и с возгласом, «да пошел ты!» швыряет в его лицо его аргумент. Отвернувшись от мужа, она горько плачет.

Конструктивного диалога не получилось – разумеется, не по его вине. Но, даже видя, что жена кругом не права, Геннадий Гвоздев проявляет такое редкое душевное качество, как смирение!

Ведь ему, Геннадию Гвоздеву только что брошен в лицо носок! Вместе с носком Геннадию Гвоздеву брошено и это пошлое: «да пошел ты!» (И это – при всем том, что он со всех сторон прав!) И что же Геннадий Гвоздев? Возмутился? Ответил на обиду обидой? Злом на зло?

Нет! С поистине христианским смирением наш добрый самаритянин подходит к своей плачущей супруге и нежно обнимает ее за подрагивающие плечи, пытаясь загасить ссору…

– Ну, ну,– ласково воркует Геннадий Гвоздев. – Ну, чего ты так… разошлась? Что я такого тебе сказал, а?

Супруга сбрасывает с плеча его руку.

– И это – из-за какой-то там мелочи? Из-за какого-то там дырявого носка? Ну, перестань… Не понимаю, и чего ты так завелась?

Геннадий Гвоздев целует жену в висок, пытаясь утешить ее.

– Ну, ладно, давай не будем ссориться, а, Лида. Давай не будем ломать копья из-за всяких там мелочей. Ведь мы же с тобой – взрослые люди, не так ли? Ну что, мир?

Приятно улыбаясь, Геннадий Гвоздев протягивает согнутый крючком мизинец к мизинцу жены.

– Мир! Мир!

Он цепляется мизинцем за скользкий от мыльной пены мизинец жены. Сердце его преисполнено небесной доброты, кротости и нежности к своей супруге. Он прижимает ее к своей груди, и целует в мокрые щеки, и гладит ее по спине.

– Ну, ну, какие мы обидчивые девочки! – приговаривает Геннадий Гвоздев. – А ну-ка, вытерли глазки! Ну-ка, улыбнулись! Ну, кто это тут такой нехороший обидел нашу Лидочку? А вот мы сейчас ему!

И ни слова упрека! (Хотя носок-то в лицо брошен ему!)

Сердце женщины податливо, как воск, не так ли?

Гроза налетела и миновала, пронеслась, словно и не бывало ее вовсе, и вновь все задышало покоем и радостью. И в воздухе как бы даже повеяло неким духовным озоном, освежая несколько притупившиеся чувства молодой четы.

Геннадий Гвоздев, в порыве благороднейших чувств, пошел на беспрецедентный шаг: он самолично почистил, а затем и сварил картофель! Жена, тем временем, окончила стирку, развесила сушить белье и подключилась к общему делу: приготовлению ужина.

И вот семейство Гвоздевых сидит за вечерней трапезой, наслаждаясь тихим семейным уютом. После ужина супруга Геннадия Гвоздева перемывает посуду, укладывает дочь спать и занимается иными, чисто женскими делами, а Геннадий Гвоздев, устроившись поудобней в кресле, смиренно коротает вечерние часы досуга за просмотром телевизионного остросюжетного кинофильма.

 

Глава пятая
Пойман с поличным!

Утром, около половины десятого, Геннадий Борисович Перепелкин стоял перед зеркалом – моложавый, импозантный мужчина в строгом пепельно-сером костюме. Он как раз поправлял галстук, намереваясь уходить в институт, когда раздался телефонный звонок. Он поднял трубку. Хриплый женский голос спросил:

– Это ты, Гена?

– Да,– сказал Геннадий Борисович.

Ольга Николаевна, находясь в смежной комнате, сняла трубку параллельного аппарата. Какая-то женщина произнесла грубым неприятным тоном:

– Что ж это ты, сволочь такая, заделал Светке ребенка – и в кусты?

Ее муж ответил осевшим голосом:

– Какой Светке? Вы ошиблись номером.

– Слушай сюда,– сказала женщина. – У Светки родилась девочка, понял? Три сто. А ты мне тут – ошиблись номером! Ты лучше, блин, не петляй, а сходи к ней в больницу, если у тебя еще осталась, хотя бы капля совести. Она лежит в Тропинке, палата №9...

– Да что вы такое плетете! – прервал ее муж. – Кто вы такая?

– Лида, ее подруга,– каркнула женщина. – Она мне все про тебя, мерзавца, рассказала.

– Не знаю я никакой Светки,– отпирался Геннадий Борисович. – Вы меня с кем-то путаете.

Сиплый, полный ненависти голос, произнес:

– Слушай сюда, гвоздодер. Ни с кем я тебя не путаю, понял? Сумел заделать ребенка – так умей и отвечать. Сходи в больницу и проведай Светку. И подкинь ей хотя бы немного бабла.

– Повторяю Вам, вы набрали не тот номер!

– Да что ты говоришь! Ай-яй! – саркастическим голосом ответили в трубку. – У тебя что, анемия? А не ты ль окучивал Светку на моей хавире? Так вот: любишь кататься – люби и саночки возить!

– Какие саночки? Черт знает что!

Из трубки гневно зашипело:

– Так, значит, ты отрекаешься от своей дочери? А Светку бросаешь на произвол судьбы?

– Да, отрекаюсь! – нервно выкрикнул Геннадий Борисович.

– Ну, ты козел…

На этой неприятной ноте разговор прервался. Геннадий Борисович опустил трубку на рычаги.

– Бред какой-то! – пожимая плечами, проронил он и увидел, как в комнату входит жена.

– Ну, и как там Светка? – осведомилась она с дрожащей улыбочкой на губах. – Говорят, уже родила? Три сто?

Она старалась выглядеть беззаботной, но это ей плохо удавалось. Муж глупо улыбнулся.

– А, так ты все слышала? – он небрежно махнул рукой. – Чепуха какая-то. Очевидно, неполадки на телефонной линии. Ты же знаешь, как работает наша связь: звонишь в баню – а попадаешь в морг.

– Да что ты говоришь! – жена с усмешкой покачала головой. – Ай-яй! Связь виновата… А это что тогда такое?!

И с этими словами она швырнула в лицо мужу скомканный клочок бумаги. Он упал на пол. Геннадий Борисович поднял его, разгладил и стал читать. На измятом листке было выведено каллиграфическим женским почерком: Светлана Павловна, а напротив стоял телефонный номер. На лице мужа отразилось недоумение.

– Что это?

– А ты не догадываешься?

– Нет.

– Телефонный номер твоей Светки!

– Где ты его взяла?

– Вывалился из кармана твоих брюк! Когда я гладила белье! Так что впредь будь осмотрительней.

Муж насупился. Его физиономия выражала напряженную работу мысли, и это лишь усилило подозрения Ольги Николаевны.

– Что, уже сочиняешь новую сказочку, Андерсен ты мой?

– Постой, постой! – пробормотал муж, недоуменно почесывая затылок. – Какая же это может быть Светлана Павловна?

– Тебе виднее! Скорее всего, та, что сейчас в роддоме? Или у тебя есть какая-то еще?

– А! Вспомнил! – воскликнул муж, хлопая себя ладонью по лбу. – Так это же наша англичанка! Да! Точно! Я ж просил у нее почитать Киплинга в оригинале. Да вот же он, на полке стоит!

– Я так и поняла,– полным сарказма голосом заметила супруга. – Вы вместе читали Киплинга. И в результате у нее родилась девочка. Три сто.

– Оля, ну при чем тут это! Я же объясняю тебе, это – Светлана Павловна, наша преподавательница английского языка…

– Которая так любит Киплинга! Не то, что я, серая и убогая. Кстати, вы еще не решили, как назвать девочку?

– Оля, ну что ты такое говоришь! Кто-то ошибся номером. Вот и все.

– Понятно! И подбросил в твой карман листок с телефонным номером этой женщины. Ты знаешь, я уже сыта по горло твоими сказками.

– Какими сказками, Оля? Какими сказками!

– А вспомни хотя бы ту драную кошку с облезлым хвостом, с которой ты снюхался в Железном порту!

– Оля, давай не будем ворошить прошлое, ладно? Ведь мы же условились никогда больше не вспоминать об этом.

– Вот именно. Условились! И я поверила тебе, как последняя дура! И вот теперь – твой новый финт! И с каким ярким финалом! Словно в австралийском телесериале! Можно и телевизор не включать.

Геннадий Борисович взял гребешок, и еще раз пригладил свои густые волнистые волосы. Оправдываться было бесполезно.

– Ну, все,– произнес он солидным сочным баском, спрятав расческу в карман пиджака и деловито взглянув на свои позолоченные часы. – Мне пора в институт, обсудим это позже.

– И, кстати, не забудь заскочить по пути в роддом,– посоветовала жена. – Это ведь совсем неподалеку.

– Оля, ты прекрасно знаешь, что у меня с утра лекция! Дался тебе этот дурацкий роддом.

Уже уходя из дома, он заметил дочь. Она только что встала с постели, очевидно, разбуженная их разговором, и стояла в дверях, пытаясь понять, о чем спорят родители.


Тропинка - городская больница имени Афанасия и Ольги Тропиных, построенная  на средства их наследников и переданная в дар жителям г. Херсона в 1914 году

Продолжение 3
Продолжение 3 на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Рассказы и повести Thu, 21 Jun 2018 17:25:06 +0000