ПУТНИК http://putnik.org Sat, 26 May 2018 09:23:31 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Зачем мозги генералу? http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/311-zachem-mozgi-generalu http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/311-zachem-mozgi-generalu

breshnev

Загадка

Кто стучится в мавзолей

С раскладушкою своей?

Он – четырежды герой.

Он – писатель молодой

Кто даст правильный ответ,

Тот получит десять лет.

 

Спутал

- Рота строиться! – крикнул старшина Мамухин. – Так… Сейчас я погляжу, чем Вы там у меня на самоподготовке занимались … – Рядовой Иванов!

- Я!

- При какой температуре кипит вода?

- При ста градусах.

- Неверно. Вода кипит при девяноста градусах! Повтори!

- Но, товарищ старшина, ведь вы же не правы. Вода кипит при ста градусах…

Старшина Мамухин был человеком принципиальным и, если он бывал не прав, то умел признавать свои ошибки. Явление, конечно, небывалое в нашей Армии, но - хотите верьте, а хотите нет - а это было так. Поэтому он распустил роту и еще раз хорошенько проштудировал свои методички. Затем снова построил солдат.

- Слушайте все! Рядовой Иванов был прав: вода действительно кипит при ста градусах… А девяносто градусов – это я спутал. Девяносто градусов – это прямой угол.

 

Зачем мозги генералу?

Служил в одной летной части полковник Дубенко. Как-то раз делали ему операцию, связанную с трепанацией черепа. Вот вскрыли ему черепную полость, вынули мозги, и рассматривают их – что там у него не в порядке? Тут вбегает запыхавшийся лейтенант и с порога докладывает: «Товарищ полковник! Только что Вам присвоено звание генерала!»

- Закрывай череп! – кричит больной.

Врач:

- Погодите, мы же еще мозги не положили на место…

- А! Зачем мне теперь мозги?! Ведь я же уже генерал!

 

Солдатская байка

Поздний вечер. Околица села. Крайняя хата. Стук в калитку. Из окошка высовывается женская голова:

- Кто там?

- Сержант Иванов! Мы сбились с пути, пустите переночевать!

- Ты один?

- Нет, с ефрейтором!

Небольшая пауза. И затем:

- Хорошо, заходи! А Ефрейтора привяжи у забора.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Юмор и сатира Fri, 25 May 2018 12:28:45 +0000
Справедливость http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/310-spravedlivost http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/310-spravedlivost

femida 

Из газет:
"Жаркое и засушливое лето в очередной раз напомнило о бессилии человека перед стихией. С чем связаны нынешние температурные рекорды? Каковы предварительные итоги? Какой урон нанесла аномальная жара российской экономике и населению? Чего ожидать от будущего?.."

Засушливое лето в этих краях – обычное дело, но такого - старики испокон века не припомнят. Парит так, что днём на двор без нужды никто носа не кажет. Лишь кошка Анфиска, примостившись на самом солнцепёке, нервно щурится в сторону горящего леса. И влажные глаза её мерцают зелёным.

С неделю зареченцы караулили пожар, по очереди обходя дворы по ночам. В темноте любую искорку углядишь. Караульных каждую ночь сопровождала кошка, как и люди, страдающая от дыма. Она жалобно мяукала, беспрерывно чихала, но уходить от жилья не желала.

То ли осколок бутылки, как линза, сухую траву поджёг, а та на свету тлела незаметно; то ли Господь наказал за грехи зареченцев, кто знает? Одно точно - не спали дежурные накануне. Какой уж тут сон, когда вся округа горит!

Вначале загорелось во дворе у Матрёны - полыхнуло сзади, со стороны огорода. И сараюшка, и изба занялись разом.

Ветерок, гулявший в тот день по косогору, раздул пожарище. Эх, напрасно радовались поутру, что дымок чуть разогнало!

И стояли теперь над пепелищем зареченцы в одночасье оставшиеся без крова и скарба; и глядели, не мигая, на огонь сухими глазами; и молчали.

Да и что тут скажешь?

Нет больше Заречья...

 

* * *

Село Заречье живописно разбросало свои домишки по пологому склону единственной в округе возвышенности. Западный крутой срыв холма омывает речушка-невеличка. С юга змеится пыльный просёлок. Восточный склон плавно переходит в заросшие чапыжником поля, давно не паханные и скотом не топтаные.

Здесь, на границе Ивановской и Костромской областей, богато никогда не жили. Зареченские же издавна считались по деревенским меркам зажиточными. Село славилась великолепной красной глиной, добываемой за околицей, на северном лесистом склоне. Редкий зареченский хозяин не умел в старые времена обжигать кирпич, не был искусным печником, не смог бы выложить стену дома. Мастерство передавалось от деда к отцу, от отца к сыну. Зареченские каменщики и печники ценились в округе. Цокольные и первые этажи своих домов клали из кирпича - своего, обожженного на совесть, отформованного из замешанной на куриных желтках глины, промятой девичьими босыми пятками до творожной густоты. Строили на века.

Посреди села мужики сообща выкопали пруд, заселив его карасём и карпом. Днём по водной глади плавали утки и гуси, а тёмными летними ночами на берегу, под старой ветвистой ивой, молодёжь устраивала посиделки и игрища.

Пожары в Заречье случались и прежде, но сельчане всегда дружно вставали на борьбу с напастью и гасили огонь, не разбирая, чьё жилище занялось. А если, паче чаяния, и не удавалось отстоять чей-либо дом, то сообща, всей деревней, строили погорельцу новый, ещё лучше прежнего.

В тридцатые зареченцев загнали в колхоз – стали работать сообща, «как велели», а куда денешься. Но не задалось новое житьё: колхозы сначала укрупняли, потом разукрупняли и опять, в который раз, объединяли. Молодые - те, кто пошустрее и посмекалистее - отправлялись в город за лучшей долей. И то, правда, кому охота хвосты у коров крутить?

Старики умирали.

А в девяностые, когда колхоз приказал долго жить, разъехались и ленивые. Заречье опустело; разве что летом, во время школьных каникул, ещё можно было встретить здесь молодых горожан-отпускников и услышать счастливый детский смех.

Ничего не осталось от прежнего Заречья. Давно затянуло ряской пруд, обмелела запруженная некогда речка, засохла ива. И, тем не менее, ещё года два тому назад держащий путь в Кострому автолюбитель не мог оторвать восхищённого взгляда от возвышающегося справа от дороги холма. Там, в лучах заходящего солнца, пламенели кирпичные развалины. Издали они походили на средневековые крепостные стены и башни, оберегавшие хозяев от непогоды, зверя и лихого человека. А среди развалин то тут, то там поднимались крыши жилых домов, над трубами вился дымок, подмигивали путнику светлячки окошек...

 

* * *

После всех хозяйственных передряг осталось в Заречье шесть дворов. Два раза в месяц в село приезжает автолавка - продают хлеб, курево, соль, сахар, водку… Раз в неделю возят почту. Свет есть, радио работает, телевизор три программы ловит… Много ли старикам для жизни надо?

Фаина Михайловна, бабушка-солдатка, поселилась в Заречье в самый разгар войны. Проводив мужа-коммуниста на фронт, бежала на восток от приближающего фронта. Сначала в Иваново на ткацкую фабрику устроилась угарщицей, но, получив похоронку, занедужила и работать уже тяжело не смогла. Промаявшись с полгода по больницам и справив себе инвалидность, надумала поселиться в деревне, на воле. Деревня - не город, всё ж таки легче прокормиться. Обменяла свою комнатушку Михайловна на домик в Заречье. Глянулся он Фаине сразу - за прудом, под липою, чуть наособицу ото всех. Хоть и невелик, с одной горенкой, но крепок, из местного кирпича на совесть сложен.

Повезло Фаине и с соседями - хорошие люди, да и сама Михайловна с деревенскими ладила, жила в мире и согласии. Помогали по-добрососедски друг другу и попусту не лаялись. А чего делить-то?

Хорошие соседи у Фаины: честные, работящие, совестливые...

На опушке в первом от леса приземистом одноэтажном доме с таким же, как и основная усадьба, кирпичным двором для скотины живут Филимон с женой Степанидой - тощей, плоскогрудой и косоглазой. Филя всю свою жизнь проработал в колхозной кузне - ковал коней да починял сельхозинвентарь: износившиеся плуги, бороны, сеялки. Когда колхоз развалился, какое-то время ездил автобусом в район, в Писцово. Однако ж, заскучав, не привыкший к работе по часам, Филя вскоре рассчитался и занялся домом, хозяйством. Пока на селе работал, до своего никак руки не доходили.

С тех пор так и живут в деревне безвылазно вдвоём с женой, да с кошкой. Одна радость, на лето дочка привозит из Ярославля деду с бабкой внучат: двух близняшек – четырёхлеток, Маню и Ваню, да Аньку, тремя годочками старше, - белобрысую конопатую озорницу, любимицу деда.

С Алексеем Евдокимовичем, другим соседом, Фаина близко не зналась. Отставник-военный, стало быть, человек образованный, он поселился в деревне не так давно. Бывший полковник (дачник, как здесь его называют) купил кирпичный цокольный этаж по дешёвке. Замечталось, видите ли, ему жить над речкою, на самой крутизне. Евдокимыч, мужик денежный, сам ломаться на строительстве не стал, а набрал бригаду таджиков-шабашников. К себе полковник строителей жить не пустил, купил для них списанный строительный вагончик, оборудованный печкой.

Прожили калымщики в этом вагончике полных два года, потеснив хранящиеся здесь же мешки с цементом и банки с краской. Теперь дом у Евдокимыча, как картинка: цоколь отштукатурен, глубокий, в рост человека, погреб кирпичом обложен, надстроенная вторым этажом мансарда желтеет брусчатыми стенами под цинковой ломаной крышей.

За ним, в таком же кирпичном, как и у всех, доме, только с прохудившейся крышей, вдвоём с непутёвым сынком - тридцатилетним забулдыгой Женькой - живет Матрёна, горбатая от годов старуха. Уезжал было Евгений в город, в Иваново на ткацкой фабрике слесарем работал. В общежитии койку давали. Городским чего не жить-то на всём готовом: отмантулил смену, переоделся в чистое и гуляй себе сколь хошь! Ни скотины тебе, ни птицы, ни огорода проклятущего. Но спутался малахольный Женька с бабой-пьянчужкой, и догулялись они до того, что сначала самого с работы выперли, а следом и Люська-Синюха померла, вина опившись. И привезли Женечку вечерком в Заречье Люськины зятья. Посадили Матрёне под окно на лавочку ненаглядного сыночка, пьяного да сраного; хорошо хоть довезли, по дороге в канаву не сбросили. А когда очухался Женька, увидала Мотя сквозь горькие материнские слёзы, что допился сыночек до полного изумления. Как дитё малое сделался. Дурачок, одним словом. Дождалась, привалила матери на склоне лет радость! А что делать, не выкинешь же на помойку свою кровинушку?

Так и живут вдвоём на маткину пенсию.

Фаина, сама бездетная, Мотю жалеет. Прибежит вечерком, сама с огородом намаявшись.

- Матрёна, чего у тебя лук-то, зарос? Дай, пополю.

Выполет грядку, поможет, чего по-соседски, да и всплакнут на пару.

Люта на Руси бабья доля!

В доме стариков Стрелковых, мужа и жены, что живут, не разлей вода, Фаину привечают особо, величают ласково «соседушкой». Всюду Аксинья и Никифор вместе. Двоих сынов совсем молодых на афганскую войну проводили, да так и не дождались сердешных. Пенсию на погибших, конечно, начислили, но детей ведь за те деньги новых не купишь. Похоронки, что за иконой упрятаны, старики перечитают заученные наизусть строки на святых Егория и Ивана; лампадку запалит Аксинья, помолится за упокой души дитяток - вот и всё поминание.

А церкву в Заречье ещё в тридцатые порушили; правда, сама Аксинья не помнит, мала ещё была, мать рассказывала. Хотели разобрать на кирпич и с того кирпича склад колхозный сложить, да не дался раствор. Раньше на совесть клали, не как сейчас.

Крест и колокол сбросили оглашенные, а в церкву пустую, разграбленную, яслями разгородив, колхозных коней поставили. Никифор-то как раз и ходил за лошадьми, пока в силе был. А сейчас и на завалинку старого не выгонишь, на печи лежит.

Два бобыля: дед Перлов и дед Перов, - друзья старинные, на войне израненные, живут через дорогу от Стрелковых. Тех тоже жалко...

Вот и вся деревня.

На жизнь Фаина не ропщет, хотя бывает, что и поплачет потихоньку, не без того. А так ничего, зачем понапрасну Бога гневить? Все, что надо, у неё есть. Машинка швейная подольская, старенькая уж совсем... В сундуке одёжа чистая, чтобы в гробу не стыдно перед людьми было лежать... Рамка с фотографиями мужа, себя - молодой и родителей покойных... Да ещё сберкнижка имеется с двенадцатью тысячами похоронных, собранных по рублику...

 

* * *

Нонешнее лето выдалось не в пример жарче прежнего. Лес пластает. Дым глазоньки выедает. Багровое, страшное, как при затмении, солнце едва пробивается сквозь затянувшую небо серую пелену. И хотя она солнечных лучей к земле не пропускает, всё равно нестерпимо жарко. И даже ночью, когда светило садится в далёкое зарево, не легче. Сгустившийся в низинах влажный дым напоминает утренний туман. Этот зловещий, едкий, пропитавший всё туман не тает и после восхода.

Глаза у деревенских красные, слезятся. Всех душит сухой хриплый кашель. На селе, чай, не в городской квартире, стеклопакеты не закроешь. Болит сердце у Фаины Михайловны: мы-то, ладно, старые, а детишкам каково?..

Наведалась вечёр к Филимоновой Стеше, баранок чуток отнесла малым.

- Ты вот что, Степанида, Валентине-то своей позвони. Пускай ребятишек забирает, не ровён час...

И побежала Степанида к полковнику звонить по его мобильнику, молить доченьку, чтоб увезла внучат в город, от греха...

Бабушка Стрелкова, крестясь, предрекала конец света.

Беснующихся на цепи собак мужики отвязали, и те, ополоумев, убежали из деревни.

 

* * *

В тот день Фаина, повечеряв, уже собиралась ночевать, когда услыхала крики Матрёны и истошный визг поросёнка.

- Господи, Пресвятая Богородица, - осела на подкосившихся ногах Михайловна. - Никак беда?!

И, сдерживая захолонувшее сердце, в чём была, засеменила с ведром в руках на помощь соседям. Да куда там!

Покуда, услышав заполошный Матрёнин крик, соседи повыскакивали из домов, головешки уже загромыхали о железную крышу полковника. А когда, опомнившись, в пожарную дозвонились да за вёдра схватились, пылала вся деревня.

Пожарные подъехали через полчаса. Растянув брезентовые рукава, минут пять постреляли по крышам струями из трёх стволов, и вода закончилась.

А деревенские стояли, сгрудившись, и молча смотрели на огонь, пожиравший их деревню.

Пожарные сунулись было к водоёму, а он давно высох на жаре да травой зарос. У берега грязь одна, не вода, а жижа черная. Да и тушить-то уже нечего. Только изба Михайловны, что на том берегу пруда, и уцелела одна во всей деревне. Усталые пожарные, донельзя замученные ежечасными выездами, смотали шланги и уехали.

- Ох, тошненьки! Степанида, давай малых ко мне, - глядя на людское горе, задохнулась слезами Фаина.

Она потянула за руку перемазанную сажей босую Аньку с кошкой Анфисой на руках и, себя не жалеючи, сутулой, изработанной спиной, обтянутой старой расползавшейся розовой сорочкой, заслонила девчонку от жара.

- Что теперь стоять-то? Пошли все ко мне... А где Женечка? Где Женечка Мотин?.. - оглядывалась она по сторонам. - Господи, куры-то, куры уже на насест уселись!.. Ой, горюшко привалило!..

- Какие куры, Михайловна?.. Слава Богу, хоть сами выскочить из огня успели, - буркнул в обгорелую бороду Филя. - Веди в свои хоромы, Фая, чего уж там...

- А дро, вы-то, дро, вы мои! - причитала купившая по весне две машины берёзовых чурбаков Аксинья. Сама, старая, колуном махала, сама складывала поленницу ровненькую, светленькую, а по ночам, привязав лопух, спиной маялась...

Алексей Евдокимович с докторским чемоданчиком в руке - сказалась воинская привычка держать всегда наготове документы, деньги и пару сменного белья - стоял один на отшибе и молча глядел на то, как превращается в головешки мечта всей его жизни.

Остальные сельчане потихоньку потянулись по тропке, огибающей пруд, к одиноко стоящему на той стороне домику Фаины Михайловны.

Впереди шаркала почерневшими варикозными ногами, наспех обутыми в обрезки резиновых сапог, Фаина. Одной рукой она прикрывала вырез сорочки на иссохшей груди, а другой держала за руку девочку. Та то и дело оглядывалась на пожарище.

- Анют, ты чего это? Испужалась, поди? Умоемся сейчас, самовар поставлю. У меня баранки припасёны. Любишь баранки с маком? - успокаивала девочку Фаина.

За ней плелась Матрёна, простоволосая, согбенная от болезни и горя. Еле ковыляла Мотя, но всё равно толкала сухим кулачком в спину бессмысленно улыбающегося слюнявым ртом сына Женьку.

Следом - Степанида с ревущей испуганной Маней на руках и держащимся ручонкой за бабушкин подол Ванюшей. Мальчик хмурил выгоревшие на солнце белесые бровки, кривил личико, но не плакал.

- Баба, а когда мама за нами с Маняшей приедет?

Деды-ветераны, поддерживая друг друга, тащились потихоньку за ними.

А позади всех Филимон на пару с Аксиньей вели Никифора, расслабленного, страшно кашляющего и еле передвигающего полусогнутые в коленях ноги.

Малых вместе с кошкой Анфиской Фаина Михайловна разместила на печке. Совсем уже расхворавшегося Никифора положили на Фаину койку. Сама хозяйка с Аксиньей Стрелковой устроились было на полу, тут же в горенке, но Никифор так кашлял, так кашлял, будто в барабан бухал, и женщины перебрались в сени.

Остальные соседи, разобрав вынесенную на крыльцо Фаиной старую одёжку, разместились на травке под кустами сирени. Благо, комаров не было, всех дым разогнал.

Подошёл и полковник, за раз постаревший...

 

Из газет:
«... Жара валит с ног и сводит с ума. Психологи предупреждают, что повышенная температура пагубно влияет не только на работоспособность, но и на психику человека. Людям труднее контролировать свои эмоции. Кто-то становится вялым и апатичным, а кто-то - раздражительным и агрессивным...»
«...Зной и духота провоцируют людей на неадекватные поступки - в том числе на купание в сомнительных и даже опасных местах, да еще «освежившись» изрядной дозой алкоголя. В результате в России за июнь и июль свыше 2 тыс. чел. погибло, утонув при купании в реках, прудах и прочих водоемах. Только в Москве, по официальной статистике, подобных смертельных исходов зафиксировано втрое больше, чем в прошлом году...»

 

* * *

Ночью Фаине Михайловне не спалось. За стенкой натужно кашлял Никифор и орала кошка; рядом, под боком, стонала во сне бабушка Стрелкова; во дворе о чём-то громко спорили мужики. Перед закрытыми глазами Фаины вставала страшная картина пожарища, в одночасье лишившего соседей крова; в ушах не смолкал истошный визг горящего заживо Мотиного кабанчика, треск шифера и рёв раздуваемого ветром пламени.

Под утро уже Фаина, чуть забывшись, словно бы вернулась в молодость. Будто она на железнодорожном вокзале Курска бежит за тронувшимся эшелоном с набитыми в теплушки мобилизованными новобранцами. Будто машет сорванным с головы платком, простоволосая, зарёванная, и никак не может разглядеть среди прочих лица своего ненаглядного Васи. А знает, ведь, что должна, обязательно должна заглянуть в его глазоньки! А он, её Василий, словно, стучит в вагонную стенку изнутри. Громко колотит и кричит: «Здесь, я! Фая!.. Фая!..»

- Фая, отвори-ка, - стучит Филимон с улицы.

- Господи! Царица небесная! Кто там? Что случилось?..

- Выйди, Михайловна, на улку, разговор есть, - голос Филимона хриплый, от дыма севший.

Выйдя на крылечко, Фаина крестится.

- Ну что тебе, Филя? Господи, только глаза сомкнула...

Под кустами, у костерка, кто на чурбачках, кто на разостланных Фаиных дерюжках и кожушках сидели соседи. Никто не спал и все, как один, ели глазами отворившую дверь Фаину Михайловну.

Ночь была на исходе, в воздухе чуть тянуло ветерком. Поднимающейся от пруда влагой дым прижало к земле и согнало в низину к реке. Здесь, на косогоре, дышать было не в пример легче, чем днём. Краешек солнца вставал над горизонтом, занимался день, а с ним - новые заботы.

- Садись, Михайловна, - Филя подкатил ближе к костру широкую дубовую чурку, на которой Фаина колола дрова. - Послушай вот, что Алексей Евдокимыч скажет.

Глаза кузнеца смотрели в сторону.

- Фаина Михайловна, слушай сюда, - полковник подсел поближе к женщине. - Утром обещали прислать автобус из райцентра. Заберут нас и помощь окажут, как погорельцам, понимаешь? Я ночью дозвонился до районной администрации и говорил с самим Цветковым. Сейчас, пока временно, всех разместят в Писцово, в школе. Решается вопрос о выдаче компенсаций за утраченное жильё и имущество. Президент обещал не оставить в беде людей, пострадавших от огня. Кому квартиру дадут, кому дом построят, кому - деньгами, значит...

Полковник мялся и был не похож на себя, обычно уверенного, бодрого, привыкшего командовать. Фаина Михайловна, не отойдя ещё ото сна, с чумной головой, молча кивала в такт словам соседа.

- Ты что, Михайловна, одна тут жить собираешься?

- Ой, Господи, Пресвятая Богородица... - не могла никак понять Фаина Михайловна, о чём говорит полковник.

- Ты, это, как его... Фая! - подал голос Филимон. - Несправедливо так, не по-людски... Все пострадали, а у тебя и дом цел, и рухлядь вся при тебе...

- Господи, Господи... - шептали непослушные губы Фаины.

- В общем, так, Фаина Михайловна, если начнут разбираться, как да что?.. Почему все дома сгорели, а твой целёхонек?.. Понимаешь? Вопросы могут возникнуть, подозрения всякие. Дело затянется. А так… сгорела деревенька, и сгорела, - поднял от земли глаза и рубанул рукой, как отрезал, бывший военный.

- Мне-то что, Алексей Евдокимыч, делать? Ты человек учёный, скажи мне, бабе-дуре, попросту.

- Жечь и твои хоромы надо, Фаина! - сказал Филимон, сверкнув белками глаз из-под нависших бровищ. - Чтобы всё по справедливости!

- Господи!.. - в который уже раз прошептала женщина. - Сколько себя помню, всё строили, а теперь, жечь?.. Что же за время-то настало?.. Бабы, вы-то что молчите?!.

Матрёна, Аксинья и бабушка Стрелкова отводили глаза.

Фаина Михайловна, вытирая платком слёзы, по-старушечьи согнувшись и шаркая галошами, зашла в дом. В красном углу с освещённой мигающей лампадкой иконы смотрели на Фаину строгие глаза Богородицы. А чуть ниже с довоенной фотографии улыбался её Василий, молодой, чубатый…

- Жги, Филя! – спокойно разрешила появившаяся через пять минут на крыльце Михайловна, одетая, с пожитками в руках. - Куда ж я супротив людей?.. Вася бы не одобрил.

 

* * *

И до сего дня стоит перед глазами живущей в районном Доме престарелых Фаины Михайловны последнее прощание с Заречьем.

...Вытолкнутый вперёд из толпы Мотин Женька - что с дурачка возьмёшь, - вывернутыми губами раздувающий головешку в куче сложенной на крыльце соломы…

...Сгрудившаяся у пруда молчаливая толпа сельчан с детишками...

...Анька, что сосёт оцарапанный кошкой палец и не сводит большущих глаз с охваченного языками пламени дома…

...Она сама, крепко прижимающая к груди рамку с фотографиями, целлофановый мешочек с документами и сберегательной книжкой, со швейной машинкой у ног - одинокая, в стороне от всех, но связанная, тем не менее, единой пуповиной с односельчанами...

...И жалобно мяукающая кошка Анфиска, в сердцах брошенная девочкой в кусты, да так и оставленная в чистом поле...

 

femigИз газет:
«...Из тех, кто уже оформился в качестве пострадавшего, 1650 семей выбрали вариант с восстановлением жилья, 140 - с покупкой на компенсацию квартир. Деньги на восстановление или покупку жилья переводятся на счета подрядных организаций и граждан, продающих квартиры на рынке вторичного жилья. Те же пострадавшие, кто выбрал "живые" деньги, получают положенные 2 миллиона рублей. И таких немало - 600 семей. "Здесь каждый волен сам определиться, - не стал спорить с выбором граждан Дмитрий Медведев. - Но надо понимать, что с перечислением денег обязательства государства прекращаются...»

© Copyright: Михаил Соболев, 2012

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Михаил Соболев) Рассказы Thu, 24 May 2018 15:30:02 +0000
Весна, однако http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/309-vesna-odnako http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/309-vesna-odnako

vesna

На пасхальные праздники погода стояла пасмурная: временами дул мокрый, порывистый ветер, на небе клубились низкие пепельно-серые облака, и их косматые шапки то и дело прорывались холодным душем, словно дырявые сита. Но вдруг в хмурых промоинах туч проглянет солнышко – и все окрест оживет, озарится звонким веселым светом; и на душе станет празднично и хорошо: весна, однако!

На провода май таки взял свое: деньки установились ясные, погожие. По прогретой земле поползли майские жуки, и трудяги-муравьи пробуравили ходы из своих подземных лабиринтов, нарыв повсюду махонькие кратеры из песка, на которые было жалко наступить ногой. Все, что только возможно, укрылось нежно-зеленой листвой, расцвели одуванчики, во всю зацвели вишни, а женщины решительно сбросили с себя плащи и куртки и наконец-то предстали перед очнувшимися от зимней спячки мужчинами во всей своей неотразимой красе!

Дачники навострили сапки, вооружились вилами, лопатами, и валом повалили на свои дачные участки: перекапывать грядки, насаживать лук, помидоры, редиску, поливать на клумбах источавшие нежный аромат гиацинты. Во всем царило солнечное, радостное оживление и, как казалось, даже в самом воздухе была растворена могучая и нежная сила всепобеждающей весны.

В такую-то вот чудную весеннюю пору на одной из улочек нашего города шагали двое мужчин, вполне прилично одетых и, по всей видимости, уже перешагнувших свои тридцатилетние рубежи. Один из них был белобрысым крепышом, в костюме с галстуком. Другой – курчавый, смуглый, гибкий, чуток повыше своего приятеля. Мужчины неспешно двигались по тротуару, о чем-то мирно беседуя и, если судить по их не вполне твердой походке, были уже подшофе. Дело шло к вечеру, и солнце величаво погружалось за крыши домов в оранжевой пыли небес.

На середине улицы мужчины остановились. Белобрысый встал напротив курчавого, расставил ноги, как моряк на палубе, и слегка подал корпус вперед. Он опустил руки по швам и плотно сжал кулаки. Лица у обоих мужчин были напряжены.

– Ну,– сказал белобрысый. – Давай!

Его товарищ размахнулся и со всего маху залепил белобрысого кулаком по лбу. Тот пошатнулся, но удар удержал.

Курчавый одобрительно крякнул. Товарищи обменялись рукопожатием. Лица у них были очень сосредоточены и умны.

– Теперь ты,– сказал курчавый.

Он выставил лоб вперед и весь подобрался. Белобрысый поплевал на кулак, хитро прищурился и что есть мочи звезданул своего товарища по скуле. Курчавого повело, как карася на крючке, он клацнул зубами, всплеснул руками, однако также устоял и важно напыжился.

Друзья посмотрели друг на друга чрезвычайно строгими и умными глазами. Затем от всего сердца пожали друг другу руки и, неторопливой поступью, продолжили свой путь.

Весна, однако.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Короткие рассказы Wed, 23 May 2018 16:34:29 +0000
Вещие сны http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/308-veshchie-sny http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/308-veshchie-sny

son 2

Сны приходят к нам каждую ночь, мы просто не запоминаем их. И вещие сны нам тоже посылаются, но и они быстро исчезают из головы.

Обычно после увиденного сна сразу просыпаешься, но в то же время сразу и засыпаешь. Чтобы сон запомнить, надо его рассказать. Близкий человек должен быть рядом, чтобы и он этот сон запомнил и в роковой час предупредил тебя. Так случилось со мной, что одну из самых счастливых ночей я провел в шалаше на косе. Это было очень давно. В то время я связался с туристами, ибо моя избранница была заядлой путешественницей. Ей не сиделось на месте, она не могла жить спокойно, как большинство людей и считала тех, кто не путешествует, отсталыми дикарями. В то же время люди оседлые и нормальные называли ей подобных дикарями. Благодаря моей пассии я изъездил всю нашу страну и даже побывал в других странах. Но сон приснился мне на наших берегах. Стоял сентябрь, наступало время, когда ночёвки в шалашах становились проблематичными. И сон мне явился, потому что стало холодно, и первое, что запомнилось, это большое снежное поле и люди, расчищающие это поле лопатами. Это была взлётная полоса. И мы с подругой опаздывали на самолёт. У стойки регистрации сказали, что все уже давно в самолёте, что дана команда на взлёт, и мы начали обвинять друг друга в опоздании. Конечно, возмущался я, это ты со своими макияжами, ты никогда и никуда не успевала во время. Она же обвиняла меня в том, что я взял билеты на слишком ранний рейс. Потом нас все таки зарегистрировали, потом стали копаться в нашем багаже. Между тем я видел, как от самолета отъезжает трап. И мы побежали на лётное поле. И была вьюга. И мы задыхались. Но напрасны были наши усилия. Самолет уже начал свой разбег. Он взревел всей мощью своих двигателей. Он рассыпал снежный вихрь на своем пути. Он ввинтился в облака, обволакивающие землю. И там в вышине раздался страшный треск. Словно облака разорвались. И мы увидели, как разваливается корпус воздушного лайнера и из него сыпятся люди. На этом месте я проснулся. Подруга испуганно смотрела на меня. Ты так кричал во сне, сказала она. И я пересказал ей свой страшный сон.

Через пару лет мы решили посетить Тайланд, слишком много слышали об этой сказочной стране, много фотографий видели, много самодеяльных фильмов нам показали друзья, побывавшие там. Спутница моя, сказала как-то, что даже неудобно становится, когда в разговоре заходит речь о Таиланде, и тебе сказать нечего и приходится признаться, что там не был. Это был решающий довод. Мы полгода копили деньги, потом отыскали относительно дешёвый рейс, и пару месяцев жили в предчувствии и ожидании тех чудес, которые ждут нас на тайской земле. К тому же там ждала нас семья, бывшие наши соседи, которые настолько там прижились, что ни за что не хотели уезжать и даже приобрели там дом. Не дом, а настоящий дворец. Прислали фото, на которых увидели мы комнату, приготовленную для нас. Такой просторной комнаты у нас здесь не было. К тому же у нас уже подступала зима, а там была теплынь. Так что радовались мы как дети…

Вроде бы собирались долго и тщательно и такси заказали заранее, но когда отъехали от дома, вспомнила подруга, что забыла взять страховки. Пришлось вернуться. На дорогах пробки. Зимняя вьюга разбушевалась. Короче, когда в аэропорт приехали, закончилась регистрация. Я начал упрашивать, чтобы пропустили на посадку, вроде бы, уже договорился, но тут моя спутница, как закричит на меня; ни в коем случае, ни за что, сейчас же возвращаемся. Оказывается, она сон мой вспомнила. И я отчетливо увидел эту страшную картину – самолет в воздухе разваливается. И люди из него, как горох сыпятся. Картина в общем-то нереальная. Редко кто самолет покидает, все в одно мгновение кончится. Девушка на регистрации сжалилась надо мной, или специально наперекор моей даме решила пропустить. И даже побежала впереди нас. Я буквально силой потянул свою спутницу. Для нас специально подкатили трап. И вот, когда мы уселись в салоне самолета, страх охватил и меня. Хотелось вскочить, пока самолет еще не поднялся. Но он уже бежал по взлётной полосе. Моя дама дрожала, прижимаясь ко мне. Взлет совпал с ее сдавленным криком. Самолет набирал высоту, а мы молили всевышнего, спасти нас. Гудело в ушах. Жалко тогда было мне, что нельзя проносить в самолет жидкости, глоток коньяка перед концом земной жизни был просто необходим. Но прошло пять минут, десять, самолет набрал высоту и выйдя из облачного окружения, плыл в ясном голубом небе. Какую радость ощутили мы тогда, не передать словами. Я посмеялся над моей спутницей, она тоже смеялась. Но радость наша закончилась, когда оказалось, что нас не ждали, не встретил товарищ, его, как потом выяснилось, выслали из страны, у него была просрочена виза, в отелях не было мест, а те билеты на обратный рейс, которые мы приобрели в турагентстве, были не действительны. Турагентство обанкротилось. Нас ждал не отдых в сказочной стране, а хождение по кругам ада. И пришлось признать, что моя дама была права, когда не хотела лететь, вспомнив мой сон. После этого случая я стал более серьезно относиться к тому, что происходит в моих снах.

В то время я ушел из конторы и работал на заводе докмейстером, здесь был более стабильный и высокий заработок, да и поинтереснее было работать с людьми. Хотя работа была не из легких. Мы поднимали в док суда для их ремонта, часто авралили, иногда подъём дока затягивался до самого рассвета. Немаловажным было и то, что мне дали заводскую квартиру в рабочем поселке, и мы наконец-то расписались с моей туристкой. Она родила сына и была теперь занята его воспитанием. Квартира была на первом этаже и прямо в окна тянулись ветви вишневых деревьев. В этой квартире после тяжелого рабочего дня спал я почти беспробудно. И только один раз мне приснился сон.

Приснилось мне, что ночью стучат в окно. Мы жили на первом этаже. В этом сне за мной заехал диспетчер. Это он так настойчиво стучал в окно. Была суббота, выходной день. Но диспетчер был послан за мной, потому что в порту с пробоинами едва держалась на плаву плавбаза “Балтика” и ее надо было срочно ставить в док. И я долго отнекивался, объясняя, что все рабочие пьют, недавно была получка, и нам не собрать доковую команду. Но мы все равно попытались ее собрать. И в машину, полукрытый газик, набилось полно народу, но все это были люди не из моего дока, и все они были пьяны. И потом, когда мы погрузили док, они дремали у лебедок, а я бегал, как угорелый, по верхней палубе и будил их. Была осенняя ночь. Почти безветрие. Но, когда буксиры подтащили к доку полузатопленный корабль, вдруг поднялся сильный ветер и начал швырять “Балтику”, и мы долго возились с тросами и с трудом поймали нос плавбазы и стали заводить ее. И тут ветром ее стало наклонять. Потом резкий рывок. И вот уже стальные борта надвинулись на бетонную башню дока, и та не выдержала, с хрустом развалился пульт, огромная трещина переполосовала док, еще мгновение... И я проснулся в холодном поту. После того сна прошло, наверное, полгода. И когда события начали повторяться, я даже не вспомнил страшных ночных видений.

Меня разбудили ночью, диспетчер объяснил, что плавбаза “Балтика” может утонуть, масса пробоин, надо срочно ставить ее в док, была суббота, я отнекивался, понимая, что мне не собрать свою команду, что все уже давно пьяны. И нам пришлось сажать в машину всех, кого мы сумели найти. Это были люди с других доков, и все они были пьяны. И все же мы сумели погрузить док, и начали заводить несчастную плавбазу. И тогда поднялся сильный ветер. И “Балтику” стало мотать из стороны в сторону. И тут отчетливо я вспомнил сон. Мне надо было отменить заводку, я метался по пульту, не находя выхода. И все же, пересилив страх, я отдал команду завести дополнительные концы, велел буксирам одерживать и, несмотря на ветер, усиливающийся с каждой минутой, продолжил заводку. Все обошлось, благодаря заведенным страховочным тросам. К утру мы вытянули плавбазу из воды и пили неразбавленный спирт с капитаном

И как после этого не верить снам. Не знаю как объяснить всё с научной точки зрения, но мне кажется в снах мы прорываемся в своё будущее. Время величина обратимая и ещё не до конца разгаданное. Надо бы, конечно, записывать сны, завести специальную тетрадь или файл в компьютере, надо запоминать сны. Но мы слишком быстро несемся по жизни, не успевая оглянуться. И я решил твердо буду фиксировать свои сны. За год их накопилось больше десятка и один страшнее другого, если опасаться увиденных событий, то лучше и не жить. Вот совсем недавно мне такой сон привиделся. Будто приехала за мной машина скорой помощи. Санитары, весьма странно одетые в черные комбинезоны, стали торопить меня. Я старался объяснить, что мы не вызывали скорую. Слышать они ничего не хотели. Сумел я только узнать, что у меня плохие, чуть ли не смертельные анализы, есть подозрения на онкологию. Так что всё сходилось и надо было ехать. Тут засопротивлялась жена. Она никак не могла найти для меня чистое бельё, не было мыла, зубной пасты и полотенца. Мы выбрались через черный ход и поехали в универсам. Там в гудящей толпе мы запутались в этажах, никак не могли найти нужных нам вещей. И тут попадаем мы на этаж, в котором расположен ресторан. Здесь тоже много людей, все столики заняты. И вдруг за одним из столиков я вижу своих студенческих товарищей. Они уже заметили нас. И один из них машет призывно рукой и зовет. И я узнаю – это же Мишаня. И никак не могу сообразить, почему он здесь очутился. Ведь много лет назад его зарезали в далеком карельском селе. Больше двадцати ножевых ран нанесли какие-то выродки. И еще я вижу рядом с ним Стаса, разбившегося на мотоцикле, и нашего старосту, утонувшего в море. Испуг охватывает меня. Я делаю вид, что не слышу голосов моих однокурсников и жена тащит меня к лифту…

Когда я рассказал ей этот сон, она сразу догадалась в чём дело. И буквально насильно потащила меня в поликлинику. И поначалу врач решил, что есть признаки онкологии. Я окончательно пал духом. Ничего, сказала жена, вспомнила про лифт. И действительно, анализы крови показали, что подозрения на онкологию были напрасны. А значит предстояло еще жить и пока не присоединяться к тому большинству, которые покинули этот свет и справляют общую тризну.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Олег Глушкин) Рассказы Tue, 22 May 2018 16:57:34 +0000
У кого демократия круче? http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/307-u-kogo-demokratiya-kruche http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/307-u-kogo-demokratiya-kruche

devokrat

Приехал как-то, во времена развитого социализма, к русскому Ивану его брат из Америки, и давай расхваливать на все лады американскую демократию: да я, мол, могу выйти прямо к Белому дому и крикнуть там, что Картер – дурак! И ничего мне за это не будет!

- Ну и что? – возражает ему на это русский Ваня. – Я тоже могу выйти на Красную площадь, и крикнуть там, что Картер – дурак! И мне тоже за это ничего не будет.

 

Сорок лет спустя

Союз приказал долго жить и все разбежались по своим национальным улусам. Встретились русский Ваня с украинцем, заспорили, у кого демократии больше.   

- Я, хвалится русский Ваня,- могу прийти на программу к Соловьеву, и на всю страну заявить там, что Путин – дурак! И ничего мне за это не будет.

Украинец за словом в карман не лезет:

- Ну и что? Я тоже могу прийти на программу к Киселеву, и на всю страну заявить там, что Путин – дурак! И мне тоже ничего за это не будет!

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Юмор и сатира Sat, 19 May 2018 15:35:45 +0000
Старий дім http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/poeziya/s-muzoj-na-brudershaft/item/306-starij-dim http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/poeziya/s-muzoj-na-brudershaft/item/306-starij-dim

dom

Дім старечо осів,

Похиливсь, постарів –

Ні господаря, ні господині...

В черепиці трава

Зеленіє жива,

З вікон фарба облущилась синя.

 

На городі з весни

Лиш одні бур’яни,

І земля необроблена плаче.

Ні малих діточок,

Ні курей, ні качок,

Спорожніла і будка собача...

 

На дідівській землі

Тут жили хазяї –

Незаможно, та гарно й щасливо.

Довгий вік прожили

І за обрій пішли,

Повернутись назад неможливо...

 

Зазирають у дім

І торкаються стін

Їхні світлі, невидимі душі.

Вже немає квіток,

Та живий ще садок,

Обсипаються яблука й груші.

 

Рідні дім і земля,

Й на деревах гілля,

Навіть кожна тендітна травинка.

Все до болю своє,

А тепер тільки й є

Місце вічної тиші й спочинку...

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Раиса Татаркова) С музой по жизни Fri, 18 May 2018 16:35:42 +0000
Кромвель-Генералов http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/305-kromvel-generalov http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/305-kromvel-generalov

kromvel 2

Жили-были в одной военной части два друга, не разлей-вода, из славного града Рязани – Николай Козырев и Владимир Попов.

Оба – рослые крепыши, курносые и шебутные, имели высокий статус стариков, но погоны друзей все еще сохраняли свою девственную чистоту, хотя многие из их призыва уже давно щеголяли с лычками сержантов, а то даже и старших сержантов.

Но друзья не стремились к суетной мирской славе, не пытались выслужиться перед своими командирами, и особого рвения к несению военной службы не выказывали.

Начальствовал над друзьями весьма неприятный тип: старшина Мамухин – человек совершенно ничтожный, глупый и мстительный. В узких солдатских кругах поговаривали даже, будто бы он состоял в родстве с болотной цаплей. Тощий, на длинных сухих ногах, с личиком маленьким, как кулачок, мятым и рябым, потемневшим от злоупотребления алкоголем, он и впрямь чем-то смахивал на эту болотную птицу.

Заметим, кстати уже, и о рядовом Лиманском, слава о котором гремела на весь наш полк. С виду парень небросок: невысок, темнолиц, с орлиным носом, узкими плечами и широкими, как у женщины, бедрами. Однако детородный орган имел колоссальных размеров, и когда солдат водили в баню, все спешили поглазеть на это восьмое чудо света, которому мог бы позавидовать и племенной жеребец.

Как-то выстроил старшина Мамухин новобранцев в казарме, и давай расхаживать перед строем, важно заложив руки за спину, как это обыкновенно проделывал командир нашего полка полковник Ротонос. Взгляд его упал на какого-то нерадивого солдата. Стоит, словно беременная баба на приеме у гинеколога. Сапоги не чищены, между пузом и ремнем кулак просунуть можно.

– Фамилия! – гаркнул Мамухин, останавливаясь перед солдатом и гневно сверкая глазами.

Солдат от испуга начал заикаться:

– Рядовой О… О… Ол-ливер Кр… Кр… Кр…

– Ну?

– Ол-ливер Кромвель.

– Ну, погоди, Кромвель,– зловеще процедил Мамухин. – Ты у меня еще попашешь… Я тебе сделаю!

В строю засмеялись. Причину солдатского веселья Мамухин понять не сумел, но чуть позднее обнаружил, что фамилии, названной этим солдатом, в списочном составе роты не значится. Он учинил солдату допрос:

– Так как твоя фамилия?

– Попов.

– А почему же ты назвался этим… как его…

– Кромвелем?

– Так точно.

– Так это же девичья фамилия моей матери,– охотно пояснил Попов, простодушно мигая васильковыми глазами. – А когда она выходила замуж вторично, то взяла фамилию второго мужа: Генералов. И стала носить двойную фамилию: Анастасия П..петровна Кр… Кромвель-Генералова. Я с этими фамилиями, т-товарищ ст.. ста-аршина, уже совсем запутался. И, когда с-сильно волнуюсь, говорю первую, к-к-оторая приходит на ум.

Старшина уже хотел, было удовлетвориться этим странным объяснением, но в строю снова захихикали. Он обвел ледяным взором солдат. Многие из них так и не успели стереть со своих лиц довольных ухмылок. Мамухин вперил грозный взгляд в солдата, запутавшегося в своих фамилиях.

– Надеюсь, твоя мать больше замуж не выходила?

– Ввы… ходила… – сказал Попов. – За этого, как его… За Ги… За Ги… За Ги де Моп… пассана.

Теперь среди новобранцев царило уже буйное ликование. Рядовой Лиманский, задрав лицо вверх, хохотал столь заразительно, что на его глазах выступили слезы.

Старшина Мамухин помрачнел, как очко в сортире.

– Рядовой Лиманский!

– Я!

– Один наряд вне очереди!

– За что?

– Рядовой Попов!

– Н-ну, я-а…

– Головка от… керогаза… Один наряд вне очереди!

Служба в Советской Армии, известное дело, не сахар с печеньем. За день вымотаешься так, что не успеешь голову до подушки донести – и вот ты уже спишь мертвым сном, как будто заколдованная злым чародеем принцесса. Кажется, и пяти минут еще не прошло – а уже слышится зычный голос дневального:

– Рота подъем!

И снова начинается день, исполненный тягот армейской службы.

Иное дело воскресенье. Коль ты не в наряде – можно отдохнуть, сыграть в шахматы в ленинской комнате, и даже вздремнуть после обеда. Воскресный день пролетает, как пуля у виска. И глазом не успел мигнуть – приходит время отбоя...

В просторные окна заглядывает бледнолицая луна. Казарма погружена в полумрак ночи. У входа, над тумбочкой дневального, теплится багровый огонек, словно всевидящее око старшины Мамухина после очередного перепоя. В его неверном свете можно различить темные массивы панцирных коек. Они составлены парами, спинками друг к другу, и тянутся рядами по обе стороны длиннющего прохода, теряясь в недрах казармы. С левой руки находятся койки солдат первой роты, а с правой руки – второй.

Процесс засыпания по выходным дням протекает не столь стремительно, как в будни. Солдаты подолгу ворочаются, перекликаются… Вот из груди какого-то старослужащего вояки вырывается тоскливый глас:

– Эх, ма-а!

Смысл его понятен каждому. В развернутом виде эти слова могли бы прозвучать приблизительно так: и когда же, наконец, наступит край этой собачьей службы? Когда же воссияет, братцы, светлый день вожделенного дембеля?! Ух, и оторвусь же я тогда по полной! Да так, что всем чертям жарко станет!

Настроение у солдатской массы меланхолическое. И это лишний раз подтверждает справедливость точки зрения командования в лице полковника Ротоноса: чтобы солдат не впадал в меланхолию, его необходимо загрузить каким-нибудь делом. Строевой подготовкой, например. Либо копанием траншей, собиранием окурков и опавших листьев на территории части... И тогда вся эта лирика, вредящая образцовому несению службы, испарится, как дым.

Однако как же разогнать солдатскую тоску-печаль?

Рядовой Козырев приподнимается на локте, и…

И тут я в некотором смущении. Стоит ли описывать начатую картину? Или опустить ее, вырвать из контекста рассказа – и, причем вырвать по живому?

Вырывать не хочется. Ведь тогда рассказ лишится своей армейской перчинки. Но и вставлять в него те до ужаса неприличные слова, которые должны грянуть на головы нашего бедного читателя, как гром с небес, из сотни луженых глоток в ночной тиши казармы, мне как-то, право, неловко.

И решил я сделать вот так: неприличное словцо зашифровать, а читателю дать ключ к разгадке.

Итак, обозначим непечатное слово, как это принято в математике, латинской буквой х. Добавим при этом, что словцо это – член речи мужского рода и состоит оно из трех букв. Для тех же, кто еще так и не догадался, о чем идет речь, поясним особо: это – тот самый член, с помощью которого на свет божий являются дети.

Итак, рядовой Козырев приподнимается на локте и зычно кричит:

– Первая рота на вторую…

Нависает пауза, необходимая для того, чтобы заполнить воздухом грудные клетки солдат первой роты и затем гремит:

– Х ложила!

Тишина. И в наступившей тишине – злорадный голосок Эльдара Косымбекова:

– Ну что, тяжело вам там приходится, вторая рота? Молчите, а? Придавило так, что и пикнуть не можете?

Подобные забавы на сон грядущий действуют на солдат самым умиротворяющим образом. Они свидетельствуют, кстати, заметим, и о том, что в боевой и политической подготовке личного состава, командованием части допущены явные пробелы. Пожалуй, еще недостаточно было вырыто бойцами траншей, собрано окурков, совершено марш-бросков с полной выкладкой, в противогазах и средствах химзащиты.

А ведь, в сущности своей, все эти солдаты-срочники, призванные защитить нашу родину в случае военной угрозы, в душе своей все еще дети. И сейчас им хочется, чтобы какая-нибудь добрая Арина Родионовна рассказала им на ночь страшную ужасную сказку, или же необыкновенную историю – такую, от которой кровь стынет в жилах, и сердце замирает от страха.

Эльдар Косымбеков говорит:

– Эй, поп, а поп! А расскажи-ка нам, как ты ходил на блядки к жене офицера?

– Так я ж уже рассказывал,– лениво басит Попов.

– Ничего… Трави еще, а мы послушаем.

Попов начинает свое повествование:

– В общем, дело было так… Пошел я в увольнение на танцы…

– А в прошлый раз ты говорил, что в самоволку,– поправляет его Эльдар.

– Какая, на хрен, разница! Не суть важно. Так вот, подгребаю я, братцы, к «Дому офицеров», и тут ко мне подваливает какая-то дамочка в шляпке и говорит: «Послушай, солдатик, хочешь поиметь шикарную женщину?» Я козыряю ей: «Так точно!» – «Ну, тогда пошли со мной».

Вот и двинулся я за этой цыпочкой. Водила она меня, водила какими-то козлиными тропами, и, наконец, привела в какой-то переулок. Подходим мы к одной хатынке. Она мне и говорит: «Погоди, я сейчас пойду, все там подготовлю, а потом тебя позову». Не успел я сигарету выкурить, гляжу, выходит. Ну, все, говорит, можешь идти. Но только, мол, с одним условием: ты не должен видеть ее лица. Потому как она – жена одного офицера. И ей неприятности ни к чему. Так что как зайдешь в комнату, иди, не зажигая свет к ее кровати, и там тебя уже ждет твой мохнатый сюрприз.

Рассказчик умолк, очевидно, погрузившись в приятные воспоминания.

– Ну, и? – подает голос Эльдар Косымбеков. – Что дальше?

– А дальше отпорол я ее, братцы, по первому разряду, и вышел на улицу. А эта сводница все еще возле хаты торчит. Я спрашиваю у нее: «А можно, я в следующее увольнение опять приду?» Приходи, говорит, конечно. Но только смотри, ни спичек, ни зажигалки с собой не бери. Мол, эта женщина инкогнито сохранить хочет.

Солдатская масса слушает эту басню, развесив свои ветвистые уши: приближается страшная развязка.

– Короче говоря, пошел я на следующий раз к этой таинственной незнакомке,– живописует Попов. – И захотелось мне на эту красотку поглядеть. Вот пришел я к ней, разделся в темноте, а сам потихоньку коробок спичек из кармана достаю, кладу его у изголовья кровати рядом с подушкой. Затем отодрал ее, как врага народа, по полной программе... и, перед тем, как с нее слазить, беру коробок… подношу его к ее лицу… достаю спичку, и… и…

Публика замирает.

– …и чирк! А у нее… собачья морда!

В один из воскресных дней, около трех часов пополудни этот самый баламут Попов и его дружбан Козырев фланировали по казарме, словно по Бродвею. Козырев был в мексиканском сомбреро, кирзовых сапогах и кумачовых плавках. Он играл на семиструнной гитаре и пел:

 

Пишу тебе, сыночек мой Сережа,

Как стосковалась по тебе, сыночек мой.

Ты пишешь мне, что ты скучаешь тоже,

И в сентябре воротишься домой.

 

Попов вторил ему могучим напевным голосом и, причем, без всяких признаков заикания:

 

Ты пишешь мне, что ты по горло занят.

А лагерь выглядит унылым и пустым.

А как у нас, на родине, в Рязани,

Вишневый сад расцвел, что белый дым.

 

Оба приятеля – в стельку пьяные. Где они так нарезались, и откуда у Козырева взялись неуставные плавки красного цвета и мексиканское сомбреро, никто понятия не имел. Потом друзья куда-то исчезли, но через некоторое время Попов объявился снова, уже один, без своего собутыльника. Он шел, двигаясь по проходу зигзагами, уронив голову на грудь и расставив руки, как крабовые клешни, пока не уперся лбом во что-то мягкое, по ощущениям, весьма похожее на чей-то живот. Он поднял голову. Перед ним стоял дежурный по части старший лейтенант Боровик.

А теперь нарисуем финальную сцену этого рассказа.

Ленинская комната. На дальней стене – образа двух Ильичей: Брежнего и Ленина. Под ликами вождей, за канцелярским столом, восседает заместитель командира по политической части подполковник Туманов – дебелый, красномордый офицер, с сонными карими глазами. Перед ним сидят на стульях солдаты первой и второй рот. В нейтральной полосе, между солдатской массой и подполковником Тумановым стоит, с видом кающегося грешника, рядовой Попов.

Подполковник Туманов, постукивая кулаком по столу, выстреливает стандартными фразами.

Суть его речи проста, как дверь в сортире.

Североатлантический альянс постоянно наращивает свою мощь. Он усиливает свою армию все новыми и новыми видами вооружений. Международная обстановка раскалена до предела! Поэтому мы должны крепить свою бдительность, всемерно повышать боеготовность нашей Советской Армии, быть надежным щитом от посягательств любого агрессора. Высокая выучка, железная дисциплина…

Расстреляв, таким образом, весь запас слов, замполит вставляет в автомат своего красноречия, новый рожок:

– А как у нас обстоят дела с дисциплиной? Хреново, братцы! Очень хреново у нас обстоят дела с дисциплиной! Распустили Вы, старшина Мамухин, свой личный состав! Под самым вашим носом процветает махровым цветом пьянство и разгильдяйство. И, как я теперь начинаю подозревать, происходят самовольные отлучки из расположения части! Рядовой Попов!

– Я.

– Объясните-ка нам, будьте любезны, как это вы сумели докатиться до жизни такой?

Поскольку вопрос замполита носит риторический характер и не требует ответа, Попов отмалчивается. Это позволяет подполковнику Туманову в полной мере проявить себя в качестве блестящего витии. Время от времени, он использует фигуру красноречия, известную еще со времен Демосфена и Цицерона: задает очень острые вопросы – и сам же дает на них блистательные и исчерпывающие ответы. Что загрустившего Попова вполне устраивает, поскольку избавляет его от необходимости давать какие либо пояснения.

Наконец, расстреляв все свои словеса, подполковник Туманов обращается к солдатской массе:

– Кто-нибудь хочет высказаться по данному вопросу? – он обводит внимательным взглядом аудиторию, постукивая кулаком по столу. – Ну, активней, товарищи солдаты, активней!

Из гущи солдатских масс тянется чья-то рука:

– Разрешите, товарищ подполковник?

– Пожалуйста. Прошу вас.

Поднимается рядовой Козырев. Он оправляет на себе гимнастерку. И устремляет на своего приятеля инквизиторский взгляд:

– Ну, что лицо прячешь, а? Небось, стыдно своим товарищам в глаза посмотреть? Подвел всех нас – и весь личный состав, и наших командиров…

Он выдерживает театральную паузу…

– Ты знаешь, а я ведь уже давно к тебе присматриваюсь… И вот что я тебе скажу: службу ты несешь, спустя рукава, к боевой и политической подготовке относишься с прохладцей. А если завтра война? Кто родину защищать будет?

Рядовой Попов хмурится и очень, очень тяжко вздыхает. Взор его прикован к своим сапогам.

– Ну, что молчишь, как красна девица на выданье? – напирает активный товарищ. – Нашкодил – так отвечай!

Замполит очень приятно удивлен: нашелся, все-таки, среди бойцов по-настоящему принципиальный солдат! Между тем Козырев, к удовольствию публики, продолжает свое театральное представление:

– Ты где спиртное взял, а? На территории части его не продают… Ну, положа руку на сердце, признавайся: ходил в самовольную отлучку?

Попов мотает головой:

– Н-нет.

– А где же ты его тогда достал? Дед Мороз со Снегурочкой принесли?

Попов бросает на своего собутыльника хмурый взгляд и потупляет очи.

– Ну? Так откуда у тебя взялось спиртное? Отвечай! – напирает приятель. – Не под забором же ты его нашел?

– Да-а.

– Что «да-а?»

– На… на… нашел под… под… за… за.. а… бором.

Козырев ухмыляется:

– И как же тебе это удалось?

– Ну-у… Во… во-общем, по… пошел я в на… в на… а на-аряд по кухне, – начинает сочинять свою сказочку его друг. – Па… па… па-дхожу к за… к за-а…бору.

– Зачем?

– О… о… от-лить за… за-хотел.

– Ну – и?

– Гляжу, а… а там что-то бле-блестит. Я на… нагибаюсь… а… а это бу… бутылка ви… ви… ви-на…

– И откуда же она там взялась?

– Не… не знаю… Мо… может быть, при-припрятал кто-то, и… или… о… обронил, когда… когда пе… пе… пе… репрыгивал че… через за… за-абор…

– Допустим,– ведет следствие его друг. – И что же ты сделал с этой бутылкой?

– Вы… выпил

– С кем?

Попов поднимет вверх указательный перст:

– О… о… один.

– Ой, ли! – приятель упирает кулаки в бока и с сомнением качает головой. – А мне кажется, что у тебя были дружки! Как их фамилии? Говори!

– Так я ж… Так я ж и го… и говорю… я пи… я пи… я пил один.

– Не верю! – восклицает Козырев, словно принц датский. – Вот и хотел бы – да не верю! Ну, признавайся, с кем ты распивал вино?

Попов поднимает на приятеля очень недобрый взгляд и цедит сквозь зубы:

– Хо-хорош уже, Станиславский…

– А, по-моему, – вступает в диалог подполковник Туманов,– рядовой Станиславский очень правильно ставит вопрос: с кем вы распивали спиртные напитки?

Попов очень внимательно рассматривает свои сапоги. Затем он медленно поворачивается к подполковнику Туманову. Он складывает на груди руки, аки божий херувим, простодушно мигая васильковыми глазами…

– То… то… товарищ за-ам… за-ам… полит… – Попов прикладывает троеперстие ко лбу и осеняет себя крестным знамением. – Вот вам по… погонами своими кля… клянусь: я пи… я пил о… о… один!

Мораль сей басни такова: сам погибай – а товарища выручай!

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Юмор и сатира Thu, 17 May 2018 14:58:08 +0000
Вегетарианец поневоле http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/304-vegetarianets-ponevole http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/304-vegetarianets-ponevole

vegetar

Задумывался ли я раньше о том, что мне придется голодать? Голодать не в лечебных целях, а по-настоящему, да так, что похудею на десять килограмм. Нет, конечно! Я же не в блокадном Ленинграде! Не учел только самой малости – против меня будет развязана война на уничтожение, а на войне, как известно, все средства хороши. Да, на войне как на войне! 

Немного предыстории. Сейчас, с высоты своих пятидесяти четырех лет оглядываюсь назад и оцениваю пройденный путь с позиций сытой и размеренной жизни, раз уж завел об этом речь. 

Много воды утекло! Забавно вспомнить те спокойные времена, когда молодой научный сотрудник, кандидат наук уже, важно прохаживался по бесконечным коридорам инженерно - строительного института от кафедры до столовой и обратно. К слову, кстати! Недавно попробовал нацепить на себя галстук – не получилось! Напрочь забыл уже, как следует завязывать узел. Печально! А, тогда! Кандидат наук, член партии, специалист с заводским опытом – подумать, только! Да, совсем неплохо кормили в институтской столовой, и цены казались приемлемыми. Жаль, что пузо добра не помнит! 

Запомнилось еще, что где-то после года работы, как раз на выходе из столовой, после сытного обеда, в костюмчике, разумеется, я поневоле отметил про себя, что так, пожалуй, можно жить и дальше. Быт наладился, уважение, перспективы, а там и о докторской диссертации подумать можно.

Только вот времена изменились, а вместе с ними поменялись и жизненные приоритеты. То, что вчера казалось незыблемым и значимым, рассыпалось, словно пересохшая глина. Членство в партии обратилось ни во что, усилия оказались затрачены впустую. Партийный билет, служивший ключом к отпиранию дверей на служебной лестнице, превратился в ненужную картонную книжицу, пылящуюся на полке.

Началась другая жизнь. Поначалу показалось очень даже весело, но быстро стало понятно, что веселье это не для всех. Веселился тот, кто понимал, что делал.

Уйдя из института, я с головой окунулся в новую жизнь. И, закрутило, завертело доброго молодца. Из города Сочи я возвращался с деньгами – не мог их там потратить полностью! Что было, то было! Костюмчик, правда, пришлось снять. Окружение стало другое. Что там Сочи! На шальные деньги я от души покуролесил в Венгрии, обедал исключительно в ресторанах, за поклон в пояс кидал на чай немало. Сытое выдалось время, но я понимал, что подобное веселье может прерваться в любую минуту. Так оно и вышло. Всему приходит конец. Одиннадцать лет назад для меня закончилась сытая жизнь. Как раз тогда я и занялся писательством. Скуден стал рацион. Жизнь становилась все труднее, приходилось довольствоваться случайными заработками.

Хорошо, что успел освоить венгерский язык. Переводы да репетиторство позволяли сводить концы с концами. Но! Удары судьбы посыпались, как из рога изобилия. Тяжелая болезнь отца, дележ квартиры…. Квартиру удалось отстоять, но не без потерь! Былые накопления растаяли, как дым, и я остался без единой копейки в кармане. 

Делать нечего – пришлось сдать в аренду комнату. Поселились у меня две подруги. Девушки как девушки, но по большей части я смотрел на них недоуменным взглядом – а что делают здесь эти красавицы после того, как передали мне деньги? Ах, да! – нехотя, напоминал я себе. Они же еще должны пожить у меня немного. Придется потерпеть.

А тут еще жена решила проверить на прочность, и отправила ко мне нашу дочь. Квартиры находились рядом, но проживали мы отдельно. Поживи теперь у папы! Можно ли в чем-то упрекнуть любимую когда-то женщину? Я ведь, водил ее за собой по диким горам Кавказа, по ущельям, кишащими змеями. Она шла по скользким камням, не возражала. Наверное, терпение ее закончилось. На меня легла двойная ответственность.

Порядком надоевшие красавицы наконец-то съехали, и радость от этого была безграничной, но преждевременной. Другого источника дохода на тот момент не нашлось. Печально! Расслабившись, я протянул с поиском новых жильцов, привередничал все, нос воротил – эта не подойдет, эту не хочу…. Быстро иссякли скудные запасы продовольствия. Судорожные поиски новых жильцов не принесли результата. Политическая обстановка изменилась. Санкции, боевые действия…. И учеников новых найти оказалось непросто. Предложения на рынке вполне удовлетворяли небольшой спрос. 

Тогда, шатаясь от голода, я вспоминал времена былого веселья. Венгрия! Как бы то ни было, но она навсегда останется в памяти. Покатался по ней немало! Конечно, я допустил много ошибок. Имел возможность купить квартиру на юге, и даже собирался прицениться в Венгрии. Да не сложилось! Расшвырял деньги направо и налево. Вот оно и аукнулось! 

Бродя по улицам, я посматривал на дорогу – не валяются ли купюры под ногами? Изредка ко мне обращались прохожие мужчины – не найдется ли немного мелочи? Идите с богом! – советовал я им. Почему они обращались? Стать, наверное, сохранилась. Но вскоре от нее не осталось и следа. 

С усмешкой вспоминал меню в ресторанах – хороша венгерская кухня! А водка у них такая мягкая, а пиво такое сладкое! Но, воспоминаниями сыт не будешь. Дома меня ждала горсть крупы на завтрак, две картофелины на обед и крупа на ужин. Без сладкого пива и мягкой водки! Каково, после ресторанов! Несладко! 

Хорошо, что с возрастом приходит степенность. В трудные времена припоминались строки из Писания, - “…у вас же на голове и волосы все сочтены…” Помнят и обо мне значит. Еще бы! Мы ведь, дороже малых птиц. Тех самых, что продавались за два ассария…

Устроиться на работу? Да не брали меня нигде, шарахались, как черт от ладана. Надо сказать, что это вызывало во мне лишь приступ веселья. Проходил уже, не страшно! Быть писателем – это, конечно, не работа. Так, баловство одно. Однако голь на выдумки хитра. Нашлись и дополнительные источники дохода. 

Хорошо выручала продажа ненужных мне книг. Большая дома была библиотека! Почему книги стали не нужны? Открою небольшой секрет. Книг на русском языке я уже давно не читаю, так, классиков только, и то изредка. Зато тексты на венгерском языке, а теперь и на английском, я изучал охотно. Авось, пригодится!

Так вот, книги стопками я носил к знакомой торговке на книжном развале. За все сто рублей! – безапелляционно объявляла полная молодая женщина, укутанная в теплые одежды. - Сто так сто! Это же четыре килограмма картошки! В мундире! В самые трудные времена я держался на картошке, купленной на деньги от продажи книг. Хорошо еще, что жена дочь подкармливала.

Исхудал, зато приобрел бесценный опыт и охотно делюсь рецептами похудения с красавицами. Все очень просто. Берется горсть крупы на завтрак, две картофелины идут на обед, и остается горсть крупы на ужин. Картофель можно заменить бананами, а рисовую крупу гречневой или пшеном. Запивается все мелким чаем, без сахара. По вкусу так себе, зато стройная фигура гарантирована. В течение месяца. Проверено на собственном опыте.

Терпение и труд все перетрут! Нашлась и подходящая жиличка – тихая девушка с Урала. Появились и ученики. Жить стало лучше, жить стало веселее! – не моя фраза, но к месту, подходит. Продержался! 

Что помогло выстоять в такой непростой период? Вера в правоту своего дела! Не только по мне наносятся удары, в ответ огрызаюсь и я сам, и хорошо понимаю силу печатного слова. И хотя за время вынужденного голодания тело мое ослабло, зато дух окреп. В очередной раз удалось выстоять, а значит, пока остался непобежденным.

Итак! Завершился очередной трудный период в жизни героя, но надо понимать, что это не последнее испытание в жизни. Огонь и воду мне удалось пройти, но уже звучат медные трубы, и звук их становится все громче. Ну-ну! Пока же моя поступь тверда, а цели кажутся ясными, хотя и такими далекими! 

И что? Только ли иллюзорные надежды на светлое будущее придают мне силы? А как же обстоит дело с реальными перспективами? Появились и перспективы. Забавно наблюдать в интернете за тем, как выпущенные в Америке книги поступают на склады Гонконга, Австралии и Новой Зеландии. Да и не только туда, в другие страны тоже. Волшебник Амазон постарался. Теперь дело за малым. Осталось только дождаться, когда причитающийся гонорар дойдет до моего кармана. Вот, весело станет! Ну, а пока…

Пока же ценой неимоверных усилий мне удалось удержать штурвал в руках и вывести свой самолет из пике, куда он свалился со страшным ревом. Руки дрожали от напряжения, боль разлилась по всему телу, голова была словно сдавлена обручем, однако столкновения с землей удалось избежать. Покачивая крыльями, можно продолжать полет.

Приходилось держаться одному, но вот, наконец, подошли подкрепления, и теперь моя душа ликует и поет на мотив песни любимого английского ансамбля – подкрепления, подкрепления! 

В непрерывной борьбе за существование наступила небольшая пауза, и я с удивлением оглядываюсь вокруг. Как многое изменилось за последнее время! Ничего. Зато теперь можно перевести дух, зализать старые раны, создать небольшой запас прочности. Я начинаю потихоньку отъедаться и отсыпаться. Тороплюсь. Я знаю, передышка будет недолгой. Но может быть, рывком мне удастся взять очередную высоту, и тогда двигаться дальше станет немного легче. И, не исключено, что, как пел Володя Высоцкий, я смогу увидеть смерть врага еще при этой жизни. Все может быть. Впереди ждут очередные испытания, но пока, же я иду по улице, и напеваю про себя знакомый мотив – подкрепления, подкрепления, сперва левый фланг, затем правый…. 

3 марта 2015 года    

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Никита Николаенко) Рассказы Wed, 16 May 2018 18:01:05 +0000
Письмо брату http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/303-pismo-bratu http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/303-pismo-bratu

hristos

Автор этого письма живет в Херсоне. Он никогда не был сторонником майдана и не скакал на нем с кастрюлею на голове. Это – его ответ на все те гадости, которые пишут о нем, и других жителях Украины в социальных сетях некоторые особо ретивые поборники русского мира в  России.

Прочел я вчера, братуха

Что пишешь ты обо мне.

Мол, грязная я потаскуха.

Так ты написал на стене.

 

Скачу я, де, на майдане,

С кастрюлею на голове

В какой-то дурацкой бандане

И свастикой на рукаве.

 

Кричу, что в Европу желаю,

Хочу кружевные трусы.

На всех, словно клинтонша лаю,

Раскрасив, под прапор, усы.

 

Что туп я, мол, непроходимо –

Упрек ты бросаешь такой,

И мне, дескать, необходимо

Отрезать мой орган мужской,

 

Чтоб больше уроды такие

На свет не являлись уже,

И шлешь словеса кой-какие

В винительном все падеже!

 

Я, мол, за печеньки продался,

И горстку чужих леденцов,

И всем, словно шлюха, отдался,

И плюнул в могилы отцов,

 

Ни совести нет, и не чести

У быдла такого, как я.

Погряз я в содомском бесчестье –

Распутная хохлосвинья!

 

И просишь у Бога ты кары

На голову, братик, мою!

Пусть глады, болезни, пожары

Низвергнут в ад душу мою!

 

А ты, де, на телеэкране

На все это будешь глядеть,

В уюте, на мягком диване –

Попкорн свой жевать да балдеть.

 

Суров ты, однако, брательник.

Что слово твое – острый нож.

А крестик-то,  мамочкин тельник,

Не ставишь уже ты ни в грош?

 

Вот кроешь меня на все корки –

Такой из себя весь святой!

А в моей бедной подкорке

Мольба: «Осади, брат, постой!

 

И без того уже тошно.

И жизнь мне, браток, не мила.

Да что же ты, словно нарочно,

Вот так закусил удила?»

 

Ну,   да!  я – кастрюлеголовый,

Пропащий, презренный,  дурной,

Чудовище, змий трехголовый,

Оплеванный всеми, чумной,

 

Живу тут в майданном угаре,

Иль будто бы в призрачном сне.

Везде я, братишка, в прогаре.

И нет нигде выхода мне.

 

Но я не ропщу, я-то знаю,

За что я вериги влачу.

И как слезы лью, как стенаю,

Какие слова лепечу –

 

О том только Богу известно,

Да нашей царевне святой.

Ах, брат, как в душе моей тесно!

Вокруг мрак, зловонье, отстой,

 

И мерзость царит запустенья,

И корчится в скорбях страна,

И гнусные тут похотенья,

Ликуя, творит сатана.

 

И нет ни луча, ни просвета

В глухой беспросветной ночи.

Лишь ухают в темени где-то

О новых "здобутках" сычи.

 

И в этом готов я Содоме

На крышу взойти – и скакнуть.

А ты, в этом  нашем дурдоме,

Меня норовишь и лягнуть!

 

Ну, немец, иль американец…

От них-то  какая любовь?

Но ты-то, но ты-то… засранец!

Ведь ты же  – родная мне кровь!

 

Забыл что ль, как в школу ходили

Мы вместе в одной стране?

Как вместе «козу мы водили»

С девчоночками при луне?

 

Но верю я, Бог не оставит,

Христос – он своих не сдает.

И Он просветит, и направит,

И кол в грудь нечистым вобьет.  

 

А, впрочем, на этом кончаю.

Не кашляй, братуха мой, будь.

Хотел приписать: мол, скучаю…

Но… плюнь... разотри и забудь.

22 ноября 2016г.
 
]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Лирика Tue, 15 May 2018 13:28:38 +0000
Едем, едем… Кто-то кружит. http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/poeziya/s-muzoj-na-brudershaft/item/302-edem-edem-kto-to-kruzhit http://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/poeziya/s-muzoj-na-brudershaft/item/302-edem-edem-kto-to-kruzhit

vojna

Едем, едем… Кто-то кружит.

Кто – петляет по спирали.

И следит – не сесть бы в лужу,

Чтобы вдруг не обогнали.

А дорога-то щербата.

Проезжаем чьи-то даты,

Чьи-то хаты, казематы…

В небе скачет конь крылатый.

А дорога – не цветами,

Вся усыпана камнями,

Изборождена следами,

И пропитана веками, и годами,

и часами…

И слезами вся дорога,

Как святой водой умыта.

Скользко. Смотрят все под ноги.

Сеют звезды через сито.

В спешке звёзд не замечают.

Звезды падают на землю.

А дорога мчится дальше.

А из звёзд растут деревья


*   *   *

Постоянно ищу ответы.

А в ответ слышу лишь приветы.

А в ответ слышу лишь вопросы,

Они горькие, словно слёзы.

 

Даже воздух, сладчайший в мае,

Шелестит: «Ничто не знаю».

Я боюсь за тебя, Украина.

Я боюсь за тебя и за сына.

 

Бывшим…

Не замечать, не мучиться вопросами,

Не повторять – «страна, вина, война»,

А говорить на «чёрное» - «белёсое»,

Выглядывая тихо из окна.

 

Не выделяться даже в грязном месиве,

Быть с краю – не на взлётной полосе,

Оправдывать любое мракобесие.

И быть, как все, как все, как все.

 

*  *  *
Путь от девятого мая

к двадцать второму июня.

Радость Победы сменяет

ужас начала войны.

Кажется, всё понимаю.

Кончена песня, и струны

Рвутся, как будто снаряды.

Вот они снова слышны –

Выстрелы, крики невинных,

лай полицайских овчарок,

Господи! Память не хочет

заново всё вспоминать.

Это не гром. Это «Грады».

Новый нежданный «подарок».

Горечью полнится память,

как грозовая тетрадь.

Кто-то листает и плачет.

Все пораженья-победы

Кляксами крови залиты,

а не зелёным вином.

Память разбитых окраин

тихо крадётся по следу

Тёмной, непраздничной ночи,

той, что сменяется днём…

 

*   *   *
Где-то на окраине тревог,

Где живут бегущие по кругу,

Вечность перепутала порог,

И в глаза взглянули мы друг другу.

 

Черствые сухарики мечты

Подарила, обернувшись ветром

В мареве тревожной маеты,

Где окраина так схожа с центром.

 

*   *   *
Убивали, стреляли,

пытали и вешали

Лишь за то, что –  не свой,

лишь за то, что – чужой.

И плевалась патронами

ненависть бешено

В час, когда состраданье

вели на убой.

 

В муках корчилась совесть,

рыдало отчаянье.

Справедливость терпела

удары под дых…

Как сквозь годы, сквозь смерть

прорастало раскаянье.

Только ненависть снова

живей всех живых


*  *  *
Плотная парадная колонна –

Вдох и выдох – лишь на «раз и два».

Мысли и поступки – все синхронны,

Словно улетевшие слова.

 

Марширует целая эпоха,

Не скорбя, рыдая и трубя.

Падая на половине вдоха,

Отвечая каждый за себя…


*  *  *
Земля со множеством
                        пулевых ранений
Не сходит с орбиты,
                         хоть ей очень больно,
Но слёз дождя
                        удержать не в силах,
И смыть не может
                           кровавый закат.

А люди думают -
                              жизнь будет вечной,
Бесстыжей, как будто
                               выстрел контрольный.
И, вроде бы, не стреляют.
                              А пули – летят и летят…   


*  *  *
Не геройские, и не могучие –

Выживают самые живучие.

 

Не отчаянные, и не смелые –

Побеждают самые умелые,

 

Те, кто в мелочах находят главное,

Их потом и называют «славные».

 

Не кураж, не молодецкий блеск в очах –

Главный смысл победы – в мелочах.


*  *  *
Понимаешь, какие дела –

Пахнут кровью чужие пророчества.

Хочет светлой прикинуться мгла,

А вот свету быть мглою не хочется.

 

Понимаешь, забытые сны,

Возвращаясь, не ведают промаха.

Мгла становится тенью войны,

И витает над ней запах пороха.


*  *  *
Ты говоришь: «Откуда столько света?»

Но вишни, вишни, люстрами горят,

В магнолии цветущие одета,

Примерила светящийся наряд

 

Весна, которой старость не подруга.

И вдруг сквозь годы замечаешь ты,

Как белый свет, раскрасив тень испуга,

Струится  сквозь разбитые мечты…

 

*   *   *
Времена упадка Рима далеки, необозримы.

Времена упадка – это проходили мы с тобой.

То ли в школе, то ли дома… Незнакомое знакомо.

Нас учили. Мы умеем продолжать незримый бой.

 

Мы умеем. Днем и ночью. Стал никем. А был рабочий.

Был товарищ, стал – не очень. Если что – готов продать.

А соседи не готовы. Справа дело, слева – слово.

День вчерашний, дым домашний ищут, словно благодать.

 

Слово выстрелить готово. Времена упадка снова.

Времена упадка чести и отчасти всех основ.

Слышу снова, как когда-то: «Аты-баты, брат на брата…»

Кто-то падает. Упадок. Будь готов! Всегда готов!


*   *   *
На моём лётном поле чужие стоят самолёты.

Как взлететь, их минуя, не спутав свои адреса?

Я не знаю пароль, что сказать, если спросят вдруг: «Кто ты?»

Я не знаю пароль, но ведь это моя полоса.

 

Я ищу варианты и крыльями пробую небо.

Я обязан взлететь сквозь преграды, туман и пургу.

Я пытаюсь, пытаюсь. Ведь я – это я, где б я не был.

И взлетаю, мучительно, тяжко. И сквозь «не могу».


*   *   *
И, кажется, будто без вести

пропали надежды. Но вот –

Взлетаем и падаем вместе.

И, кажется, время идёт

 

То быстро, то неторопливо,

Сквозь тиканье вечных минут

Туда, где ушедшие живы,

Где помнят, надеются, ждут…

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Спектор) С музой по жизни Mon, 14 May 2018 18:22:47 +0000