Я держал в руках письмо. Вот что в нем было.

 Высылаю вам эти записки. Многое из того, что вы в них прочтете, относится к разряду явлений, совершенно немыслимых в нашем материальном мире. И, тем не менее, все тут, до последней точки, правда. Смешнее всего, конечно, то (хотя, понятно, ничего смешного тут нет и быть не может) что меня нужно немедля хватать, вязать и тащить в тюрьму, потому что преступление мое ужасно. Но в том-то и беда моя, что ни один суд в мире не признает меня виновным. Нести же в одиночку бремя этого вселенского ужаса я не в силах. И никто, никто, кроме отца нашего небесного, не может помочь мне!

Эту рукопись я отдаю в полное Ваше распоряжение. Вы вольны сделать с ней все, что Вам заблагорассудится – хоть сжечь ее в печке, в претензии я не буду. Если же вы решитесь опубликовать ее в вашем издании (что очень маловероятно), то можете озаглавить так: «Признание сумасшедшего».

Фамилии своей называть не буду, можете поставить какую угодно. Ну, хотя бы Огурцов.

Ниже стояла корявая приписка.

Возможно, скоро я сойду с ума. Возможно,  я покончу счеты с жизнью.  Скорее всего, я вновь совершу что-нибудь гнусное. Я уже ни за что не ручаюсь и ни в чем не уверен.

Я рассыпаюсь на части – можете ли  вы это понять?