Идея создания литературного клуба витала в воздухе.

Разумеется, недостатка в литературных клубах самых различных течений в нашем городе, не было. Но хотелось создать нечто свое, отличное от всего остального. И такой клуб, а вернее «Творческое объединение Вектор», был нами образован.

Днем рождения «Вектора» мы считаем 9 сентября 1998 года, ибо именно в этот солнечный день и произошло его учредительное собрание.

Цели и задачи наш коллектив поставил перед собой обширные – по нашему замыслу, в объединение должны были влиться не только одни лишь литераторы, но и люди иных творческих направлений. Нам хотелось заявить о себе, прежде всего высокой духовностью и светлой направленностью своих произведений. Да и предпосылки к этому были: к этому времени нами уже издавалась литературная газета «В свободный час», в которой сотрудничали художники, фотографы, компьютерные дизайнеры. Под опекой газеты с успехом выступал перед детьми и взрослыми театр кукол «Капелька». Шло живое общение с иными творческими силами нашего города и, прежде всего, с «Литературной гостиной Лады Федоровской». В сложные, непростые времена, когда изящная литература, оказалась на задворках новейшей истории, нам удалось выпустить альманах «Остров» – исключительно на средства его авторов. О творческом и духовном направлении «Вектора» было заявлено мною в небольшом послесловии этого альманах. Хочу привести его здесь целиком.

1. Духовная реальность

1.Миром правит любовь.

Солнце неисчерпаемой божественной любви с лучезарной нежностью сияет на духовном небосклоне.

Для одних лучи этого солнца нестерпимо мучительны, и они бегут от них во тьму. Другие тянутся к свету. Но само по себе солнце светит для всех одинаково.

Без Бога, без этого духовного солнца, средоточия всякой Правды, Света и Любви, была бы немыслима никакая жизнь.

Где быть – в лучах Света, Истины и Любви, в лучах самой жизни, или же во мраке лжи и зла, смерти и тления, решает для себя каждый человек самостоятельно.

 Я держал в руках письмо. Вот что в нем было.

 Высылаю вам эти записки. Многое из того, что вы в них прочтете, относится к разряду явлений, совершенно немыслимых в нашем материальном мире. И, тем не менее, все тут, до последней точки, правда. Смешнее всего, конечно, то (хотя, понятно, ничего смешного тут нет и быть не может) что меня нужно немедля хватать, вязать и тащить в тюрьму, потому что преступление мое ужасно. Но в том-то и беда моя, что ни один суд в мире не признает меня виновным. Нести же в одиночку бремя этого вселенского ужаса я не в силах. И никто, никто, кроме отца нашего небесного, не может помочь мне!

Эту рукопись я отдаю в полное Ваше распоряжение. Вы вольны сделать с ней все, что Вам заблагорассудится – хоть сжечь ее в печке, в претензии я не буду. Если же вы решитесь опубликовать ее в вашем издании (что очень маловероятно), то можете озаглавить так: «Признание сумасшедшего».

Фамилии своей называть не буду, можете поставить какую угодно. Ну, хотя бы Огурцов.

Ниже стояла корявая приписка.

Возможно, скоро я сойду с ума. Возможно,  я покончу счеты с жизнью.  Скорее всего, я вновь совершу что-нибудь гнусное. Я уже ни за что не ручаюсь и ни в чем не уверен.

Я рассыпаюсь на части – можете ли  вы это понять?

Косые лучи вечернего солнца вливались в окна одной из квартир, освещая мирную картину. Стройная молодая женщина сидела на диване и читала детям книгу. Доброе, усталое лицо Насти – ибо так звали нашу героиню – светилось любовью и лаской. Ее дети, Гриша и Катенька, взобрались на диван и, прижавшись к матери, с интересом слушали сказку. Пятилетний Гриша в волнении сосал палец. Заметив это, Настя прикрикнула на сына:

– Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, прекрасно видя, что этот окрик нужен маме лишь затем, чтобы играть перед ним свою роль взрослой (а на самом деле она – самая лучшая, самая добрая и нежная мама на всем свете) как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! – строго сказала Настя. – Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Вадик сидел на бревне, в тени высокой акации. Перед ним, в зарослях камыша, чернела протока, покрытая зеленой ряской и тиной. За его спиной, из-за куста малины, настороженно выглядывала Анна Ивановна.

– Ну, шо ты там сидишь? – бодрым голоском сказала она, делая робкий шаг к сыну,– Пишлы вжэ исты... Я ж таку добру уху зварыла!

Вадик промолчал.

– Та вставай!

– Не трожьте меня! – закричал сын, нервно вскакивая с бревна.

Он взмахнул руками, как птица крыльями и бросился в сторону плавней.

Дождь не переставал. Он шел и шел – мелкий, противный осенний дождь. А они все стояли и спорили.

– Не могу я, понимаете, не могу-у! – отказывался Михаил – Мне Тамара Игнатьевна совсем другое задание дала!

Но мастер не отставал:

– Какое задание?

– Дру-го-е,– четко, по слогам, пояснил Михаил.

В руке моей меч.
Я твой воин.
Мой дух – будь спокоен.
Я вышел на сечь.

Врагов – злая рать.
Святись, мое сердце.
Учись побеждать.

Неужели для того только, чтобы понять нечто в этом мире, нам непременно нужно увидеть изрезанное тельце невинного ребенка на железнодорожном полотне? Да и поймем ли мы  что-либо даже и по­с­­ле того, как нас по­стиг­нет такое страшное горе?

– Ну вот, бухал он, бухал – вдруг видит, дева оклемалась. Она глядит, за столом сидит какой-то незнакомый мужик и глушит водяру. А, видимо, мужик – это было как раз то, чего ей на тот момент не хватало. Она – к нему. Не, ты анализируешь позицию? Ночь… Ты сидишь в чужом номере, уже изрядно поддатый, вдали от родимой жены и любимой тещи, и вдруг к тебе в объятия лезет молодая красивая бабенция… Причем, уже раздетая… Ну, как бы отыграл в такой позиции? Ну, конечно! Ведь ты же нормальный шахматист! А этот прибацанный дебил Егоров…  Этот недоделанный шашист… Да! Он продолжает бухать! Не, ты прикидываешь, каким это надо быть остолопом?

А что, если бы она стала теперь совсем другой – ласковой, заботливой, нежной? Что, если бы она, гордяч­ка, на коленях поползла бы за ним, только бы он простил, только бы они снова были вместе?

...Как медленно, медленно тянется время! Как тяжело, как тоскливо на сердце!

Где ты, мое прибежище, моя тихая светлая гавань, мой близкий, любимый человек?

Приди, приди к своей глупой, взбалмошной жене! Прости ее, будь милосерд, увидь, как она несчастна, сжалься, сжалься!

Боже, какие глупые мысли лезут в голову в черной ночи!

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге... А как же! Конечно, думаю... Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и думал.

Но уже веяли в сердце короля иные звуки. Волны неисчерпаемой любви, нежности и света пробивались из каких-то непостижимых горних миров. И испытанное в жестоких сечах сердце короля сжалось с такой нежностью, с такой щемящей тоской, для выражения которых не найти слов на человеческом языке...

Жил в одном селе рыбак по имени Сан Саныч и была у него жена Клавдия. Как-то раз Клавдия ему и говорит:

– Сходил бы ты, муженек, на рыбалочку. Уж больно мне карасей в сметане захотелось.

– …Я раздвинул кусты папоротника и увидел поляну, залитую лунным светом. На поляне стояла бревенчатая хижина лесника. Где-то рядом пронзительно ухнул филин... Я уже хотел, было выйти из своего укрытия, как вдруг послышался хруст ломаемых веток, и на поляну вышло пятеро человек…

Все шестеро были в серебристых комбинезонах! Один из них, похоже, был горбун. Группа остановилась неподалеку от озера и стала о чем-то тихо совещаться. Но вот главарь негромко отдал какое-то распоряжение, и все принялись раздеваться.

Волк с оранжевым хвостом: 

Эти лапы, что не крали!

Эти губы, что не лгали!

Вот они, перед тобой.

Милый мой! Родимый мой!

Я ведь волк моральный, честный.

Я ж не прохиндей безвестный.

Я по совести живу.

Я не перейду межу,

За которой ложь и зрада.

Ну, а коли будет надо,

Научу я всех, как жить,

Как свой лес родной любить!

Ведь кругом одни падлюки,

Воры, зрадники и суки.

Попытка ухватить своими никчемными словами то, что за гранью нашего бытия

Что общего между мной, Достоевским и Львом Николаевичем Толстым? Что нас объединяет? И в чем наше различие? Думал об этом весь вечер, и вот к каким выводам пришел...

Кен вылез из машины. Он захлопнул дверцу, и она мягко чавкнула за ним в вечерней тишине. Водитель тронул с места, и машина поехала по дороге. Кен остался стоять у обочины, со стареньким желтым портфелем в руке.

Мальчик всхлипнул, но не заплакал, а заскулил, как щенок. И этот жалобный звук как-то сам собой сложился в слова: «Мамочка! Мама!» И тогда в комнату вошла мама и спросила: «что с тобой, сыночек?

– Мам, я не хочу умирать!

– Стой! Стой! – закричал Белинский вдогонку финансисту и, вскочив с дивана, поймал его за руку у двери. – Напи­сал бы ты, написал бы роман в три раза толще, чем «Война и мир» Льва Толстого! И понаоткры­вал бы всяких там разных законов больше, чем Эйнштейн и  Ньютон!