Позвольте, господа, я расскажу вам, как мы женили моего брата – фамилия у него, разумеется, та же, что и у меня, зато имен у него… В этом месте вынужден просить вас, чтобы вы набрались терпения. Имен у него где-то на полдюжины больше, чем у меня. У меня их всего семь, кажется. Когда моему отцу понадобилось подать какие-то документы в префектуру (тогда у нас были префектуры), он позвонил мне в Киев и спросил: «Конго, у тебя какое имя в паспорте записано? По буквам, Бобо… Не спеши, Кокуна… Повтори, Гуду… Еще раз, Цин-Цин».
Вы поняли?
Дело, видите ли, в том, что мы, мегрелы, заражены каким-то артистическим, то есть в высшей степени легкомысленным отношением к имени человека. Скажем, записывают мальчика Георгием или Давидом, или Иосэбом, а уже через неделю, глядишь, вокруг малыша летает целая стая новых имен, причем на вполне законных основаниях. Взгляните хотя бы на моих братьев. Себя в пример не ставлю, ибо человек я, прямо скажем, неположительный – денег не скопил, карьеры не сделал, ничего во мне замечательного нет. Совсем другое дело мои братья – Антон Иур и Пьер Илиа. Они обнаружили в себе изрядную подвижность и, как это всегда называлось, весьма преуспели. Но я хотел рассказать, как мы женили Илию.
У нас жениться не так легко, как вы думаете. Это в России молодые люди отпихиваются от невест. Понимаете, чего я боюсь? Боюсь, что не буду понят. Вообще понят.
Следовательно, требуется представить брата моего Илию.
По паспорту Илиа – Радамист. Стреляйте меня, однако выяснить, откуда это взялось, я не могу. Не известно даже, кто ходил Илию регистрировать. Это была не мама и определенно это был не папа. Вот вам, значит, первая комиссия: человек записан Радамистом, по всем документам проходит как Радамист, а никто, ни один человек во всем белом свете к нему так не обращается. Когда кассир выдает Илии жалованье, она говорит ему: «Петр Кириллович, распишитесь за получку».
Что-то мне подсказывает, что Радамистом Пьера Илию назвала наша бабушка. Ее зовут Соломиа, ей до ста осталось пяток лет. Каждое утро она выходит на балкон, опираясь на тонкий посох, оглядывает свет, неузнаваемо изменившийся (шутка ли, господа, при императорах родилась, когда крестьяне становому приставу в пояс кланялись) и затем медленно, с достоинством удаляется к себе в комнату.
Илиа – младший, любимец семьи, для него имен не жалели. Для Соломии он Буцхун. Это что-то вроде Скребуна или Поскребыша. Как-то она зашла в свою комнату и услышала шорох под столом. Заглянула – там Илиа скребет ножку стола. Сестра наша Софио (остальные ее имена Гогона, Дудухан, Шой и Цезариа), которая, собственно, Илию нянчила, называла его Коко, потом Чупа (пуп), потом Корнель, наконец, остановилась на Пьере. Брат Антон, который записан Георгием, но отзывается на Антона, Иура, Григола, Тедоре и Федора, перекрестил его в Илию. Родители между собой, так чтобы никто не слышал, называют Илию Болё, что значит последыш, и Вымоленный или Выпрошенный – к некоторым нашим словам трудно подобрать точный иноязычный ключик.
Как-то я подсчитал, что у нас на четверых набирается тридцать шесть имен. Две улицы нашего села Зан, на которых живет вся наша фамилия, все наши двоюродные, троюродные, четвероюродные, эти две улицы еще ничего, половину хотя бы наших имен могут запомнить, но для остальных… Ну и чтобы не морочить себе голову, для остальных улиц мы все – Кирилевичи. Не Кирилловичи, а именно Кирилевичи, от имени Кириле, на которое отзывается наш отец. Кстати, от всех имен отца, которых, как он утверждает, у него было больше десяти, осталось два: Кириле и Эмирь. Эмирем его зовет Соломиа. Настоящее его имя, под которым его записали, потерялось.
Мы с Антоном женились рано: Антону шел двадцать восьмой год, мне двадцать девятый. Илиа, получается, пересидел нас, он как бы нас перегулял, дотянув аж до тридцати двух лет.
Стало быть, мы отправили Илию в Зан, через месяц в Зан поехал Антон, вся наша фамилия занялась устройством судьбы Илии. Каждый день к нам приходили наши близкие и дальние родственники и докладывали: в таком-то селе, говорят, живут две приличные невесты, в таком-то – три невесты, советуем глянуть на дочку такого-то, а через месяц приезжает на каникулы дочка такого-то. И Пьер и Антон ездили. Поначалу Пьер смущался, он чувствовал себя, ей Богу, в веке так в девятнадцатом. Прямо беда какая-то. За пятьдесят верст, Бог знает куда, в поселение, названия которого мы никогда раньше не слышали, никогда там не бывали и никогда в будущем уже не побываем, на пороге синих гор живут, как нам сказали, две неплохие невесты. Говорят, хорошенькие, говорят, от порядочных родителей, что очень важно – чтобы родители были порядочные люди. Вот Антон Иур и Пьер Илиа едут туда, сбиваются с пути, поворачивают не там, где надо, на всякий случай осведомляются: «Госпожа, тетенька, матушка, бабушка, отец, дедушка, между нами – невесты в вашем селе имеются? Пойми по-человечески, отец, времени мало, говори прямо». Им отвечали: есть! И предлагали проводить до самого дома. Или говорили: нет, ребята, под ваши стати у нас девушек нет, мы тут бедновато живем. Антон потом рассказывал мне: «А теперь рисуй себе такую картину: стою я, доктор медицинских наук, просвещенное лицо (мною наученный, Иур говорил «просвещенный», а не «просвещённый»), сознательно отдающий предпочтение Аристотелю перед Платоном, и отвечаю колоритному молодому старику: «Отец, нам богатых не надо, нам жена нужна. Жена! На всю жизнь!» «А-а, -- говорил молодой старик, -- ну, тогда, молодые люди, вам стоит взглянуть на Христину Хунцариа, но у нее дикие братья, побить могут». «Ну их на фиг, -- говорил Илиа, -- побить могут, что за страсти?»
Приезжали, словом, просились под сень смоковницы перевести дух, благодарили и уезжали. Антон Иур спрашивал Илию:
-- Ну как?
Пьер не сразу отвечал:
-- Черт его знает. Чего-то не хватает.
-- Чего?
-- Не знаю.
Случалось, девушка вроде как бы подходила ему, всем была хороша – высока и весома в груди, лицо хорошее, с правильным – в нашем смысле – носом, то есть маленьким и не вздернутым, но (Илиа с сомнением двигал левую бровь) ему не нравились ни черные, ни даже темно-карие глаза.
В одной девушке ему не понравился ее голос и то, что она была немного широка в середине фигуры. Антон, осеняя себя крестами, уверял, что никакой полноты не заметил, напротив, на его вкус, она была даже немножко узковата, но Илиа стоял на своем: не спорь, широка, некрасива.
В другой девушке ему не понравилась ее миниатюрность. В пристрастном описании Антона, эта девушка была сущая куколка – какая-то забавно-игрушечная, с любовью вылепленная, и вообрази – мелко-барашковые волосы, совершенно африканские, шариком стоят вокруг головы, они ночью на будут лезть тебе в глаза, очевидный плюс, а красота какая, как они, эти мелко-вьющиеся волосы, идут ее аккуратному личику с выразительными серыми глазами и пухлым носиком.
Что вы думаете? Илюша сказал -- нет.
У Антона закончился отпуск, и его сменил я.
Я приехал в Зан утром.
Перемены меня не порадовали: серого кобеля Бумбераза Восьмого сменил Бумбераз Девятый, рыжий жеребец Бориа (ветер) пал, черного бычка реквизировали ополченцы. Но самое неприятное – старая корова Муся. Муся, знаете ли. Отец говорил, что у него на Мусю рука не поднимется: Муся двадцать три года служила нам, а теперь возьми и забей ее, вы что? Отказались прерывать Мусино житие дядя Порфирий, его сыновья Георгий Лаша и Андриа Иосэб, мои двоюродные дяди Семион, Карчихан, Пимен, Жанполь, Грища, Валер, Павле, Поль, их сыновья Джиджиа, Додо, Кай, Виталь, Цодеб, Малахиа, Бегь, Мосэ, Жорж, Захариа, Карло, Тиберос, Паоло, Леонтий, Акакий, Серго и Сериожа, Бесик и Бесарион, Аполлон, Баграт, Мате (Матфей), Лука, Симон, Германе, Эрасто, Николоз, Хухута Руси, Зенон по прозвищу Ушкурь (яблоко), Ираклий по прозвищу Кенгуру, молчун Трифилий по прозвищу Монхоль, Давид по прозвищу Криса, Эросик Самоубийца и, естественно, семинарист Маркози, а также других фамилий мужчины от Александра Ошбериа (если перевести, то получится сто Бериа) до Сащи Жоржолиа. Все ждали меня. Они все почему-то решили, что у меня достаточно холодное сердце, чтобы зарезать старую нежную Мусю. Мусю, которую я помнил теленком!
И вот ее, эту Мусю они заставили меня… Да. Зачем я согласился?
Теперь Илию в его жениховских поездках сопровождал я, и, признаться, мне это скоро надоело.
Мы побывали в почерневших от времени деревянных домиках, Бог знает как сохранившихся до нашего времени, называемых по-тюркски одами, в финских домиках старообрядцев, теперь занятых беженцами, в особняках из красного кирпича, в белых игрушечных дворцах в приморских селах. Мы встречали простодушных стариков и хитроватых старушек, суровых мужчин… О, один такой тип прямо-таки отпечатался у меня в памяти, а Илиа, когда сел в машину, сказал, что покрылся гусиной кожей, едва этот мужик глянул на него. Мужик был какой-то угрожающе могучий, но не это повергло нас в ужас, а то, как он глядел и как говорил. Представьте, загорелый до черноты небритый мужичина, за всю жизнь не проронивший ни одного ласкового слова, взгляд люто прищуренных глаз под толстыми бровями, представьте себе лицо, в каждой черте которого – притихшая гроза, дерзкая злоба. Нос какой-то совершенно абречий, резко поднимающийся сразу под переносицей, а кончиком пригнутый к губам. И добавьте ко всему этому низкий, туго звучащий голос.
Мы провели переговоры с огромным количеством девушек и молодых женщин, всегда, понимаете ли, готовых устроить судьбу какой-нибудь задержавшейся в девицах соседки, сестры, подруги. В блокноте у меня записаны имена всех, с кем мы встречались, и пересматривая эти столбики, я нахожу в них отчетливые тюркские и персидские следы, пару вмятин индийского кино (нам предлагали взглянуть на одну Зиту, а как-то нам встретился парень по имени Шака), но самым забавным кажется то, как уверенно растет на сем древе французская прививка – все эти Делизы, Даниэли, Коко, Морисы, Бобо, Жоржи, Жанны полагали, что названы природными, в нашей же долине родившимися именами, меж тем как их в свое время посеял феодаливший в Мегрелии Наполеонов племянник, философ и агроном. В католичество он никого не обратил, но имен французских насеял столько, что три из них заползли и в нашу фамилию – Илиа охотно откликается на Пьера, мой дядя записан Жанполем, две мои тети зовутся Коко и Франсуаза.
Я б не стал всего этого рассказывать, если бы из-за этого мы с Илией чуть не порезали друг друга.
Мне показали девушку, в которую сам я влюбился сходу, слету, без надежды сохранить душевный покой, если, конечно, ты человек неженатый и можешь распоряжаться собой, а не как я – погружен в бесстрастный брак по самые брови.
Главное, она отвечала всем требованиям Илии: была замечательно красива и, как мне показалось, воспитана в крестьянском духе, то есть могла вести хозяйство, рожать детей, кориться мужу. «А глаза не черные?» – спрашивал Илиа. Абсолютно не черные, а настолько светлые, что взгляд кажется доверчивым, даже наивным. «А грудь?» – шепотом произнес Илиа. «Как тебе сказать? Выкормит четверых детей и не повиснет». «Подбородок не острый?» Ни в коем случае. «Уши?» Маленькие, приплюснутые к голове. «Профиль?» Благородный.
Мы прыгнули в машину. Проехали верст сорок. Я рассказывал, какая у претендентки походка, как она поворачивает голову, с каким спокойным достоинством, и вдруг Илиа спросил:
-- Как ее зовут, это сокровище?
-- О, у нее замечательное имя, – сказал я. – Ее зовут Жозефина.
-- Останови машину, – мрачно попросил Илиа. – Поворачивай назад, балда стоеросовая.
Я спросил – что случилось? Он сказал – едем домой, ну вас на фиг, брошу все к чертовой матери, у меня сил никаких не осталось, это мука египетская, наказание, иезуитство. Я сказал – это слишком, Пьер, ни один грузин на этой несчастной земле не искал себе жены так долго, так мучительно. Он сказал – что ты мне предлагаешь? Ты предлагаешь мне взять девушку, которую зовут Жозефина? Жо-зе-фи-на! Он стоял возле машины и орал на меня, отвратительно гримасничая: Жо! Зе! Фи! На! Жозефина! Знакомьтесь, мой, так сказать, предмет – Жозефина!? Такие имена надо уничтожать на месте. Приличное имя состоит из одного слога, как у меня – Пьер! Я кричал на него – тебя зовут Радамист, тоже имечко не короткое. Придумаешь для нее новое имя – Бобо или Кики. Он орал на меня – но Радамистом не называется торт, а ты предлагаешь мне взять в жены торт. (Я хочу заметить здесь, что в Мегрелии популярны три торта: «Поль Робсон», «Наполеон» и «Жозефина».) Он орал – Жозефина: слоеное тесто нарезать на полоски, выложить кусочки яблок, смазать маслом и выпекать до золотисто-коричневого цвета, взбить желтки с сахаром до белого цвета, добавить ванилин, крахмал и тонкой струйкой влить кипящее молоко! Ты предлагаешь мне взбитые желтки с сахаром!? Я орал на него – полгода, полгода человек ищет жену… Он орал – все, больше не ищу, кончено, собираю манатки и – назад, идите к черту, женюсь на… у нас в компании армяночка работает, прекрасная девушка, стану первым мегрелом, женатым на армянке. Первым! Я орал на него – а глаза у нее какого цвета, не черного? Я орал на него – женись на русской, будете вместе курить на кухне! Он заорал – убью! И бросился на меня. Я побежал от него. Он швырял в меня камни. Я увертывался. Мы снова стали друг против друга. Я кричал в его сторону – что тебе надо? Он орал – мне надо, чтобы женщину не звали, как пирожное, мне надо, чтобы я полюбил ее. Я кричал – через месяц от любви не останется ни лепесточка, ни воспоминания, одна только мозговая рвота и мысли о смерти. Он кричал – все имеют право на чувство, человек имеет право жениться по любви, я тоже имею право на любовь! Я отвечал – ты влюбишься в Жозефину, ты забудешь, как ее зовут, ты захочешь превратиться в крем для нее, ты захочешь вымазаться этим пирожным с ног до головы. Он снова бросился на меня. Я снова бросился от него. Он ругался на трех языках. Я – на пяти. Он орал – его не интересуют имена Орха (Ольга), Жужуна, Цицино, Эпра, Эжя, Жениа, Мадонна, Мащя (Маша), Шура, Элисо, Миранда и все названия пирожных. Я орал на него – подай список приемлемых имен, чтобы мы не мотались зря по городам и весям, ты сэкономишь нам кучу времени! Он снова крикнул – убью! Схватил меня да горло, да-да, и стал душить меня, старшего брата. Натуральным образом.
Жаль, что Илиа не захотел взглянуть на Жозефину. Я уверен, что он сходу женился б на ней.
Имейте в виду, господа, что все это было до того, как Илиа встретил Ларису. После этого самая комиссия и началась.
Однажды Илиа выпил три стакана вина подряд и сказал, что – все, он нашел, теперь либо под венец, либо в петлю. Мама зажгла свечки, отец подвесил за ногу баранца. Мы не знали, что нас ждет впереди. Если б знали, не радовались бы так.
Я только через неделю увидел ее. Сразу она показалась мне обыкновенной, в сравнении с девушками, которых предлагал Илии я, так просто никакой. Правда, глаза у нее были зеленые, как у Илии, но вот странное дело, она вовсе не соответствовала тому северному типу женщины, к которому, как мне казалось, Илиа расположен, а даже наоборот, была отчаянно, так бы выразиться, восточна. Но любовь дело секретное.
Илиа назавтра же сделал Ларисе предложение и был вежливо отставлен. То есть Лариса не сказала ему определенно нет, она сказала, что она подумает, но она думает, что не примет предложения. Через день он напомнил о себе, и Лариса поморщилась на него: ах, это снова вы? Но я же дала вам понять, что не собираюсь замуж. Потом она говорила, что определенно не хочет замуж, не хочет замуж за Илию, вообще не хочет замуж, вообще замуж ни за кого не пойдет. Потом она говорила, что не знает, что именно не нравится ей в Илии и не нравится ли именно в нем или в любом другом молодом человеке, она не думает об этом, потому что не хочет замуж. Он спрашивал – когда она захочет замуж? Она отвечала, что не знает этого, этого никто не может знать. Он представился ее подругам, перетянул на свою сторону ее двоюродных сестер. Сложились две партии. Одна партия, малочисленная, была на стороне Илии и советовала Ларисе идти за него, вторая партия, многочисленная, не советовала ей идти за Илию. Мы выяснили, почему вторая партия не советует Ларисе идти за Илию. Эта партия была уверена, что Лариса может рассчитывать на молодого человека лучше, чем Илиа: моложе и богаче. Через посредников мы вступили в дискуссию с враждебной партией: ради Бога, – информировали мы эту партию, – вы можете взглянуть вот на этого юношу, сына богатых родителей, он моложе Илии, но взгляните на его руки – он наркоман, загляните ему в душу – что там, представьте себе, что он лишился родительских денег, и что он может сам? А Илиа сам сделал состояние, у него есть главное – голова. Враждебная партия через посредников отвечала нам, что мир клином на Илии не стал, Лариса молода и может подождать. Мы отвечали – ну, конечно, мир клином не стал, и такая девушка, как Лариса, не останется без мужа, но согласитесь и вы, что такая семья, как наша, тоже не останется без невесты: благородные родители, два доктора наук – Антон Иур и Софио. Это долгая тонкая мегрельская дискуссия, она иногда достигала опасной остроты. Ну, скажем, кто-то из враждебной партии, какая-то не очень умная женщина, как нам передали, выразилась в том духе, что лично она всегда презирала деревенских. Тут папа потребовал слово в слово передать его ответ этой женщине. Он потребовал передать, что соберет своих детей, посадит напротив ее собственных детей, и пусть они погорят о… Папа глянул в мою сторону и спросил: «О чем?» Я ответил, закрывая книгу, которую читал: «А-а, вопрос неожиданный, я сейчас обдумываю, как сочетаются, а-а, природоведение и история этноса, а если точнее и, так сказать, применительно к нашей ситуации, то, мне кажется, что этнический стереотип поведения…» «Это потом, потом», – перебил меня папа. Ответ получался острый, но папа стоял на своем. Перед нами извинились и (это был удар) попросили снять осаду с Ларисы, она приняла твердое решение отказать Илии, а вся эта возня, затеянная нами, может создать впечатление, что между нами идут серьезные переговоры, и отвести от Ларисы других женихов или жениха, нас уже это не касается. Наши сторонники советовали нам на время ослабить хватку, пусть-де пройдет месяц и пусть Лариса убедится в том, что партии лучше Илии для нее не существует. Илиа сказал: «Черта с два, я отгрызу голову каждому, кто посмеет к ней подойти». Мы пытались влиять на Ларису через посторонних лиц – ну, скажем, встречает Лариса давнюю знакомицу и та, чуть не приседая от удовольствия, говорит ей: «Я слышала, к тебе сватается Илиа – как тебе повезло!» Гадалке, к которой ходила мама Ларисы и которая сказала ей, что видит в кофейной гуще мальчика с зелеными глазами, папа подарил тысячу рублей и жирного гуся. Нам другая гадалка сказала, что видит девушку в белом халате, а Лариса как раз закончила медицинский техникум.
Все выше сказанное лишь малая часть изнурительной кампании, нами, в конце концов, выигранной. В ней случались моменты, когда на пороге отчаяния Илиа жаловался мне: «Какая-то соплячка с какой-то дикой фамилией Чачава всю душу из меня вымотала. Я ей устрою сладкую жизнь, когда она все-таки станет моей женой». «La femme fatale, получается», -- говорил я. «Какая к лешим fatale? Просто дура!» Случались моменты, когда хотелось заложить бомбу под Зугдиди и взорвать его к чертовой матери вместе с Ларисой и всем ее сумасшедшим родом.
Продолжалось это долго. Илиа совершенно вымотался. Когда казалось, что все доводы исчерпаны, все карты выложены на стол и сил никаких не осталось, что-то в Илии пробивалось, развертывалось и гнало его в Зугдиди и он снова приходил к Ларисе и напоминал о своем предложении.
Однажды она сказала: «Я согласна», и Пьер, как мне он потом рассказывал, почувствовал усталость. Отец перекрестился, впервые в жизни. Мама всхлипнула в фартук. Соломиа вспомнила, что выходила замуж босая, а первой обуви дождалась, когда родила второго сына, – старший брат нашего деда, Гедеон, которому было двадцать и он уже был отцом троих детей, посадил ее на коня и привез домой. На въезде в Зан она увидела мальчика лет тринадцати, тоже босого. Глянув на Соломию, мальчик сказал: «Я не буду жить с этой крысой».
У нас все было не так.
У нас жених был на девятнадцать лет старше нашего деда. Невеста была в итальянских туфлях. Привезли Ларису в английском авто. Соломии в первый вечер в доме мужа дали кусок кукурузной лепешки. А мы забили быка. И вообще съели десять поросят, пятьдесят петухов, пятнадцать индеек, выпили восемьсот литров вина.
Мир продвинулся далеко вперед, это очевидно.
Но не это сверлит мне мозг, а вот что.
Лариса и Пьер родили мальчика, я уговорил их назвать его Мироном. И вот когда Лариса рожала девочку, а мы – я, Пьер Илиа, Мирон и Антон Иур – сидели в вестибюле родильного дома, толстый Пьер (он растолстел) скромно вздохнул и сказал, чуть толкнув меня плечом, что (ты только не удивляйся, я сам не знаю, почему я так решил), сказал (вот забрело в голову, забрело уверенно, так бывает, когда в голову приходит очень правильная мысль), сказал, что (ты, конечно, не поверишь и вообще рассердишься на меня), сказал, что назовет дочку Жозефиной.
Вот так вот.
Мне следовало схватить его за горло и сдавить так, чтобы у него зенки на лоб полезли.