Якутск. Октябрь 1916 года. Я иду по Большой улице. Вышел из дому, потому что стало скучно. Темнеет быстро - и читать уже невмоготу. Я иду, холодный ветер как будто впивается в мою кожу через пальто. Голод. Хочется есть. Очень сильно. Холод изнутри встречается с холодом внешним – и результат: растет жажда приключений.
Господин Иванов обещал дать денег к сентябрю. Но уже октябрь. Сторожить его дом бесплатно не буду. Уже красные точки в глазах – могу съесть хоть землю.
Время трудное. Я все понимаю. Война. С немцами, австрийцами. Может, родной город господина Иванова оккупировали, а его самого и его семью убили немцы. А я тут умираю от голода – и, возможно, не будет никаких денег вообще.
Я иду по Большой улице. Тоска. Где-то там, за тысячи километров, сражаются армии, убивает друг друга. Я вижу кровь. Идет мировая война. Вижу, как разрывает в клочья русских и немецких солдат. На меня опять нападает приступ видения. Иногда я могу узреть будущее или то, что происходит за тысячи километров от меня... – все от сильнейшей хандры. Эта способность «видеть» передалась мне от отца, жившего в Румынии, но мечтавшего о России… Неужели его привлекал этот забытый богом клочок земли?! Где, выходя на улицу, видишь только серую тоску, а единственным развлечением остаются книги…
Передо мной останавливается мужчина в тулупе, потирает руки, испачканные в навозе и просит у меня хлеба…У него улыбка такая с хитрецой, какая бывает у всех отчаявшихся людей. Мне становится веселее, а за его спиной я вдруг вижу памятник, я слышу слово «вождь». Я вижу, как вождя низвергают. Может, не его самого, а его идеи… Но памятник все равно стоит, даже через двести и триста лет. Мне становится приятно. Я забываю о голоде. Становится теплее. Вижу, как проплывают мимо какие-то аппараты, они проносятся быстрее, чем бегущие лошади. В окне одного из аппаратов вижу мужчину-якута во фраке и русскую женщину в белом. Мужчина высовывается из окна, аппарат издает пронзительный звук, а мужчина на непонятном языке кричит: «Драйв». Дружба народов и непонятное слово «драйв»… Потом я ничего не вижу, мысли исчезают так же быстро, как снег, нечаянно выпавший в июне…
Я уже не чувствую голода. Мужчина в тулупе лежит на земле. Я пью его кровь… Я больше не могу думать, я не могу больше держать в себе то, от чего предостерегал отец. Я не устоял перед своим кровавым инстинктом Может, мой отец хотел подавить эту жажду крови здешними суровыми условиями жизни?! У него это хорошо получалось… А меня окружают люди, полиция, хватают за руки. На меня смотрит сосед-поляк и пронзительно что-то кричит со свойственным ему шипящим акцентом, но мне уже все равно. Кровь для нас сильнее, чем водка для пьяницы…
Я сидел в тюрьме до 1918 года, пока не началась гражданская война, и анархия не взяла верх над всем и всеми. В один из зимних месяцев какие-то пьяные люди в грязных одеждах вытащили меня из тюрьмы, связали, бросили на заснеженную землю и расстреливали из ружей, приговаривая: «Гори в аду, убийца рабочего класса!» Они не знали, что мы бессмертны. Меня закопали около какого-то сарая, где сейчас находится городской военкомат…
Я видел все. Смену власти, гражданскую войну. Я видел ваше технологическое развитие, я вижу, как вы будете развиваться дальше… Меняется строй, меняется власть, меняются аппараты, которыми вы пользуетесь. Но внутри вы те же самые, думающие только о своей выгоде, слабые и незащищенные ни перед чем. Вы могли бы быть сильнее, если бы больше думали о других…
До 1916 года я не знал, кто я. Отец много рассказывал о том, что из себя представляет наш род. Я не верил в россказни отца, если не сказать, что считал его истории в определенном роде сумасшествием, чему явилось, как я тогда полагал, лютые якутские морозы. Я считал себя обычным человеком. Но в тот октябрьский день 16 года мои теоретические знания о нас подтвердились несдерживаемым инстинктом жажды, жажды крови…
А теперь я подстраиваюсь под вас. Все так же гуляю по Большой улице, которую вы называете сейчас проспектом Ленина, высматриваю своих жертв. Они непримечательны – бомжи, опустившиеся и просто одинокие люди… Они заметны вашему взгляду только на доли секунд, когда вы идете по улице. Не увидев их завтра в том месте, где вы их привыкли видеть, вас не будут грызть сомнения или угрызения совести. Вы просто пойдете дальше.
Я выполняю за вас грязную работу – очищаю общество, чтобы ваши глаза реже опускались при виде так называемых иных людей. Я создаю удобство для вашей совести. Мне не жалко этих отбросов. Мне жалко вас всех, потому что, если завтра вы попадете в такую ситуацию, в какую попали они, вас никто не услышит – ваше исчезновение станет, как исчезновение копейки из кошелька миллиардера…
Скорее всего, кровь депутатов Гордумы вкуснее, но высовываться мне ни к чему. Осторожность превыше всего. Я заключил с вами негласный договор: я очищаю вас от мусора, а вы меня не замечаете…
Я гуляю по Старому городу. Ночь. Август. Полная Луна. Время, когда стоит нам подумать о Вечном, а вам гулять со своими половинками по тихим улочкам Старого города. Я всматриваюсь в ваши лица, немного завидую вашей бренности. Мне выпала другая доля – быть единственным якутским вампиром.
Сейчас я взял передышку. Полная Луна навевает мысли о Космосе и Законах Бытия, а не о новой Крови, как вы привыкли думать о вампирах. Полная Луна помогает мне писать музыку и стихи.
Все же, как хорошо, что вы считаете нас легендой. Так легче сосуществовать… А когда вы меня случайно увидите тихо сидящим на скамейке в маленьком скверике или в иной части города, всматривающимся в холодную Луну, то не бойтесь. В этот момент я – в Вечности. А так: просто станьте лучше друг для друга – и я останусь без работы. Я здесь, пока ваш мир несовершенен, а потом меня заберет Вечность – навсегда.