Почему я так отчетливо вижу облик этих собак, лица тех людей? Наши мимолетные встречи уже давно погребены под грудой других знакомств, дел и событий, а я в деталях вспоминаю слова, выражение глаз, звуки и ощущения давно минувших дней. Словно всё было со мной только вчера, словно всё навсегда вплелось, вписалось в мою жизнь не только официозной строчкой в трудовой книжке, но какими-то другими прочными и не-объяснимыми составляющими.
Пытаясь теперь сообразить, с чего же все началось, я вспоминаю обстоятельства, при ко-торых одна совсем небогатая семья после многолетнего игнорирования всякого рода прес-сы вдруг решила облагородить свой проржавевший почтовый ящик ежедневными печат-ными изданиями. Эта мысль, оказывается, пришла к главе семьи после того, как он слу-чайно прослушал, стоя на перекрестке с соседом, мою агитационную речь в разгар оче-редной подписной кампании.
В процессе таких кампаний на почтальонах, как говаривали в узком кругу, «висела под-писка». Каждому из них (то есть из нас) давался определенный план, выполнив который, счастливый почтальон получал ощутимую прибавку к голенькому окладу. Почтальоны же, не понаслышке знакомые со всеми обстоятельствами подписки, проклинали эти дни на чем свет стоит, не стесняясь ни в каких выражениях, и вовсе, надо сказать, не усердст-вовали в просветительской работе с населением.
Все дело было в том, что подписывая людей на газеты и журналы, нужно было зайти к каждому в дом, поговорить, убедить, ознакомить с каталогом и прейскурантом, выписать от руки квитанции, заполнить специальный бланк в нескольких экземплярах, получить и сосчитать наличные, дать при необходимости сдачу. Учитывая весь немалый путь на каж-дом участке, когда все рабочее время без остатка уходило ежедневно только на доставку «печатных изданий», да еще взяв во внимание «нелетную» погоду, даже не очень просве-щенные головы почтальонов соображали, что с подпиской они отрабатывают двойную смену, приходя домой, как многие выражались, ближе к полуночи. Эти цветочки ежеквар-тальных подписных мучений усугублялись горькими ягодками результатов проделанной работы.
Во-первых, зайдя в каждый дом не один раз (по законам РУПСа нужно было осведомить о подписке поголовно всех жителей на своем участке), почтальон отнюдь не мог рассчиты-вать, что здесь он обязательно заполнит хотя бы одну квитанцию, потому что люди, жи-вущие вроде бы не в лесу, подписывались либо на почте, либо у деньгонош, которые при-носили им пенсии и пособия на дом и у которых тоже был план по подписке, либо жители вообще ничего не хотели выписывать по разным причинам, на что, конечно же, имели полное право.
Во-вторых, потраченное таким образом не персональный агитационный визит время часто не оправдывалось ничем, и почти у всех работников узла связи, за редким исключением, план «не плясал».
Поэтому, предчувствуя неизбежное недоброе, администрация узла заблаговременно про-водила разъяснительно-воспитательную работу среди «ленивых» почтальонов, внушая, как важно поддерживать организации статус краснознаменного передовика области, что всё делается только в интересах самих работников и от выполнения плана зависит все: и заработки, и авторитет всей почты, и премии, и льготы… Зашоренные почтальонши, сер-дито закусив губу, молча слушали такие лекции, даже не помышляя о мифических преми-ях и льготах. Поскольку в их окружении я была еще неискушенным новичком в почтовом деле, то внимала подобным речам с откровенным максимализмом, готовясь наконец-то собственными усилиями повлиять не свой скромный бюджет. Поэтому я проводила ак-тивные беседы со своими клиентами, самозабвенно обходя всех вверенных мне адресатов, а также организации, подстраиваясь под их свободное время, дни получки, аванса или пенсии. Естественно, домой я возвращалась тоже ближе к полуночи да к тому же с паке-том казенных денег и заполненных квитанций – ведь наше отделение связи к концу моей рабочей смены уже давно было закрыто и этот груз мне негде было оставить.
В один из таких стахановских дней я и повстречала в переулке старика, попросившего зайти к ним после обеда и выписать районную газетенку. После зимнего «обеда», торо-пясь свернуться до темноты, я поспешила в переулок по указанному адресу. Этот пере-улок, где находилось всего-то три дома, в обычные дни я всегда обходила, сокращая себе путь, так как ни один из жильцов в этих домах не получал регулярно газет – ну, разве что редкое письмо или открытку. Теперь я досадовала, что выписав газету податливому на пропагандистские речи старику, придется тратить лишние силы и время и на этот пере-улок, где зимой дорога зеркально блестела от льда и горбилась косогорчиком. Пробежав весь переулок от начал до конца, я в недоумении оглянулась: нужного номера дома не бы-ло и близко. Три ухоженных домика стояли рядком чин-чинарем, на каждом отчетливо виднелся свой законный номер. И только вернувшись на исходную позицию и пристально вглядываясь во двор каждого из них, я увидела за старыми яблонями что-то наподобие жилого строения. Если бы не свет в окнах, я бы подумала, что это старый сарай или какая-то хозпостройка одного из «видных» домов – вокруг не было ни ограды, ни калитки, ни тем более ворот: старые жерди от забора полуистлевшим скелетом торчали из снега, под яблонями шелестел иссохшей щетиной бурьян, а на крыше строения не обозначалась даже труба, не то что какой-то там номер на углу.
Все еще сомневаясь, что это нужный мне адрес, я решила хоть спросить у хозяев, где ис-кать такой дом, и открыла входную дверь. Едва я успела переступить высоченный порог, как дверь, оснащенная толстой тугой пружиной, так неожиданно сильно стукнула меня в спину, что я пулей влетела в кромешную тьму сеней, тут же за что-то зацепилась и грох-нулась в беспросветное пространство плашмя. Тело мое нашло опору на чем-то теплом, угловато-твердом и слегка шерстистом. Ладонями я ощутила, что это было тоже чье-то тело. В ту же секунду мы с неизвестным существом отпрянули друг от друга и я с ужасом лихорадочно соображала, на кого я навалилась. Вроде бы не человек, но и не собака: судя по тому, как просторно было моим рукам, собаки таких размеров не бывают. Господи, что за зверь? Не поднимаясь во весь рост, чтоб еще чего-нибудь не задеть, я метнулась назад к проклятой двери, но уткнулась в бревенчатую стену, потом нашарила какие-то доски и тут услышала, как мне прямо в щеку кто-то сопит и лицо обдает влажным дыханием. Конеч-но, я бы вот-вот заорала, не желая помирать от тихого ужаса, но тут в противоположной стене вспыхнула полоса яркого света, открыв предо мной вход в жилое помещение из се-ней, в которых, оказывается, не было ни малейшей щелочки и так же не было ни пола, ни потолка.
На пороге в дверном проеме стоял тот самый дед, радушно приветствуя меня, прилепив-шуюся к стене с перекошенным лицом:
- А, почтарка! Заходи, милая, заходи! А я думаю, неужели не придет, ведь обещала, и ад-рес сказал – все как надо. Что ж ты не зовешь нас? Мы тут, видишь, кушаем. Иди к нам.
Но прежде чем я «вышла в свет», прямо передо мной следом за хмельным стариком в комнату скользнула огромная, чуть не по плечо, тень собаки. В тесной передней под ярко горящей нагой лампочкой я наконец-то разглядела то тело, которое только что чуть было не лишило меня дара речи. Это был просто дог. Но даже и теперь, в присутствии людей и света, от его вида меня слегка покоробило, так как взору предстало скорее лишь то, что могло остаться от дога – сплошной скелет, обтянутый серой шкурой. От этого голова и брыли собаки казались неимоверно большими и увесистыми, идеально обрезанные уши вздрагивали и прижимались к черепу, скулы мрачно выпирали, а на длинном хвосте по-звонки, казалось, не сегодня-завтра все же протрут остатки облысевшей кожи. Суставы на могучих дожьих лапах особенно бросались в глаза, впрочем, как и ребра, и совершенно усохшая поясница.
- Это Диана, Дина, ты ее не бойся, - заговорила вдрызг пьяная разомлевшая баба, сидев-шая за столом с краснолицым толстяком. – Динка, низзя, иди вон!
Дина беспрерывно теребила хвостом воздух, заискивающе поглядывая на всех и, видно, радуясь тому, что смогла прорваться в теплую хату. Хозяин-дед, трепыхая дешевой папи-росой во рту, потянул меня к столу, и тут только, оторвав взгляд от собаки, я обратила внимание на жилище. Тогда мне показалось, что именно такие места и называются в на-роде притоном. Сказать, что кругом царил бардак было бы слишком юмористично. Един-ственное, что более-менее напоминало человеческий быт – это стол, хоть ужасно грязный и кривоногий, но заваленный самой разнообразной снедью, которую венчали две начатые бутылки - с водкой и вином. Краснолицый толстяк незамедлительно наполнил водкой мутную стопку, протянул мне:
- Ну, что, давай за дедову пенсию! Чтоб не последний раз, да? А то ты все мимо ходишь, сюда не заворачиваешь, вроде и не люди тут живут. Давай, согрейся.
Будь это предложение первым в моей почтовой практике, я бы, наверное, сразу покинула этот гостеприимный дом с чувством эффективной процедуры шоковой терапии. Но за несколько месяцев работы в качестве почтальона я поняла, что такими откровенными подношениями готовы благодарить своих почтовиков за любую незначительную услугу многие старожилы этих мест, будь то вовремя пришедшая телеграмма с поздравлениями, очередная негустая пенсия или вот такое знаменательное событие – подписка. Причем не было и здесь никакого подвоха или издевательства, просто люди абсолютно искренне же-лали чем-то услужить и со своей стороны, и были уверены, что любое пойло – самый уни-версальный и добротный гостинец для всех возрастов и сословий. Поэтому я стала вежли-во отказываться и в очередной раз убедилась, что это неприятно настораживает хозяев, так что пришлось предложить другой вариант гостинца – несколько конфет со щедрого пенсионного стола. Старик сграбастал бурыми руками все конфеты и вручил мне. Цере-мония затянулась на возврат части безосновательных даров, потом на освобождение места на столе для заполнения квитанций.
В ходе спонтанного выбора периодики раскутившийся дед решил выписать несколько республиканских газет почти на половину своей пенсии. Гостившая вконец осоловевшая тетушка внесла предложение регулярно изучать криминальную хронику дорогущей де-тективной газеты, за что все собрание, кроме Дианы, единодушно проголосовало, про-пустив между делом по стопарику и смачно закусывая копченостями и свежими помидо-рами. Наконец, мне удалось уговорить щедрого дедулю ограничиться «районкой» и газет-кой «Паляунічы і рыбалоў Беларусі», которая тоже почему-то не на шутку его заинтересовала. Как можно быстрее все оформив, рассчитавшись и без конца отнекиваясь от назойливых угощений, я поспешила на выход, надеясь поскорее преодолеть коварные сени и глотнуть свежего воздуха. Все то время, пока шум и гам висел над столом, серая догиня так тихо лежала у печки, что я о ней почти забыла, и невольно вздрогнула, когда краснолицый, двинувшись меня провожать, наступил ей на лапу. Диана вскрикнула и шарахнулась в угол. Тем не менее, пьяный верзила с размаху поддал ей под зад ногой.
- Вон, падла, чтоб ты сдохла, сука! – заорал он, не стесняясь в выражениях и еще больше багровея от злобы.
Я распахнула дверь в сени и дог опять серой тенью пролетел впереди меня. Ступив, наконец-то, на снег, я оглянулась. В светящемся окне моталась физиономия деда, который кричал мне:
- Заходь еще, суки не бойся! После работы заходь, у нас брага всегда есть.
Дина стояла за углом хаты, подвесив переднюю лапу, и понуро смотрела на меня. В темно-карих глазах мне виделся укор: вот, наверное, думала Дина, не явилась бы ты, я б хоть в сенях переночевала. Потом она безразлично отвернулась и побрела все той же неестественно долговязой объемной тенью к сваленному хламу за яблонями.
Всю дорогу домой я думала об этой собаке, возмущаясь до крайности увиденным.
Никогда еще не приходилось мне видеть такого жилья, участвовать в подобном застолье, ползать в столь дурацком положении в темной хибаре в каком-то задрипанном городишке. Я вспоминала с горечью и чуть не со слезами те недавние времена, когда меня называли уважительно по имени-отчеству, вручали дипломы и, пусть копеечные, но все же почетные грамоты… Непокорная слеза выползла на вечерний морозец, когда нахлынули чередой горькие мысли и о том, какой трепетной мечтой долгое время были для меня самые красивые собаки в мире – доги. Разные обстоятельства и проблемы не дали мне возможности иметь свою собственную собаку такой породы, и поэтому мечта, взлелеянная на самых прекрасных представителях этих великолепных «аполлонов» собачьего мира, так и оставалась самой заветной и нереальной. А доги, десятки раз проходившие передо мной в рингах и гуляющие с хозяевами в парке – могучие и изящные, ухоженные, играющие мускулатурой, полные достоинства и величия даже в суматохе с соплеменниками – они оставались для меня эталоном собачьей красоты и примером солидарности человеческого мастерства и гармонии Природы.
И вот сегодня я увидела, что может сделать человек с Совершенством…
Когда первые впечатления улеглись, ко мне закралась мысль: уж не наваждение ли все это было? Потому что за все следующие дни я ни разу не встретила ни тех гостеприимных хозяев, ни Дианы. Мне хотелось получше рассмотреть ее при свете дня, но даже обойдя однажды вокруг того самого дома и постоянно ее окликая, я так никого и не нашла. О том, что где-то рядом обитает огромная собака, говорили лишь отчетливые следы на снегу и больше ничего.
Скоро настал день предварительного подведения итогов подписки, собравший нас, почтальонов, в кабинете у начальника. Первый зам, проверяя, насколько добросовестно «ленивые» почтальоны выполняют возложенные на них обязанности, наугад называла ад-рес и кто-то из нас отвечал, что именно было предпринято в отношении сиих граждан и есть ли эффект. Я боялась не вспомнить, что именно мне ответили по тому или иному ад-ресу, но когда услышала в очередной раз название переулка и номер памятного дома, готова была назвать даже сумму, которую тогда получила от подписки. Меня опередила, однако, коллега, которая раньше не один год обслуживала этот участок:
- Слушайте, в этом переулке сто лет никто ничего не выписывает, там одни мухоморы живут, а в этом доме – вообще… - она язвительно усмехнулась. – Какие газеты? Они и едят-то один раз в месяц.
- А потом? – сострил кто-то.
- А потом только пьют!
- Соки-воды?
- Ессентуки!
Начальник строго погасил смех в зале, дав мне все же сказать невероятные вещи на счет «районки», «Паляунічага і рыбалова». А потом подытожил, переведя на свой язык:
- Видите? Этот случай лишний раз свидетельствует о том, что если поговорить с людьми по-хорошему и все объяснить им в подходящий момент, то все, почти все ваши клиенты будут с газетами в ящиках, а вы получите почти двойную зарплату благодаря заслуженной премии.
Ехидный смех прошел по ряду. А уже в коридоре одна из операторов недоверчиво заглянула мне в глаза:
- Ты что, правда ходила к ним домой и подписала? Ну ты даешь! Там же такое страшилище носится, что по улице жутко пройти. Я однажды чуть в обморок не хлопнулась, когда ночью эту псину увидела.
Ни от кого больше ничего об этой псине мне не удалось узнать и увидела я ее совсем случайно на заливном лугу за городом. Диана мышковала, сосредоточенно раскапывая норы, а рядом резвился ушастый спаниель, то и дело отрывая ее своими играми от насущных забот. Хозяйка спаниеля, девушка-студентка, поведала мне о Диане лишь то, что когда-то та жила совсем у других людей и привезли ее сюда еще не совсем взрослой. У Дианы была хорошая родословная, ее возили на выставку в дорогой амуниции. Но у собаки со временем обнаружили серьезный порок – у нее не хватало нескольких зубов. Не потому что сломались – просто не выросли, а таких собак в племенное разведение не включают. Как она попала к новым хозяевам – неизвестно. Почему она у них до сих пор живет – нам не понять. Я, конечно, не могла проверить у Дианы зубы, но теперь, на свободе и в движении, мне казалось, даже дилетанту было бы ясно, насколько хорошо и правильно сложена эта полуживая от голода собака. У нее была действительно крупная породная голова, крепкий костяк, ровная спина, которую она горбила, когда дрожала от холода, но сейчас, разогревшись в движении, догиня демонстрировала широкую грудную клетку, идеальные суставы, позвоночник – ее породность и хороший прежний уход были заметны во всем. Но ужасная худоба и истощенность, поблекшая и полинявшая шерсть и оттого какой-то зловещий облик смертника производили, и правда, довольно страшное впечатление, если забыть, что это – живое, безобидное и ни в чем не повинное существо. А характер Дианы еще больше поражал своим контрастом с ее внешним видом. Она, хронически голодная до смерти, не только ни разу не огрызнулась на спесивого назойливого коккера, но даже ему в угоду пыталась подыграть, делая небольшой круг в погоне и опять возвращаясь к прерванному занятию. Услышав свою кличку, она в несколько прыжков подлетела ко мне, с готовностью заглядывая в лицо, и только что не спрашивала, зачем я ее позвала. Поняв, что только для того, чтобы погладить, она благодарно прижала уши, как кошка крутнулась у ног, вернее, у пояса, и, ощутимо шлепнув на прощанье хвостом, резво унеслась опять к своей норе. Нашла ли она там что-то – непонятно, так как вдруг разом потеряла к норе всякий интерес и побежала по лугу искать другой поживы.
Я не думала, что очень скоро мне предстоит еще одно только свидание с Дианой, которое произойдет опять в темноте и останется последним в нашем с ней знакомстве.
Завершая изнурительный подписной марафон, я радовалась, как ребенок, что выполнила все-таки поставленный мне план, потому что звездным зимним вечером вышла на крыльцо крупной и богатой строительной организации с сумкой наперевес, в которой топорщился пакет, набитый квитанциями и большой суммой наличных, из которой почтальонам, согласно договору, тоже причитался один процент! То ли морозный воздух остудил мой задор, то ли от непроглядной темени я вдруг прозрела, но главное – я скоро поняла, что опять оказалась в дурацком положении: впереди загородные пустыри и темные лабиринты незнакомых улиц, черный мрак позднего декабрьского вечера, все сотрудники фирмы разъехались по домам, а я не догадалась даже попросить подвезти меня до центра - со мной же такие деньжищи! В замешательстве я постояла несколько минут и – что делать – ринулась скрепя сердце и прижимая к себе почтовую сумку в слепую мглу почти бегом, лишь бы скорее преодолеть путь. Дойдя уже до первых домов, я оглянулась и увидела, что почти бесшумно за мной кто-то следует. Я прибавила шагу – шаги за мной тоже ускорились. Сердце мое ушло в пятки, я бросилась бегом к своему участку – там хоть есть фонари. С облегчением миновав первый же фонарный столб, я опять оглянулась. Странные попутчики (их было двое) предусмотрительно обошли световую полосу, но слегка засветились - это были высокие парни. Наконец, я узнала крайние дома и свернула во двор одного из них, где по-домашнему тепло и мирно светились окна. Я спряталась за углом дома и простояла там минут пять, потом выглянула на дорогу: у соседнего забора молча темнели две фигуры, их выдавал лишь красный глазок сигареты, которой кто-то нервно затягивался. Соображая уже в панике, что делать дальше, я решила перебежать на тот переулок, где стоят всего три домика, так как через него быстрее можно было попасть в центр города, где всегда людно. Но после глухого переулка нужно было еще одолеть небольшой овраг… Была ни была! Я перебежала на короткий переулок и пошла спокойнее, а две фигуры тут же оказались у меня за спиной. Уже давно оробев не на шутку, теперь я вся собралась, готовясь с минуты на минуту закричать погромче, и тут неожиданно увидела сбоку от дороги, у торчащих из снега кольев и жердей высокую серую тень. Никогда еще я так не радовалась существу, нагоняющему на всех только дрожь и страх. Диана! В отблеске дальних фонарей фигура тощей догини виделась грозной бронзовой статуей.
Едва услышав мой голос, «статуя» без единого звука оказалась рядом, ткнулась мордой в грудь, по своей привычке задышала прямо в лицо – может, опять разгадывая, зачем ее позвали по имени? На ходу я чуть не целовала собаку, а она, простодушно радуясь редкой и необъяснимой ласке со стороны чужого человека, прыгала вокруг, восторженно теребя меня хвостом-прутом, деловито выбегала вперед и опять возвращалась, шла рядом, то и дело заглядывая в лицо и соображая, куда и зачем я ее позвала с собой.
Выйдя на своеобразный проспект, освещенный витринами и фонарями, я снова оглянулась: мужские фигуры растаяли, их как не бывало. Навстречу бежали машины, хозяйки спешили домой с авоськами, милиционеры «тусовались» у главной площади с памятником вождю революции. Только теперь я перевела дыхание. Диана восседала рядом, разглядывая снующих вокруг людей. Мне захотелось крепко-крепко обнять этот огромный скелет, который сейчас передергивало от холода, обнять и увести с собой, домой. Черт побери все, будь что будет!
Но холодный разум остудил пыл сердца.
Я зашла в ближайшую кулинарию и купила полбатона вареной колбасы и три душистые булочки. По кусочку все отдала обалдевшей от счастья Диане, которая как будто и не глотала даже такие деликатесы, она просто быстро касалась кусочка своим широки носом и тот исчезал, как в фокусе, только глаза собаки горели таким неимоверным жаром, словно раз за разом подбрасывали смолистые дрова в пламенеющие костры. Она уже готова была следовать за мной хоть на край света. Я же понимала, что этот край мог для нее оказаться на первом же перекрестке, так как в райцентре не регулировали движение даже светофоры. Стараясь говорить строго, я топнула ногой:
- Диана, все! Домой! Иди домой!
«Костры» дрогнули, словно их теперь обдали водой. Диана попятилась, но не переставала покорно прижимать уши и размахивать хвостом. Совсем сурово и твердо я прикрикнула на нее, велев возвращаться домой, даже замахнулась. Собака машинально, по привычке, отскочила и села, все так же разметая снег почти голым хвостом. Я отгоняла ее несколько раз, потом повернулась и стала быстро уходить. На повороте не выдержала, оглянулась и увидела, что она все так же сидела и пристально провожала меня взглядом, прижав уши, и это красноречивей всего говорило о том, что собачье сердце самозабвенно преисполнено лишь благодарностью и доверием.
Едва начался новый год, меня перевели на другой участок, теперь я «бороздила» улицы и переулки совсем на противоположном конце города, постепенно перестала вспоминать и о выполненном плане, и о том вечере, и о Диане. Новые впечатления и трудности к весне почти выбросили яркий эпизод из потока моих мыслей. Апрель стал со звонкими песнями уносить и надоевший снег, и хмурые облака, открывая стылую землю для новой жизни. Сейчас даже не вспомню, почему все же мне случилось пройтись солнечным утром по тому старому переулку. Я собиралась перейти овраг, за ним – затопленный половодьем луг, как обычно, сокращая куда-то путь-дорогу. Двор, где жила Диана, по-весеннему обнаженный, выглядел особенно запущенным и грязным, теперь уж никаких следов нельзя было различить, все тихо и глухо. Я бодро шагнула в овраг – и остолбенела. Передо мной лежала Диана. Задняя часть ее тела еще была скрыта сползающей снежной простыней, передние лапы поджаты под грудь, шея вытянута и морда уткнулась в самую низину. Казалось, она еще куда-то бежит, может, мышковать, может – на беззаботный призыв веселого коккера, но на этом кадре лента ее нелепой судьбы почему-то вдруг остановилась… Скорее всего, волею одного выстрела. И все закончилось, она застыла и схоронилась под снегом, почти ни в чем не изменившись, никому не нужная и никем не обнаруженная.
Я возвращалась по тому же переулку, ничего уже не замечая. Сидевший посередине дороги на солнце долговязый пегий щенок стал смешно от меня улепетывать, поджимая хвостик и косясь голодными глазищами. Недовольно бурча, он «нырнул» под нагромождение гнилых жердей и кубарем покатился по грязному двору к дому.