Сдаемся?..

На днях один приятель наведался. По делу. И, между прочим, проговорился, что летал нынешней весной на тайменя.
–И, как?– спрашиваю,– понравилось?
–Ну, его, такую рыбалку.– Анатолий сделал недовольное лицо.– С погодой неполадки, холодно, мерз, как собака. Воды мало, таскали через перекаты, как проклятые, на себе лодки, и моторы – чуть жилы не надорвал. И все без толку. В первый день, правда, поймали пару таймешат, обнадежились, а дальше – голяк. Рыба вообще не ловилась. Никакая. Дичь, может и была, да за ней никто бегать не хотел. Перебивались тушенкой и кашами – в общем, никакого удовольствия. Не полечу больше.
–Дружок, да разве можно по одному случаю судить? Раз на раз, не приходится! Может, в следующую поездку больше повезет.
–Другого раза не будет. Надоело. И вообще, я как-то поостыл к этому делу, лучше дачей займусь. Думаю лодку продать, мотор…
–Ну, ты тут загнул! Зачем продавать? Подожди! Еще передумаешь. Плохое скоро забывается! Будешь потом вспоминать это приключение, как самое интересное.
–Нет, не передумаю,– лицо приятеля показалось мне злым.– Продам все… Тебе, кстати, не нужно?..
Мне было не нужно, и с Анатолием мы распрощались. Думаю, надолго. Рыбалка и охота ведь не всегда удовольствие и радость, в этом деле всякое случается. Но, чтобы сразу сдаться, чтобы бросить все, такого – не понимаю. И, люди такие, мне неинтересны.
*
По этому случаю припомнилось мне история.
В те времена, суббота была рабочим днем, и всякие маневры приходились исключительно на воскресенье. На все про все, только один день, точнее, полторы суток, если брать ночь до воскресенья. И все бы ничего, но в понедельник, в каком бы ты состоянии ни был, надо обязательно на работу. И, если просачкуешь, никто тебя не поймет. Тем более, что вся наша команда состояла пусть из маленьких, но все же, руководителей, и каждый из нас «нес ответственность». К тому же, именно в понедельник, по неизвестно кем придуманному расписанию, проходят различные планерки, политинформации и прочие совещания. Вот такое непростое, я бы сказал, было время.
Помню, как раз наступил сезон охоты на кабана. Конечно, готовились к нему мы загодя, вечерами снаряжали патроны, в который раз проверяли амуницию, обсуждали предстоящие охоты, в общем, ждали. И угодья у нас были «свои». Не очень, правда, богатые дичью, зато недалеко от Рокитного, в которых кроме нас, редко кто промышлял. И лесник друг, и нам всегда рад.
Раньше, заезжало в те места поохотиться высокое районное руководство, но Николай водил их по таким лесам, где дичи либо вообще не было, либо – мало. После нескольких неудачных охот начальство решило более в эти места и не заглядывать. Для нас – красота. Конкурентов нет, никто «не путается под ногами», охотиться можно спокойно и вдоволь.
Звонок от Николая в пятницу взбудоражил: «Приезжайте. Кабан есть, правда, немного, всего рыл двадцать, и при определенном везении штуки три можно стрельнуть».
Мы, естественно, тут же, всем друзьям похвастались, что едем на кабана, дичь будет гарантировано, готовьте сковородки и выпивку – будем мочить.

К воскресенью погода изменилась. В субботу похолодало, весь день, и следующую ночь, шел снег. Энтузиазма это не добавило, но договор есть договор, и, рано утром, еще до рассвета, наша команда была на месте. Разговор с Николаем не обнадежил: снег скрыл все следы, где теперь кабан, и где он лег – не известно. Как быть? Решили, что идти надо в те места, где он обычно крутиться, может, повезет. Правда, от села это далековато, километров десять, а лыжи мы не взяли. Ладно, как-нибудь дойдем.
Надо сказать, что охотник из меня тогда был никудышный: следов я еще не читал, вести себя в лесу не умел, и экипирован был паршиво. На сегодняшний случай надел валенки, овчинный полушубок (на номере же стоять), под низ белье с начесом, байковую рубашку и свитер. После я понял, что для стояния такая экипировка более – менее, а для ходьбы не годиться – все мгновенно становилось влажным от пота, и никак не хотело просыхать.
Ельник, куда мы, часа через три пришли, оказался пустым. Следов никаких, кругом чистенький, нетронутый снег – обитатели леса после снегопада затаились, опасались наследить.
Делать нечего, решили пошариться по перелескам, заглянуть на болото, и стрелять все, что попадется – без дичи возвращаться домой было просто нельзя.
Шараханье по разным всяким местам практически ничего не дало, лес, будто вымер, и только после полудня мы, полагаю, совершенно случайно, напоролись на стадо коз. Стреляли с большого расстояния, картечью, положили всего две штуки, и то, не самых крупных. После стрельбы настроение немного поднялось – наконец хоть что-то, но трофеи большой радости не принесли, так как, мы рассчитывали на другое. Из головы не выходило что семья, друзья и знакомые ждали кабанятину, которую мы так опрометчиво пообещали.
К часу дня наша команда выдохлась совсем. Поход по такому, как сегодня лесу, совсем не прогулка – снег до половины голени, рассыпчатый, как сахар, ноги вязнут, и даже ходьба след в след облегчения не приносит. А у меня еще и валенки без галош – круглые подошвы расползались в разные стороны, падал я на каждом шагу, и в очередной раз сильно потянул сухожилия в паху.
Решили передохнуть, заодно и перекусить. По поводу обязательного в таких случаях костра сразу же разгорелась настоящая полемика.
Наумчук настаивал на том, что зимой обед без печеного сала на прутике – не обед, самогонку закусывать лучше горячим, а потом уже давиться застывшими бутербродами и ледяными яйцами.
Витя Куц был категорически против:
–Во первых!– наступал он на Наумчука,– есть еще надежда встретить кабана. А тот унюхает костер запросто, уйдет, и до сумерек мы его не успеем прихватить. Так что, сало и прутик Наумчук может засунуть себе в одно место.
Во вторых. Какой мудак, берет на охоту вареные яйца? Примета гласит о том, что: «Вареные яйца, как и не битый заяц – конец охоте!» Кроме того, Наумчук, сегодня, с первого выстрела смазал козу, а второй раз почему-то не стрелял. Потому, его следует примерно наказать:
–Первое!– Куц загнул большой палец,– один ствол Наумчуковой «тозовки» надо заварить, так как, он такому охотнику совершенно не нужен. Второе. За яйца – вынести общественное порицание, и самогонки Наумчуку не наливать. Кто за?..
После недолгого совещания мы решили, что такое наказание слишком жестокое.
На счет того, чтобы заварить второй ствол – одобряем! Мог бы, и стрельнуть. За яйца порицание Наумчуку вынести надо, и в следующий раз, перед охотой, устраивать ему обыск. Самогонку сегодня наливать, но обязать его на следующие охоты брать еще и спирт. Мы гордимся, конечно, что он врач, даже ухогорлонос, но его спирта мы почему-то до сих пор не пили.
Костер решили все-таки не палить, закусили бутербродами, а на горячее – чай из термосов.
В четыре опустились сумерки. Кабана нет, надо возвращаться пока окончательно не стемнело. Не получилось. На край леса мы вышли когда солнце упало за горизонт. Через поле, километрах в трех, редкими огоньками светилось село. Но не то, где жил наш егерь. Соседнее. Получалось, что мы заблудились.
–Так!– Куц, как предводитель, принялся рассуждать вслух.– До села, примерно, километра три. Коля! Оттуда сколько домой?
–До развилки километров восемь,– почесал голову егерь.– И от развилки, приблизительно, столько же. Это, если по дороге.
–Так! Что делать будем?– Витя задумался.– Возможен такой вариант: кто-нибудь один идет в село, ищет лошадь с санями или трактор, и мы все едем домой. Правда, тут нежелательный политический момент: про нашу охоту и трофеи знать будут два села. Могут пойти разговоры. А сколько обратно через лес?..
–Если напрямик – недалеко!– сомнение, которое прозвучало в голосе Николая, как-то прошло мимо наших ушей.
Это недалеко, как потом оказалось, семь километров.

Пробовали вы, когда-нибудь, идти ночью через лес, пусть не буреломный, и даже не зимой?
Как пострадавший, в смысле сухожилий, я шел последним, и ходьбой это назвать было сложно. Во-первых, я стыл как ощипанная курица. Все, во что я был одет: исподнее, рубашка свитер, все пропиталось потом, было мокрое и холодное. Даже полушубок, с его плотной овчиной и выдубленной кожей брался коркой льда на спине. Ружье оттягивало плечи, и натирало шею. Патронташ все время сползал на задницу. Я затянул его, как мог, застегнул на последнюю дырку, и он, все равно, сползал.
Бесконечно мучили жажда. Снег, который я ел по дороге, только сильнее ее распалял. Было такое ощущение, что он даже не успевал таять в желудке, а я все ел, и ел.
Сколько раз я падал – не помню, но последние разы желания подняться и идти дальше, не возникало. Зато, начали посещать нехорошие, даже крамольные мысли: «Надо кончать с этой дурной охотой! Вообще! И зачем я только с ней связался? Зачем я сюда сегодня поперся? Идиот! Лежал бы себе дома, в тепле и сытости, под боком у жены! Что еще мужику надо? »
Ладно. Не надо мне мяса, и шкуру не надо. И пришел не за тем. Но, как дальше идти? Нет, надо все бросить. Все: ружье, патронташ, и рюкзак. Обязательно бросить полушубок, снять валенки и идти дальше в носках.
А, может, вообще, упасть и не подыматься? И, пусть будет, как будет. Если кто-нибудь из наших дойдет, пусть берет в селе трактор, лошадь, все, что угодно, пусть даже собачью упряжку, и пусть за мной приедут. А я, подожду. Или замерзну, или дождусь, но, больше нет сил!
Так думал я, и так, как выяснилось потом, так думал Куц, Наумчук и Богданец. Ждали только сигнала, ждали, что кто-то упадет первым, и тогда лягут все.
Но первым никто не хотел падать, и я тащился за всеми, проклиная охоту, свою экипировку, и свое немощность. Ну почему я такой слабый, и морально неустойчивый? Вон, впереди меня идет Кирилл Богданец. Всего три года старше меня, плюс два инфаркта, которые заработал на флоте. И он, идет!
Перед Богданцем – Наумчук. Он тоже идет! И, пусть он правильно одет, но он несет козу и не падает! Зараза!
Дальше Куц. Его внешность соответствует фамилии – куцый, и круглый. Настолько круглый, что патронташ носит через плечо, он у него на поясе просто не застегивается. Витя молча тащит все свое, плюс ружье Наумчука. Он так дышит, так сопит, что слышно на километр. Боже, и ноги у него, вдвое короче моих! И он их регулярно переставляет!
Николаю, конечно, хуже всех. Он идет первым, и пашет целину. Пусть он егерь и ему такое привычно, но он тоже несет козу. И самую крупную. У Наумчука коза, как заяц, а эта – как добрая овца. Плюс ружье и рюкзак. Пусть бы уже ложился!..
Нет, все, как назло, идут! А я, больше не могу! Позор! У меня здоровое сердце, и я худой. У меня, пусть вывихнутые в тазу, но длинные ноги. И я, не несу трофеи, холера бы их забрала!
Мне было стыдно падать, и я шел дальше! Шел, что называется на последнем издыхании, шел на стыде.

На окраину, теперь уже нужного нам села, мы вышли после полуночи, и не с того краю. Село спало, и только изба Николая светила окном в километре слева. Кажется, рядом. Но подступы к ней преграждали две мелиоративные канавы. Надо идти в обход. Надо давать приличный крюк и выходить на дорогу. Хотя, какой в этом смысл? Идти будет не легче. Все равно в селе дороги никто не чистит, даже в будние дни. В воскресенье тем более - в воскресенье работать грех. То, что за зиму натоптали люди, лошади, сани, трактора и машины – то и есть дорога. К тому же опять пошел снег.
И мы, в обход не пошли. Пошли напролом.
Через первую канаву кое-как переползли. На второй – застряли. Это была не канава. Это был ров, трехметровой глубины с крутыми, лысыми берегами. Обойти – далеко. Через ров никак. Но не умирать же вот тут, когда до хаты, где тепло и еда метров триста. А в обход, километра два, и нет сил даже жить.
Вниз мы сползли благополучно. Наверх – никак. И никто ничего придумать не может. Сборище идиотов на дне канавы! С тупыми лицами, и без мозгов. Картинка!
Я не помню, кому пришла в голову спасительная мысль, как выбраться из этого рва.
Мы отстегнули от ружей ремни, сняли патронташи, все сцепили, и получили что-то вроде шлеи метров восемь длиной.
–Я, как самый тяжелый,– сказал Куц,– буду нижним. Следующий – Коля. Потом Богданец и Наумчук. Ты, доктор – верхний. Снимай валенки!
–Верхний..? Где?.. И, при чем, здесь валенки?..
Куц прислонился к стене рва, показал Николаю – тот встал ему на плечи. Следующим влез Богданец, на него Наумчук. Цепляясь за фуфайки, осторожно ступая по плечам, я лез наверх. До края стены еще метр-полтора, надо выбираться, а ухватиться не за что. Что за невезение!
И, все-таки, я вылез! Я нахально встал на голову Наумчуку. Я вжимался в стену; вбивал свой охотничий нож в мерзлую землю и подтягивался; окоченевшими пальцами, зубами, цеплялся за остатки прошлогодней травы и… вылез! Как это удалось – до сих пор понять не могу.
Рискуя свалиться обратно в канаву, вытащил Наумчука. Дальше – легче. Вдвоем вытащили Николая; Куц, прежде чем подняться, прицепил оставленные внизу ружья, второй и третьей ходками подняли дичь, и только после вытащили Витю.
На этот долгий и мучительный подъем действительно ушли последние силы. У всех. Остающиеся до дома триста метров мы ползли. На краю проклятого рва бросили все, что могли, даже шапки – теперь это можно было себе позволить. Ползком через поле, ползком через порог, в сени – ползком, в жарко натопленную кухню – на четвереньках.
Нас дожидались. Нельзя сказать, что такое своеобразное появление вызвало у семейства большой переполох. Меньшенькие, правда, мгновенно забились на печь, а дочка с матерью сообразили быстро – втащили каждого на лавку, хозяйка тут же, выставила на стол ведро вара из сухофруктов.
В считанные секунды, пятнадцать литров живительного напитка переместились в наши желудки, и наступило облегчение. Ушла жажда, растаял холод, куда-то пропали все наши страхи и дурные мысли, остались только ноющее тело, и сумасшедшая усталость. А дальше...
Дальше была сказка!

Был суп из сушеных белых грибов, приготовленный в русской печи в настоящем, древнем чугунке. К нему, мгновенно, яичница с творогом, на нежном, доведенным только до прозрачности, сале. И это было только предисловием.
К тушеным с луком и специями козьим сердцам, печени и легким – картофель в мундирах, который перед тем, как откусить, надо мокнуть в толченый чеснок и посолить. Овечий сыр, весь в дырочках и с кислинкой, и сметана, желтая и густая.
Граненые стаканы удобно ложились в ладонь, а деревянные, глубокие ложки позволяли сразу всего много взять. Самогонка совсем не пьянила, даже наоборот, придавала бодрости и легкости. Кружил голову свежевыпеченный ржаной хлеб, которым мы занюхивали эту самую самогонку, мягкую, и тоже хлебную.
Да! Сегодняшняя наша охота – стоила этого стола! А стол – стоил всех этих мучений. И все это вместе, как мне показалось, и есть настоящая мужская жизнь! И мне стало стыдно за свою недавнюю слабость и малодушие! Настолько стыдно, что никогда после, как бы не приходилось трудно, не посещала меня мысль - сдаться.
*
Всю следующую неделю я маялся болями в мышцах, ходил медленно и осторожно, как женщина на сносях.
–Что, наохотился?– Ехидничала жена.– Так тебе и надо. Нормальные люди дома сидят. С виду вроде умный, а, на самом деле – дурак. И как, я раньше не разглядела?
Ну, что ей на это ответить? И я, не стал отвечать.
***