- Чего же тут мокнешь, сынок? Шел бы ты куда-нибудь, нечего тебе тут со мной сидеть.
- Ну, это вы не захотели перейти под крышу, там бы под крышей и сидели, а нет – так нет.
- А чего это тебе тут со мной сидеть?
- Заинтересовали вы меня. Я, знаете ли, люблю с людьми говорить…
- Вот с людьми и говори. Нечего тут подле меня-то!
- А вы себя и за человека что ли не считаете?
- Да какой там! Запомни, – вдруг оживленно сказал старик, – человек – это тот, кто живет по-человечьи. Вот как!
Проговорив это, он резко встал и направился в ту сторону, откуда пришел. Молодой человек быстро вскочил и пошел за ним.
- Послушайте! Почему вы не хотите посидеть где-нибудь под крышей, пока дождь не кончится? Это ведь не очень приятно вот так под дождем гулять.
- Эх, сынок, не пойму я тебя. Иди своей дорогой, а я своей. О чем нам с тобой говорить-то…
- Я – журналист и писатель. Понимаете, мне интересно разговаривать с разными людьми. Я ищу… как-бы это…будущих персонажей, – тут он замялся и как будто покраснел. – А вообще, я в данный момент работаю над одной статьей для журнала на тему пенсионного фонда и пенсий и…условий жизни пенсионеров. Я бы хотел поговорить об этом.
Старик словно нахмурился, услышав слово «пенсия». Он решительно не понимал, почему этот журналист именно с ним хочет об этом говорить.
- Хм, я думаю, – ехидно проговорил он, – что тебе не со мной об этом надо говорить. Ты ведь не хочешь потерять работу?
- Как это потерять работу? Почему?
- Да ведь если ты посмеешь там, у себя, написать, какую я пенсию получаю, твою газету сразу и закроют.
Журналист удивленно смотрел на старика, не находя, что ему ответить. А старик в это время снова развернулся в обратную сторону, дошел до коробки и уселся на нее. Журналист проследовал за ним.
- Тебе, наверно, интересно, почему я тут сижу под дождем-то?- вдруг спросил старик.
- Да, я думаю, что под навесом было бы приятнее…
- Я тебе скажу сейчас… Я моюсь так… Вот.
- Моетесь? – журналист даже вскрикнул от удивления.
- Да, и не надо так пужать меня своим криком. Нечему тут удивляться. Воды в доме у меня давно уже нет. Даже уж и не припомню, когда была-то. Запамятовал чуток. А соседи к себе не пускают, чтоб набрать ихней воды. Боятся, боятся, что стащу что-нибудь. Вот каковы соседи-то! Поэтому летом, весной и иногда осенью хожу под дождем, освежаюсь… А ныне-то хоть и холодно, да дожди уж больно часто, вот и решил не упустить случая. А вода ведь прямо с неба падает, может прямо от Него…
Тут журналист заметил висящий на шее старика довольно большой оловянный крестик. Старик уловил его взгляд и усмехнулся.
- Что на крест-то смотришь? Небось, думаешь, зачем он мне. А что, нельзя? – вдруг как-то злобно спросил старик.
- Да я даже и не думал об этом. Вы сказали про небо, и я увидел ваш крестик и…
- Это он у меня всю жизнь был. С детства. Все, что в жизни осталось – это крест. Наверно, мамка мне его одела, когда был ребенком. А может и не она. Я ее плохо помню; умерла еще задолго до войны.
- А вы участвовали в войне?
Старик, словно не слыша вопроса, уставился в землю и молчал. Затем поднял голову и начал смотреть на журналиста. Взгляд его был полон отчужденности, отстраненности от всего, и в то же время в нем таилась печаль.
- Да, я был на войне. Помню все. Я никогда не был на фронте, не был записан в солдаты, но я тоже воевал. Когда война началась, мне было тринадцать лет. Я жил с отцом и сестрами в деревне Р. Отца забрали на фронт, старшая из сестер тоже пошла медсестрой на фронт. Младших сестер забрали куда-то, уже плохо помню. И меня-то должны были забрать, только я убежал. До зимы я сам по себе бегал по лесам, спал в листьях, ел траву всякую. До сих пор не понимаю, как меня немцы-то не пристрелили. Да проворный я был и осторожный. Ближе к зиме прибился я к одному отряду партизан. Они меня пожалели, взяли к себе, ну, обучили там всему. И мы вместе немцев-то и отстреливали. Помню, один раз, в 43-ем уже наверно, сидели мы в кустах, я и еще один, Васька Тимофеев, а вокруг нас немцы лазили. Мы даже дышать боялись. Если бы они нас услышали, расстреляли бы на месте. А Васька возьми да и чихни. Я в ту же секунду стал по ним стрелять, да так, что всех их перебил, их, правда, не много было. И Ваську потом чуть не прибил, а он все хохотал да хохотал.
Старик замолчал и, видно, погрузился в свои воспоминания. Журналист молча глядел на него. Он все думал, почему этот старик, ветеран войны, воевавший еще ребенком, теперь должен ходить мыться под дождем. Каждый год, в день Победы, люди жалеют, что все меньше и меньше остается живых героев. И неужели он, этот старик не заслужил свое место на трибуне во время парада?