Дождь, после небольшого перерыва, зарядил с новой силой. И снова тысячи зонтиков открылись в руках москвичей. Один молодой человек, не имевший никакого способа спастись от хлыставшего и бившего по щекам ненастья, бегом бежал по Новому Арбату. Затем, свернув в маленький проулок и выбежав на Старый Арбат, он укрылся под навесом одного антикварного магазина. Возле него стояли еще несколько таких же несчастных как он и ежились от холода.

Молодой человек, наверно, выглядел бы весьма неплохо, если бы его черный, не совсем новый костюм не был мокрым насквозь и если бы его туфли не были настолько забрызганы грязью. Черные волосы его слепились во множество неаккуратных прядей, кое-как разбросанных вследствие дождя и ветра. Зато на губах его играла не соответствующая всеобщему настроению ухмылка. Видно, взгляд его упал на группу молодых людей, столь характерных для Арбата. Но в такую-то погоду! Эти парни и девушки, которые ничего не делают в жизни, являются, к сожалению, одним из символов столь знаменитой улицы. Сколько таких молодых людей можно увидеть, прогуливаясь по Старому Арбату? Довольно много. И вот в такую погоду, несмотря на неудобства группа парней и девушек, сидевших прямо на дороге, слушали песни и игру на гитаре одного из своих товарищей. Тот, который обычно бегает между гуляющими людьми с шапкой и выпрашивает деньги, теперь сидел и во все горло подпевал главному солисту. Не желая разлучаться со своей вечной спутницей – шапкой, попрошайка кое-как напялил ее на свою голову.

Вся эта компания, состоявшая из пяти человек, была чрезвычайно весела. Вероятно, из-за огромного количества выпитых бутылок пива, которые теперь валялись возле них.

Молодой человек, сначала разглядывавший весь этот балаган с усмешкой, теперь старался перевести свой взгляд на какой-нибудь другой предмет. Но ему это никак не удавалось. Только он начинал рассматривать витрины магазинов, как разрывающий воздух голос снова заставлял повернуться в сторону певца. Песня замолкала, и за ней следовал длинный поток непристойной лексики, казавшейся еще более непристойной в устах грязных и пропахших дымом сигарет девушек и юношей.

Наверное, так бы и пришлось этому молодому человеку созерцать уличных музыкантов, если бы не появление весьма странного старика. Старик этот, несмотря на сильнейший ливень, шел очень медленным и неуверенным шагом. В руках у него была деревянная палка, на которую он опирался. На него трудно было не обратить внимание. Первым, что бросалось в глаза, была его одежда, ужасно старая и изношенная, которая теперь больше напоминала мокрое тряпье. Лицо старика было настолько морщинисто, что ему можно было дать больше восьмидесяти лет; его совершенно седые волосы от непрекращающегося ливня прилипли ко лбу и даже немного закрывали глаза. Но ему словно и не нужны были глаза. Он шел так, как будто на улице был теплый летний день, а не ливень с ветром. Старик не обращал никакого внимания на непогоду и холод и спокойно шел, смотря в какую-то точку. Потом, видимо устав и, опять же, не взирая на бушующую вокруг него стихию и на удивленные взгляды укрывавшихся от дождя людей, он медленно сел на какую-то деревянную коробку, валявшуюся посреди улицы и забытую там строителями. Едва устроившись на ней, он опустил голову вниз и начал что-то упорно разглядывать у себя под ногами. Прошло несколько минут, и он даже не пошевелился.

А тем временем дождь и не собирался прекращаться. Некоторые из тех, кто стоял рядом с молодым человеком под навесом антикварного магазина, видимо, не выдержали и побежали бегом в сторону метро, укрываясь куртками от дождя.

Молодой человек даже и не думал никуда бежать. Он с любопытством рассматривал старика, сидевшего без движений под проливным дождем. Что-то очень тянуло его подойти к нему, и, подождав еще несколько минут, он вышел из своего укрытия и направился к старику.

- Извините, пожалуйста, – начал он, – я бы хотел предложить вам перенести вашу коробку под крышу. Вам там будет удобнее. Все-таки дождь…

Старик медленно поднял голову и уставился на молодого человека, не говоря ему ни слова.

- Вы не хотите? – опять спросил юноша.

И снова не последовало никакого ответа. Молодой человек, не зная, что ему делать, начал озираться по сторонам. Тут его взгляд остановился на большой коробке, валявшейся в нескольких метрах от него. Он бегом побежал за ней, вернулся к старику и уселся рядом с ним на своей коробке.

Старик теперь с любопытством смотрел на этого юношу. Несколько минут они вдвоем молчали, но на этот раз первым заговорил старик:

- Ну, это вы не захотели перейти под крышу, там бы под крышей и сидели, а нет – так нет.

- А чего это тебе тут со мной сидеть?

- Заинтересовали вы меня. Я, знаете ли, люблю с людьми говорить…

- Вот с людьми и говори. Нечего тут подле меня-то!

- А вы себя и за человека что ли не считаете?

- Да какой там! Запомни, – вдруг оживленно сказал старик, – человек – это тот, кто живет по-человечьи. Вот как!

Проговорив это, он резко встал и направился в ту сторону, откуда пришел. Молодой человек быстро вскочил и пошел за ним.

- Послушайте! Почему вы не хотите посидеть где-нибудь под крышей, пока дождь не кончится? Это ведь не очень приятно вот так под дождем гулять.

- Эх, сынок, не пойму я тебя. Иди своей дорогой, а я своей. О чем нам с тобой говорить-то…

- Я – журналист и писатель. Понимаете, мне интересно разговаривать с разными людьми. Я ищу… как-бы это…будущих персонажей, – тут он замялся и как будто покраснел. – А вообще, я в данный момент работаю над одной статьей для журнала на тему пенсионного фонда и пенсий и…условий жизни пенсионеров. Я бы хотел поговорить об этом.

Старик словно нахмурился, услышав слово «пенсия». Он решительно не понимал, почему этот журналист именно с ним хочет об этом говорить.

- Хм, я думаю, – ехидно проговорил он, – что тебе не со мной об этом надо говорить. Ты ведь не хочешь потерять работу?

- Как это потерять работу? Почему?

- Да ведь если ты посмеешь там, у себя, написать, какую я пенсию получаю, твою газету сразу и закроют.

Журналист удивленно смотрел на старика, не находя, что ему ответить. А старик в это время снова развернулся в обратную сторону, дошел до коробки и уселся на нее. Журналист проследовал за ним.

- Тебе, наверно, интересно, почему я тут сижу под дождем-то?- вдруг спросил старик.

- Да, я думаю, что под навесом было бы приятнее…

- Я тебе скажу сейчас… Я моюсь так… Вот.

- Моетесь? – журналист даже вскрикнул от удивления.

- Да, и не надо так пужать меня своим криком. Нечему тут удивляться. Воды в доме у меня давно уже нет. Даже уж и не припомню, когда была-то. Запамятовал чуток. А соседи к себе не пускают, чтоб набрать ихней воды. Боятся, боятся, что стащу что-нибудь. Вот каковы соседи-то! Поэтому летом, весной и иногда осенью хожу под дождем, освежаюсь… А ныне-то хоть и холодно, да дожди уж больно часто, вот и решил не упустить случая. А вода ведь прямо с неба падает, может прямо от Него…

Тут журналист заметил висящий на шее старика довольно большой оловянный крестик. Старик уловил его взгляд и усмехнулся.

- Что на крест-то смотришь? Небось, думаешь, зачем он мне. А что, нельзя? – вдруг как-то злобно спросил старик.

- Да я даже и не думал об этом. Вы сказали про небо, и я увидел ваш крестик и…

- Это он у меня всю жизнь был. С детства. Все, что в жизни осталось – это крест. Наверно, мамка мне его одела, когда был ребенком. А может и не она. Я ее плохо помню; умерла еще задолго до войны.

- А вы участвовали в войне?

Старик, словно не слыша вопроса, уставился в землю и молчал. Затем поднял голову и начал смотреть на журналиста. Взгляд его был полон отчужденности, отстраненности от всего, и в то же время в нем таилась печаль.

- Да, я был на войне. Помню все. Я никогда не был на фронте, не был записан в солдаты, но я тоже воевал. Когда война началась, мне было тринадцать лет. Я жил с отцом и сестрами в деревне Р. Отца забрали на фронт, старшая из сестер тоже пошла медсестрой на фронт. Младших сестер забрали куда-то, уже плохо помню. И меня-то должны были забрать, только я убежал. До зимы я сам по себе бегал по лесам, спал в листьях, ел траву всякую. До сих пор не понимаю, как меня немцы-то не пристрелили. Да проворный я был и осторожный. Ближе к зиме прибился я к одному отряду партизан. Они меня пожалели, взяли к себе, ну, обучили там всему. И мы вместе немцев-то и отстреливали. Помню, один раз, в 43-ем уже наверно, сидели мы в кустах, я и еще один, Васька Тимофеев, а вокруг нас немцы лазили. Мы даже дышать боялись. Если бы они нас услышали, расстреляли бы на месте. А Васька возьми да и чихни. Я в ту же секунду стал по ним стрелять, да так, что всех их перебил, их, правда, не много было. И Ваську потом чуть не прибил, а он все хохотал да хохотал.

Старик замолчал и, видно, погрузился в свои воспоминания. Журналист молча глядел на него. Он все думал, почему этот старик, ветеран войны, воевавший еще ребенком, теперь должен ходить мыться под дождем. Каждый год, в день Победы, люди жалеют, что все меньше и меньше остается живых героев. И неужели он, этот старик не заслужил свое место на трибуне во время парада?

Старик замолчал, а журналист все время смотрел на него и старался понять, что за судьба у него такая.

- А как вы оказались в Москве? И что вы тут делаете? – еле слышно спросил журналист, как будто боясь тревожить старика.

- Сын меня сюда перевез. Я еще в деревне женился, и жена родила сына да и умерла в родах-то. Пусть земля ей будет пухом. А сын вырос, выучился, уехал в Москву, сам женился и позвал меня жить с ними. Я был одинок, и с радостью переехал сюда. В 89 сына забрали воевать в Афганистан, там он и погиб. Скоро наша страна-то, бум, и развалилась. Денежки, которые я накопил, исчезли. Пенсии у меня никакой специальной нет, я ведь не ветеран войны, так, мальчишкой постреливал. Невестка моя через несколько лет вышла замуж второй раз, выхлопотала мне квартиру, и больше я ее никогда не видел.

Так и живу в той квартире по сей день. И ничего не хочу больше и ничего мне не надо. Так, иногда дождик да кусок хлеба.

Он закончил свой рассказ и снова уставился в землю. Журналист с большой болью смотрел на него. Ему хотелось кинуться старику на шею и зарыдать. Вдруг он заговорил:

- А я ведь вам соврал. Я никакой не журналист и не пишу никаких статей про пенсии. Я обычный писатель-неудачка и живу не намного лучше вашего. Только разве что под дождем не моюсь. Я просто ужасно захотел поговорить с вами, не мог я больше смотреть на этих вот, – он указал пальцем на все еще сидящую на своем месте компанию музыкантов. – Подумал, что вы в свою молодость не такой были. И не ошибся.

- Я знал, что ты врешь. В глазах было написано, сынок. Но у тебя есть сердце, хоть и внешность грубовата. И сердце твое красиво.

Старик похлопал юношу по плечу и поднялся, собираясь уходить.

- Скажите, – вдруг спохватился писатель, – а можно я буду к вам приходить? Вы мне еще много должны рассказать.

- Ну, что ж, коль хочешь, так приходи.

Старик назвал свой адрес и медленно побрел прочь. Только сейчас писатель заметил, что дождь прекратился и выглянуло солнце.

Спустя несколько дней, когда в Москве, наконец, установилась солнечная майская погода, уже знакомый нам молодой писатель все в том же черном костюме торопился на улицу К. Он бежал так быстро словно летел. Все эти пять дней после его встречи со стариком он работал над книгой, которую он решил написать. Это была история о самом старике. Писатель специально не шел к нему раньше, чтобы успеть закончить первую часть и прочитать ее ему. Он еще столько хотел и должен был услышать от своего старика, поэтому сейчас он так торопился, неся в руках пакет с продуктами и одеждой.

Найдя, наконец, нужный ему дом, он поднялся на третий этаж. Дом был в ужасном состоянии. Это была одна из тех многочисленных хрущевок, которые так известны москвичам. Лестница, по которой поднимался писатель, была без освещения; окна почему-то были замазаны. Стены, что, само собой, разумеется, были изрисованы и исписаны. На третьем этаже писатель постучал в квартиру номер 27. Никто не открывал. Тут он заметил, что дверь не заперта, и вошел внутрь. Его взору предстала маленькая однокомнатная квартира с коридорчиком, который был совершенно пуст. В комнате, ужасно мрачной и серой, стояла кровать и стол; больше мебели не было. Ни ковра, ни занавесок в комнате тоже не было. Потолок и стены были сильно потрескавшиеся, и с них сваливалась штукатурка. На том месте, где должна висеть люстра или лампочка, торчал лишь проводок.

Писатель был в ужасе от жилища старика. Вдруг сзади себя он услышал какие-то шаги и, решив, что это старик, быстро обернулся. Но это была женщина, видимо, соседка.

- Вы к кому, молодой человек?

- Я…к хозяину, – и только сейчас писатель понял, что даже имени не спросил у старика. – Ну, такой старик, с седыми волосами еще…

- Вы, значит, к Петру Михайловичу. – Она помолчала. – Он три дня тому назад скончался. Вчера мы его похоронили на наши деньги, у него ведь не было никаких родных. Квартиру эту теперь будут продавать. А вы кем ему приходитесь?

Но писатель уже не слышал ее последнего вопроса. Он стоял как громом пораженный. Кинув пакеты, он бегом выбежал из этой квартиры. Стараясь не оглядываться, молодой человек как сумасшедший бежал с улицы К. Не помнив даже, как туда попал, он оказался в самом центре, на Красной Площади. И только сейчас он вспомнил, что сегодня был день Победы. Парад, звуки марша, множество цветов и сияющих лиц ветеранов, – все это своей огромной массой бросилось ему в глаза. Не выдержав, писатель упал на асфальт и зарыдал.