Есть в памяти такой денек!
Май над тесовой утлой крышей.
Я, тихий сельский паренек,
Всегда хотел взобраться выше.

Цыпленок. Девять-десять лет.
По телу синие прожилки.
Я был классический скелет,
Но все-таки парнишка пылкий.

Я здесь, как птица, в вышине
Мог скинуть с узких плеч рубашку.
Никто не подойдет ко мне,
Не тронет пальцем, как букашку.

В руках был Пушкин. Боже мой!
Сей старый том прописан ЯТЬю!
Предписано самой судьбой,
Чтоб мы дышали, словно братья.

Я помню, как «Метель» прочел,
Навзрыд я плакал над «Дубровским»,
Я беззащитен, слаб и гол,
Держал у глаз рубашку в горстке.

А тонкий на груди загар,
Чуть солнцем тронутые руки
Я – господи! –  не замечал,
Подверженный сердечной муке.

–  Ты, что же,  плакал, мальчик мой? –
Участливо мне мать сказала.
А я стал красный и немой,
Краснее своего загара.