По Луне пройдясь метелкой,
Сыплет снег Баба Яга.
И как парус в море, елка,
Дальней лентой берега.

Кабы вот не парус этот,
Не крутилась бы Земля,
Не летела бы планета,
Снежной заметью пыля.
 
В теплой шубе с белой ватой
Возле елки Дед Мороз.
Он усатый, хрипловатый,
У него игрушек воз.

Он работает в три смены,
Ему некогда поспать.
А Снегурка – наша  Лена
Из квартиры номер пять.

Почти что юноши, пока что мальчики
На изумрудном, во всю стену, полотне.
Чубы лохматые, худые пальчики  –
По ним девчонки сохнут по весне!

Как солнце торс и бедра балует!  –
На коже легкий, словно дым, загар.
А где-то дальше  в черной раме Падуя,
И корабли  плывут сквозь Трафальгар.

Застенчивый, почти что нецелованный,
Высокий, стройный, страшно молодой,
Стою, пока никем не избалованный,
И жаль, что я пока что холостой.

Я сам бы мог вписаться в композицию,
Я загорал бы с ними на холме.
Пусть пуритане вызовут милицию,
У них худое вечно на уме,

А я, веселым солнышком разнеженный,
На всех девчонок устремляя взгляд,
До слез хочу любви самоотверженной,
Той, о которой в сказках говорят.

Чтоб та, в сторонке, юная красавица,
Взор задержав на ярком полотне,
Вдруг поняла, что ей мальчишка нравится,
И чуть смущаясь, улыбнулась мне…

Пушинки  легкие летали,
Сновали птицы меж ветвей,
Уже в лугах стога метали
И ветер веял суховей.

От злых слепней спасала сетка,
Широкий следом шел прокос,
А за березами соседка,
И золото  тяжелых кос.

Мужская тут  нужна сноровка,
И надо бы помочь вдове...
Я кинул на землю литовку,
Пошел по  шелковой траве.

Я шел к ней, как к своей невесте.
Рождались разные слова.
В траве мы утонули вместе,
И наземь пала синева.

Дурман-трава – трава лесная.
Стога я ставил на меже,
И нет на свете лучше рая,
Чем рай в покосном шалаше.

Стрясает влагу, чуть шурша,
с небес божественный чистюля.
Он подарил нам, блин-душа,
нежданный дождь в разгар июля.
И на иголочках сосны
и на хвоинках стройной ели,
как будто капельки росы,
дождинки крупные осели.

На кров лесного шалаша
со звуком праздничной свирели
летят с деревьев, не спеша,
почти апрельские капели.

У мужиков прорвался мат.
Не до досужих разговоров!
А я, конечно, дипломат,
мне очень кстати дождик спорый.

Пока дождя половики
спускаются с небес нетленных,
пока рядами у реки
лежит несобранное сено,

И на подсохшую траву
льет дождик с аппетитным хрустом,
я позову сюда сову
излить приятельские чувства.

Дождя как не было, он стих,
и солнышко по полю ходит.
А у меня остался стих
о переменчивой погоде.

Он –  вор, он – вор, он ворон черный!
Из стаи галок и ворон
Он изгнан, как репейник сорный,
Он быть изгоем обречен.

Он взял добычу из-под носа,
Врага пригрел и воспитал –
На днях у дальнего откоса
Высоко сокол пролетал.

Пугались серые вороны,
На кромку у воды садясь,
С угрюмым криком похоронным
Топтали илистую грязь,

А тот подросший соколенок
Так трепыхался над водой,
Что ворон плакал, как ребенок,
Как будто сам был молодой…

Люблю до боли наши сказки…
Тропа спускается к реке.
Зеленой много, синей краски,
Пенек в смоле на бугорке.

Ко мне прижался мой сынишка,
Ручонки вытянул в полет,
А у меня раскрыта книжка,
Какую он с собой берет.

И я читаю эти сказки.
В них столько счастья и любви.
Ах, столько нежности и  ласки,
В вас, сказки русские мои!…

Прекрасен мир чужих стихов,
В них виден тот же край любимый
Высоких чистых сосняков
И красно-восковой калины.

Рябины веточку несу,
Но дол чужой не мной ухожен.
А я люблю в своем лесу
Индейцев крики краснокожих,
Люблю трех лун зеленый свет,
И чертика в кустах крапивы,
Хрустально-чистый солнца след
На серебристом теле ивы,
Сиреневый неясный мрак
Недолгих солнечных затмений,
Багрово-красный крупный мак
Среди своих стихотворений.

Тут тот же запад и восток,
Шум слышу  гроз и  вьюги пенье,
Но все-таки —
чужой листок
И не мое стихотворенье.

Я географию учу по Хиросиме
По Новой льдом укутанной Земле.
Семипалатинск вижу в хмари синей,
И путаюсь в чернобыльском былье.

А моноцитовый песок Красноуфимска
Мне снится, будто марсианские поля.
– Куда пришли мы из эпохи Римской?
И как под нами вертится Земля?..

Глухой зимой на вольной воле
С больной луной наедине
На пустоплесье, в ровном поле
Волчица воет в тишине.

Она сидит, отстав от стаи,
Подставив ветру впалый бок.
Ее  кусает стужа злая,
И след под лапами глубок.
 
Вот тот овраг, где  были  дети.
Их ветер в поле раскидал,
Лишь бог за их судьбу в ответе,
Но день чернее ночи стал.
   
С тоской голодной нету сладу,
И годы все ж берут своё...
Ты от нее не жди пощады
За волчье злое бытиё!

Мы не друзьями, не врагами
Встречались в школе, он и я.
Мне тяжело, и трудно маме,
Что у отца своя семья.

Мой папа, –  как все странно это! –
Мальчишке неродной отец,
А я как будто жил без света,
А я был брошенный птенец.
Отцовской обделенный лаской,
Его я жутко ревновал.
Он обходил меня с опаской,
Он от меня добра не ждал.

И только взгляды исподлобья,
И – ни улыбки на устах.
И у него, наверно, дробью
Душа прошита в ста местах.

Раз подошел и тихо, глухо
Сказал, как в чем-то виноват:
–  Давай, ты будешь мне братуха,
У нас еще родился брат.

Взглянул,  мои увидел слезы,
Смущенно в сторону пошел.
Шумели на ветру березы.
Играли парни в волейбол.

Я видел, как он трудно  дышит.
Догнал, кляня себя стократ:
– Ты  очень добрый парень, Миша.
Прости!
         Конечно, буду  брат…

Темнеют на закате горы,
Слабеет жарево зари,
Уходит  день, и в эту пору
Приходят с поля косари.

Их  ждет в дому готовый ужин.
Им бы заснуть без задних ног,
Но им пригляд  особый  нужен,
Глаз не спускают с недотрог.

В углу соленый дух от кепки.
Косцы заводят разговор,
Их жены, ласковы и крепки,
Пунцово вспыхнув, спрячут взор.

Потом, к начальным числам мая
Родится сын, родится дочь,
А ведь косьба была чумная,
И коротка, как спичка, ночь.

Любой любовь на деле знает,
Но кто-то с сыном пролетел.
О нем друзья, все понимая,
С улыбкой  скажут: – Бракодел…

– Безвестный, с солнцем, жаркий день.
В нем нет ни вмятин, ни отметин.
То свет, то вдруг нахлынет тень –
День совершенно неприметен.
Причины нету для тревог,
Не ждет далекая дорога,
И утомляет диалог
С любимой кошкой у порога.
Все замерло. Такая тишь.
Не ждёшь грозы, не слышишь грома.

– Опять в своем поместье спишь,
Родной Илья Ильич Обломов?

Усталый молчаливый  Пифагор
Мир строит на песке, сродни поэту.
А Солнце  – этот желтый светофор  –
Через минуту вспыхнет красным светом,
И все  внезапно рухнет в темноту.
Кому нужны стихи и теоремы?
Судьба – написано поэту на роду
Сгорать, и не уйдешь от этой темы!

Но стоит лишь смахнуть с плиты песок,
Увидеть катеты, гипотенузу –
Тупая боль насквозь пронзит висок,
Плита вдруг станет непомерным грузом,

И ты читаешь – воину в укор –
Короткое, как выстрел:  Пифагор.

Есть в памяти такой денек!
Май над тесовой утлой крышей.
Я, тихий сельский паренек,
Всегда хотел взобраться выше.

Цыпленок. Девять-десять лет.
По телу синие прожилки.
Я был классический скелет,
Но все-таки парнишка пылкий.

Я здесь, как птица, в вышине
Мог скинуть с узких плеч рубашку.
Никто не подойдет ко мне,
Не тронет пальцем, как букашку.

В руках был Пушкин. Боже мой!
Сей старый том прописан ЯТЬю!
Предписано самой судьбой,
Чтоб мы дышали, словно братья.

Я помню, как «Метель» прочел,
Навзрыд я плакал над «Дубровским»,
Я беззащитен, слаб и гол,
Держал у глаз рубашку в горстке.

А тонкий на груди загар,
Чуть солнцем тронутые руки
Я – господи! –  не замечал,
Подверженный сердечной муке.

–  Ты, что же,  плакал, мальчик мой? –
Участливо мне мать сказала.
А я стал красный и немой,
Краснее своего загара.

Как было б здорово, из рыжей глины
Слепить как Клодт, горячего коня,
Почуять колыханье легкой гривы,
Зажать в ладони ленточку ремня!

Мы лишены десятка удовольствий.
Чтоб скрип саней,
       и кровь горит огнем,
Из-под копыт взлетают
       снега гроздья,
Чтоб в розвальнях,
       да по степи вдвоем…

Когда в усадьбу к вам влетает кавалькада
Галдящих дам, и небеса чисты,
И ветви старого ухоженного сада
Вверх тянут грозами омытые листы.

Когда над  полем синие стрекозы…
Но вот в пургу, во тьме, над гладким льдом
Конь на  дыбы, не чувствуя мороза,
И сердца стук в Ахилле молодом!

В комнате живая  птица
До упаду веселится,
Прыгает, поет на ветке
В клетке…

Если птица утихает,
В доме тишина глухая.
Ходит женщина, вздыхая:
– Аю, аю…

Ей ночами  часто снится
То сорока, то  синица
В чистом поле
И на воле.

То луна в окошко светит.
То свистит над крышей ветер.
Тишина  на белом свете.
- Дети, дети…

– Хорошо, что в доме птица!
 Что ж не спится?
 С птицей как-то легче в доме.

Мыши шепчутся в соломе.
Кони в поле.
Птица в клетке.

– Детки,  детки…

Весной среди моих затей
На первом месте соловей.
Звенит для мошек и зверья,
Но песни слушаю и я.

На соловьином языке
Я знаю слово "мама",
И хочется летать руке
Над кнопками баяна!

Он песню о любви споет.
Вспорхнет – и нету птицы!
На Волге белый пароход
Догнать его стремится…

Зонтик сложила, взглянула  с улыбкой.
Автобус как шмель по дороге гудел.
Но день перестал быть холодной ошибкой,
И я отошел от обыденных дел.

Я с места поднялся лихим кавалером.
Она одарила сиянием глаз.
Как женщину звали? Я думаю, Вера.
Такие спасеньем бывают для нас.
 
Есть женщинам нашим особая мера.
Я, будто на солнце, взглянул на них вновь.
Конечно, я прав:
Эта женщина – Вера.
А это – Надежда.
А это – Любовь.