***
Если случайно заразишься и заболеешь любовью к театру, то это уже до конца жизни неизлечимое. В театр А.Райкина срочно требовался рабочий сцены: через два дня открытие гастролей в Москве, и чисто случайно мне предложили эту должность: поездки по стране и за рубежом, после трёх вечерних спектаклей - два выходных: здоровье шефа надо беречь, зарплата больше чем у инженера. На сцене только открывшегося Концертно-го Зала "Россия" нашему театру дебютировать с новой программой. Проживание в одно-имённой гостинице рядом, а нам, пятерым здоровым парням менять сценическую декора-цию: два стола четыре стула: для статуса Государственный Театр требовался штат более 30 человек. О, времена! О, нравы! Помощник режиссёра подошла ко мне и сказала, сильно волнуясь: «Сейчас к тебе подойдёт…» Она долго перечисляла его звания и должности, не успев меня проинструктировать, когда к нам подошёл Сам Мэтр Советской Сатиры (а мы одного роста - сделал я открытие). Одет он был в джинсы и тонкий свитер, а шевелюра из густых седых волос была зачёсана назад: "Вы наш новый работник? Как вас зовут?" Я кратко назвал своё имя, и зачем-то добавил: "А я тоже Исаакович". А.Райкин приятно улыбнулся и уже хотел отойти по своим делам, когда я произнёс: «Аркадий Исаакович, а вы смотрели вчера хоккей?» Все стоящие на сцене в этот момент испытали шок - такого среди рабочих ещё не позволял себе никто! Шеф улыбнулся в ответ и ушёл. В труппе ак-тёров был старичок с единственным эпизодом типа: "Кушать подано!", от безделья он вечно во всё лез и больше портил. Как самого молодого, он взял меня "под свою опёку". Кулисами главного занавеса управляли вручную (так быстрее) и сброшенные огромные полотна (по 150 кг) надо было подержать пару минут, пока не утихнут волны - эту работу и поручил мне старичок. Волнение перед каждым спектаклем, а тут - дебют! Повсюду - а как же без них-то - "искусствоведы в штатском". В правительственной ложе - кому поло-жено и Е.Фурцева со свитой, в зале телевидение, гости "из стран загнивающего капита-лизма" (шо б и нам таки гнить!). Во втором действии в конце одной из миниатюр падает занавес, я бесшумно (мягкая обувь для всех обязательна) подбегаю и уже как профессио-нал берусь за края кулис, но ткань вырывается из рук и поднимается занавес! Зал аплоди-рует актёрам во главе с главным режиссёром, а в центре освещённой сцены я с поднятыми руками: "О, небеса! Верните мне мой занавес!" Не предупредил меня старичок, что только в этой миниатюре занавес опускают-поднимают-опускают! Старичку-то, конечно, доста-лось от шефа.
О, этот незабываемый запах кулис, ропот зрительского зала, шорох занавеса! В гри-мёрных и коридорах звучит из репродуктора: "Внимание, даю первый звонок" - это поло-вина зрителей заняли свои места. Со вторым звонком объявляется пятиминутная готов-ность. Третий звонок - за кулисами всё замирает: даже чувствуешь, как у тебя замедляется дыхание и пульс. Оркестр исполняет увертюру и три удара в тарелки - это сигнал для подъёма занавеса. За кулисами отдаются команды на "языке взгляда" В 18 лет я был уве-рен, что успех спектакля во многом зависит от того, как я поставлю стул! Когда со сцены звучал голос Самого - мы все замирали - мы Его боготворили! У нормального человека это вызовет улыбку, но ведь мы-то были - НЕНОРМАЛЬНЫЕ! На работу Аркадия Исаа-ковича можно было любоваться часами: настолько он был талантливым актёром, требова-тельным руководителем, прекрасным учителем! Мы лучше других знали, что довелось испытать нашему кумиру и воспринимали это как "собственную боль". Сразу у сцены стояла кушетка, на которой ему не раз оказывалась медицинская помощь и у каждого, кто проходил мимо неё, щемило в груди. Во время нечастых репетиций я пребывал в какой-то эйфории, когда актёры без грима и только что разговаривали на отвлечённые темы, шути-ли, импровизировали и - актёр уже "вошёл в роль": он уже не здесь - а там, для него сей-час существуют только голос главного режиссёра, его партнёры и текст. Работал А.Райкин не жалея себя и я воспринимал это как: "смотри как я работаю и если ты хочешь быть в моей команде, то работай с такой же отдачей". Храню книгу с дарственной надписью: "Саше Леплеру на память о работе в театре А.Райкин". А как помогала ему в работе суп-руга Руфь Марковна Рома! Талантливая, остроумная, эрудированная - говорили, что она соавтор некоторых монологов. Ромочка - мы все её так называли - прекрасно дополняла работу Мэтра и умела всегда всем создать праздничное настроение - мы все её сильно лю-били! Душа труппы! Костя (а тогда ещё он был просто Костя) очень похож на свою мать. Был до меня в театре рабочий сцены, который выходил с актёрами на поклон в конце спектакля, кланяясь в сторонке. В гастрольных поездках он знакомился с девушками, представляясь заслуженным деятелем искусств, предлагал им роли в театре и кино, уса-живал их в зрительном зале, а перед самым спектаклем подходил с извинениями, за то, что вместо него сегодня играть в спектакле будет стажёр, но на поклон его, конечно, за-ставят выйти. Говорили, что был случай, когда А.Райкин запнулся от того, что что-то уро-нили за кулисами и виноватый получил потом хорошую оплеуху от босса. С пропуском в концертный зал я был завсегдатаем многих концертов, а выступления за кулисами по-другому воспринимаются. Рабочие театров - это неиссякаемый источник всех сплетен об артистах. За контрамарки наш новый гостиничный номер стал на верхнем этаже с видом на Кремль и Красную Площадь, вот только не учёл я, что куранты бьют очень громко, круглые сутки и через каждые четверть часа, а окно не закроешь - сосед курящий. И уже почти 40 лет при звуке курантов я всегда с удовольствием вспоминаю театр, гастроли и недобрым словом Спасскую Башню с её «...» часами!
PS Постоять на сцене с поднятыми руками перед зрителями не дали – успели окрикнуть!
***
Бычки одесские
В морском клубе, будучи водолазным инструктором, ко мне в руки случайно попал учебник по подводной охоте. Посчитав, что этих познаний достаточно, прикупил и одол-жил у друзей всё необходимое. Прицепив к легководолазному костюму много ненужного, покрасовался на пирсе перед начинающими, и объявил: «Сегодня будет пир из рыбы, го-товьтесь!» И со словами «Акулы! Ко мне!» ушёл под воду. «В рыбу надо стрелять сзади, когда она кормится» - запомнил из учебника. От моего грозного вида у морской фауны мгновенно пропал аппетит! Ни как не реагировали на экипировку только тупые медузы и глупые мидии. На песчаном дне голая площадка, над ней я, а вокруг, словно зрители, улыбаются одесские бычки. Цирк! Движение рукой и - радиус арены увеличивается. Пы-таюсь покинуть сцену, но весь этот цирк перемещается следом. Охотничий азарт улету-чился и роли поменялись. Бычки-охотники меня обложили со всех сторон, а я, как загнан-ный зверь, «пытаюсь уйти за флажки» Пробую напугать их «волчьим оскалом» - делаю выстрел. Гарпун, никого не задев, уходит глубоко в грунт, От моих действий улыбки быч-ков становятся ещё шире. Время под водой пролетело незаметно и вымотало меня оконча-тельно. «Знал бы – мидий бы насобирал» - пролетело в мозгу. Выхожу на берег и вижу: отдыхающие на пляже улыбаются: вооружённый до зубов морской охотник и - без трофе-ев! Подводный Рембо! Спрятаться некуда, а бежать уже нет сил. Как будто кто-то скоман-довал: «А сейчас - гвоздь программы!» И ватага местных загорелых мальчишек, вся снасть которых: столовая вилка, привязанная к палке, с большими связками бычков мед-ленно прошла рядом!
Больше я подводное ружьё в руки не брал, да и на «Бычки в томате» смотреть не хо-чется.
***
Ах, Одесса!
(сентиментальная история)
"Ах, Одесса, город юности шальной! Где гулял я с раскудрявой бородой" - напишу позже в поэме. В городе, где не был двадцать три года, я бродил по старым знакомым улочкам и вспоминал события тех лет. В 22 года, я был сотрудником службы снабжения и сбыта ткацкой фабрики, да ещё напротив моего общежития жили в таком же трамвайщи-ки, а точнее - трамвайщицы! Дождавшись на остановке трамвай с водителем моего воз-раста, я поднялся в вагон и подошёл к кабине. Перечисляя имена и фамилии её коллег, она мне рассказала об их судьбах. Насладившись за пару дней пешими прогулками, я вошёл под своды мужского монастыря. К нам с напарником подошёл священник и попросил по-красить алтарь в церкви на Пересыпи: "Там работает бригада женщин-маляров, а им нель-зя туда ступать". В церкви ко мне подошла маляр: "Я вас узнала" - "Вы ошиблись. Я жил в Одессе, но это было много лет назад" - "В те годы вы ухаживали за моей подругой с ткац-кой фабрики" О, память! Мимолётные события в деталях и подробностях оттеснили ту, с которой мы дружили год! Однажды меня в общежитии остановил комендант: "В Красном Уголке журналист про-водит диспут, нужны присутствующие". Не слушая ведущего, мне не понравилась его дикция, и даже не поинтересовавшись обсуждаемой темой, я, после вечеринки с друзьями, "понёс своё", пока у "рыцаря пера" не закончилась плёнка в диктофоне. Через три дня мой монолог был опубликован в газете "Вечерняя Одесса" под заголовком "Разлад" - о семье и браке. Эту же статью под заголовком "Чтоб семья была крепче" перепечатала фабричная малотиражная газета "Джутарка" с заметкой, что их сотрудник пробует себя на журнали-стской ниве, пожелаем ему успехов! До меня дошёл слух, что ткачихи переписывали эту статью. В цехе фабрики я подошёл к соседу по общежитию с каким-то вопросом и попут-но поинтересовался худенькой ткачихой-молдаванкой, задержавшей на мне взгляд. Имея на неё виды, он поведал о её "неприступности". На что я ему бросил: "Подайте-ка мне сю-да эту "неприступную крепость!" и подошёл к её станку. На работу я приходил в строгом костюме и галстуке, раздражая тем самым своего неряшливого босса. Кстати о галстуках - я первый в школе, ещё в классе шестом, сменил пионерский галстук. Выслушав выговор на совете дружины, достал из кармана пионерский значок, прицепил на лацкан пиджака и отдал салют: "Всегда готов!" Девушке я представился журналистом фабричной газеты, который готовит статью о ткачихах в "преддверии очередного политического праздника" и хотел бы "взять у неё интервью" после работы. Встретил я её специально на виду у всех подруг возле проходной, протянув букет цветов, шокируя галантностью сельскую восем-надцатилетнюю девчушку в ситцевом платьице и в косынке. Осталось дело техники! Но, увы, время показало обратное, что победителем-то оказалась она, а я - сторона потерпев-шая! В тот вечер я знал, что Надю, рано осиротевшую, растила многодетная соседка в молдавском селе и, недавно приехав в Одессу, Надя пришла на фабрику. Не дала мне судьба младшую сестрёнку, так я сотворю её себе сам, тем более, что в чужом городе род-ственные чувства не востребованы. Мы встречались около года и почти каждый вечер. Культурная программа была насыщенной: "девчоночка фабричная" научилась красиво опираться на руку своего спутника при выходе из транспорта, грациозно одевать протяну-тое пальто, различала архитектурные стили старой части города, была ознакомлена с одесской топонимикой - названием улиц и их историей и уже могла со мной обсуждать игру актёров в театре музыкальной комедии. Моя Галатея превращалась в прекрасного лебедя! Она часто вспоминала случайно услышанные слова моего приятеля: "Ту ткачиху ведь тоже Надей звали?" Ей нравилось, что сказка стала явью! Она знала, что меня после недавнего развода, женить было уже не так-то легко. Уезжая в отпуск в родное село, Надя знала, что вернувшись, меня в Одессе уже не будет. На три её письма я ответил открыткой - больше писем не было. И после стольких лет, находя свободное время между послуша-нием и службой в храме, я ударился на поиски "моей младшей сестрёнки". Из старожилов в общежитии - никого. Фабрика давно закрыта. Как-то умудрился найти кадровика, кото-рый из архива сообщил её новую фамилию, паспортные данные и про декрет. На звонок в дверь Надежды Николаевны никто не открыл - время было рабочее, но вечером из остав-ленной записки она узнала, что бывший коллега по работе, в её городе проездом из Пе-тербурга. До встречи я узнал, что супруг был любитель выпить и нередко поднимал руку на домочадцев, а восемь лет назад упал со строительных лесов и инвалидом подрабатывал сторожем в детском саду. Надежда дала образование 19-летней дочери - своей копии, и тянула семью, торгуя в павильоне на рынке кондитерскими изделиями.
Снимая очки, я сказал: "Без очков ты меня узнаешь быстрее" - "А я узнала тебя ещё в очках и счастлива тем, что наконец-то могу тебе сказать спасибо за самый лучший период в моей жизни!" Она предложила угощение: конфеты. "Как раньше!? Когда один из нас держал конфету губами, а другой - откусывал!? Помнишь?" - "Я ничего не забыла! В се-мейном альбоме сначала твои фотографии и уже потом свадебные, детские, семейные. Это потому, что ты так много значишь в моей жизни! Муж скандалил, но я настояла. Ты даже не догадываешься, как мне тебя в жизни не хватало!" - "Моя Галатея, я приехал! Давай же, испытаем судьбу!" Такой реакции я никак не мог от неё ожидать, она почти закричала: "Это говоришь мне ты!? Мой главный учитель! Разве этому ты меня учил!?" - "Надя! За 23 года поменялась жизнь, переписались учебники!" При следующей встрече была её дочь. Мы встретились взглядом, и - у неё наступил шок! На её счастье, Надя случайно встала между нами. Когда девушка отошла от шока, я заметил, как трясутся её руки - она пере-живала за семью, за отца! Я потерял голову из-за замужней женщины! Начал караулить её у входа! Нанятый фотограф изготовил пачку фотоснимков. За несколько бессонных ночей я посвятил ей поэму, до сих пор единственную у меня, (нет, не "Евгений Онегин-2") на что Надя сказала: "Не люблю стихи - ты не привил мне любовь к ним, не успел" Я поки-нул своды монастыря и открыл "своё дело" - теперь у меня была своя мини типография "Надежда" (пригодился опыт, приобретённый на Дальнем Востоке), доход от которой пе-рекрывал годовую зарплату Надиной семьи - "как бык овцу"! Надя не захотела сама и не разрешила дочери работать у меня даже за сказочную зарплату! Придти к ним в гости я не имел права. В последний день, оставив в павильоне, якобы на пару часов, сумку с подар-ком и прощальным письмом, я покинул Одессу. А крепость-то оказалась неприступной! И, выражаясь военной терминологией: после нескольких месяцев осады крепостных стен, проигравшая сторона ретировалась с поля боя! Две старых одесских газеты, которые хра-нил столько лет, я отправил почтой на знакомый адрес. Через 9 лет я стал искать Надину дочь в Интернете. Узнал номера всех школ в Посёлке Котовского и стал среди учеников искать Анну 1980 года рождения. Я ведь не знал её фа-милию. Мои поиски увенчались успехом - нашёл! Начал я издалека: для конспирации сменил в "Одноклассниках" фамилию и вместо фотографии разместил картинку - Рыжий Кот. И уже когда у нас наладилась переписка и прежде, чем показать Анне рассказ "Ах, Одесса" (про её маму) я её спросил: "А ты знаешь, с кем переписываешься?" - "Да разве вас забудешь!?"
***
Игуменья Серафима
В монастыре, как в армии: Устав единый, а порядки - в каждом свои. На живописном берегу Днестра покрытые лесом горы образуют огромную чашу. Два православных храма и несколько корпусов вокруг светло-василькового озера удачно вписались в этот ланд-шафт - сама природа как бы оберегает обитель невест Христовых от внешнего мира. Уни-кальна внутренняя роспись храма: ты освещён со всех сторон, а вокруг лёгкий полумрак. Это так подобраны краски и сделаны световые окна. Хвастовство - грех, но я останавли-вался в более чем тридцати православных монастырях, а такого больше нигде не видел! Целебный источник питает озеро, а над самой поверхностью - площадка с колоколами: звон, отражаясь от воды, звуками органа уходит наверх. Такое можно услышать только в этом монастыре! "Вы впервые в Молдове и в первый же день пришли к нам! Как вы о нас узнали?" - спросила меня настоятельница. "Священник рассказал о росписи храма и как добраться. Они с матушкой были здесь вчера" - "Это была его матушка!? А я подумала, что она - его мама!" - говорила она эмоционально с приятным южно-украинским акцен-том, её длинные густые ресницы прикрывали крупные васильковые глаза, а тяжелую косу из густых русых волос она носила на плече. Нежными чертами лица, она была похожа на Венеру с известной картины Боттичелли. Позже я узнал, что в юности у неё всё было го-тово к свадьбе, но жениха из Афганистана привезли в "чёрном тюльпане" Вдовая невеста отреклась от мирской жизни и ушла в монастырь. В келье нас было трое: ножевые шрамы и тюремные наколки на теле Витька говорили о его бурной юности. И молодой медлительный парень, походкой вразвалочку и телосло-жением похожий на медведя - так мы его и прозвали! За монастырской оградой был ого-род, который охраняли по ночам. Кто-то над Медведем подшутил, что с кладбища прихо-дят к шалашу покойники - он их очень боялся и был освобождён от дежурств! Первыми в трапезную приглашалась братия, а прислуживали им молодые послушницы, будущие мо-нахини. «Вода в кувшине нагрелась! Сбегай-ка на родник за свежей! Зелень вялая! Беги на огород и нарви новую!»
Птенцы и детёныши домашней живности молоденьким монахиням заменяли кукол: они их нянчили, носили на руках, укладывали спать.
Я пользовался монастырской библиотекой и попросил у настоятельницы что-нибудь об истории обители. "Одна сестра собирает материалы, - сказала она, - Я разрешаю тебе у неё их взять почитать". Когда я возвращал молодой монахине тетрадь, она строго сказала: "Список ваших вопросов передайте матери Серафиме и у неё же получите мои ответы". Однажды настоятельница спросила, готовлюсь ли я к причастию. В таких случаях гово-рят: Сатана потянул меня за язык: "Я, матушка, буду стесняться на исповеди рассказывать вам о своих грехах". Она искренне засмеялась: "Напрасно ты волнуешься, что я узнаю про твои похождения! Исповедоваться ты будешь священнику, а не мне!" Перед уходом из обители настоятельница выплатила нам деньги. Витёк побежал в село за горилкой, а Медведь – в трапезную за закуской. Я взял свечи, покрывала из кельи, и мы устроились на лесной опушке. Медведю, кажется, было противопоказано спиртное и на-стоятельница с сёстрами решили его забрать из нашей компании. Ужин приблизился к той стадии, когда затрагиваются темы, о которых в стенах монастыря говорить непринято, и я произнёс тост: "Побывали мы, Витёк, в разных монастырях, а такую настоятельницу встретили впервые! Я предлагаю выпить за неё! Стоя, как положено мужчинам! Пожелаем ей долгие лета! Воля Божья, что её неземная красота не досталась никому!" Я собрался что-то сказать ещё, но будто сверху строго прозвучало с южно-украинским акцентом: "А ты, брат Александр, и смотрел на меня не как все – по другому. Мне понравилось, что ты сейчас сказал» Игуменью в чёрной монашеской рясе скрывала южная ночь, а лесное эхо её голосом читало мне проповедь: «Смирись, брат Александр, с тем, что моя мирская кра-сота для тебя недосягаема!»
Ещё не закончилась в храме утренняя служба, а настоятельница с "Молитвами Святых" вошла к нам в келью, благословила и пожелала Ангела-Хранителя в дорогу. Она подошла и протянула мне книгу с большой дарственной надписью на церковно-славянском. К со-жалению, эта книга не сохранилась, и я запомнил только первые строки: "Брату, во Хри-сте Александру, от сестёр Свято-Успенского монастыря"
***
В Германии на нарах почти, как на Канарах!
Была в моём европейском турне небольшая остановка "в местах не столь отдалённых" - за нарушение визового режима: приговор 60 суток. Первые три дня держат в "карантине" - проходишь медосмотр (более 10 специалистов!) и по 5 раз в день камеру посещает врач, есть ли жалобы. Пожаловался я на "задержку стула". Врач удалился, а сокамерники меня успокаивают: "Это от непривычной пищи, малоподвижного образа жизни. У нас та же проблема! Подожди, скоро всё нормализуется" Возвращается врач, а в руках - клизма! А я же ЕЁ с детства боюсь! А тут еще и в конопатых руках фашиста с засученными рукавами! А уж когда перед моими глазами промчалось увиденное в иерусалимском музее Катаст-рофы - чувствую, моя проблема сейчас быстро-быстро разрешится сама! Обращаюсь к зубному: "тут у меня зуб сломан - коронку поставьте, тут - пломбу замените на белую. И, вообще, сделайте мне "голливудскую улыбку!" Врачи оказались непростые: "Вас с немец-кими пломбами Российская и Израильская таможни не пропустят!" Только у моей кровати в стене была какая-то розетка. Спрашиваю у охранника, а тот смеётся: "Это - газ! Как уз-нают, что ты из Израиля - так его и впустят!" Камера 50 квадратных метров предназначена на 3-4 человека (25 м кв - на 1-2 чел.). Одежды выдадут - полный шкаф! В камерах свежие газеты и журналы на нескольких языках. Разрешаются в камерах игры в карты и хранение порно. Утром желающие выходят на прогулку. Тюремный дворик площадью с половину стадиона с площадкой для мини футбола, площадкой для баскетбола, с двумя теннисными кортами и тремя столами для настольного тенниса. Для желающих есть производство и там что-то собирают для Мерседесов за приличную (по европейским меркам) зарплату. Еду развозят по камерам три раза в день, и ты ещё выбираешь из предлагаемого ассорти-мента (меню на неделю вперёд вывешивается для ознакомления). В каждой камере три урны разного цвета: перепутаешь мусор – его не вывезут. Ежедневная влажная уборка за зарплату. На 6 часов в день открывают двери камер, и все ходят друг к другу в гости (из мужских корпусов в женские корпуса не пройти). По камерам ходят миссионеры от раз-личных религиозных концессий и представитель райсобеса: раздают чай, кофе, сигареты и т.д. и перечисляют на твой счёт 30-50 ( и ещё 15 от государства) EURO в месяц. Есть так-софон, магазин (по безналу), развозят библиотечную литературу (на русском только анти-советская!) Приговорённые к пожизненному сроку содержатся вместе со всеми на тех же условиях. Пробовал я написать письма-жалобы в синагогу, но они возвращались из-за не-правильного адреса. Обращается ко мне соотечественник, чтобы я помог ему написать письмо девушке. Ну, тут уж я постарался! Декламирую, как со сцены, а он, как ученик на диктанте! Между нами решётка и стены бетонные, И разлуки жестокой дни монотонные. Но трудности эти время сотрёт, Если на воле тебя кто-то ждёт. А уж как страдали сокамерники от усиленного бетонными стенами моего храпа! И чего только они не изобретали: то шар из одежды, а то - бутылку от кока-колы к моей спине прикрепят, а я их успокаиваю: "Напишите администрации коллективное письмо с подпи-сями соседей за стенкой, чтобы вам сроки считали как НОЧЬ за ГОД! Или - пусть меня кладут в частную клинику на операцию и подтягивают связки в горле (за счёт тюрьмы). Освободилось в двухместной камере место, и нет на него желающих, потому что сосед - негр. А я же в Израиле к неграм привык - вот и напросился. Вечером, выяснив, что он из Кении, где в заповеднике Серенгети много буйволов, слонов и львов, я его "обрадовал": "С чем я тебя и поздравляю! Теперь ты каждую ночь будешь чувствовать себя как дома!" Со следующего вечера он стал ложиться спать в завязанной шапке-ушанке: то ли холодно ему стало, то ли - "дом" вспоминать ему не хотелось. Развозят как-то днём еду, и я бужу своего негра (он стал навёрстывать свой сон в дневное время!): "Вставай - обед!" А он ме-ня поправляет: "Это не обед, а ленч" - "В России ленча нет" - "У вас в России ленча нет, потому что кушать нечего! Вот уберёте коммунистов из Кремля - тогда и ленч
появится!"
PS Тюремное меню вспоминаю до сих пор: цыплята жаренные, шашлык, шницель нату-ральный... Как в дорогом кафе! В весе прибавил на харчах казённых! (а сколько продуктов выбрасывали!) Полицию попросил депортировать меня в Россию. А Россия-матушка, как рассказал охранник Дима из Киева, отказалась за меня заплатить по счетам Германии: "У него два гражданства - пусть платит Израиль!" Я охраннику не поверил, свой билет уви-дел только в аэропорту Франкфурта на Майне. Огорчился, конечно! Пистолет что ли вы-рвать из кобуры полицейского - пусть ещё один срок дадут!? В самолёт меня посадили первым и я сразу же вызвал стюарда: "Водки мне, 300 срочно!" - "Мы пока ничего не мо-жем Вам предложить из закуски" - "Сок томатный!" Сопровождающие меня два цирика не возражали и не препятствовали. В аэропорту Бен-Гурион. израильская полиция попросила у меня отпечаток большого пальца правой руки.
***
Стой! Кто идёт?
Слова «учреждение» и «публичный дом» на иврите звучат одинаково: mahon. Стою ве-чером в форме охранника на остановке. Промчавшийся мимо джип вдруг возвращается и возле меня останавливается. Выходят двое по виду, словно их вместе с внедорожником на одном концерне собирали, и долетают до меня слова: "Охранники солидного возраста в махоне не такие разборчивые при получении бартера. Им что даёшь, тому они и рады. Молодым-то сначала бартер подавай, выбирают, а охрана для них - это перерыв для отды-ха". Им, кажется, охранник нужен и начинаю я принимать вид "грозного совкового вахтё-ра", для которого "Ни пропущать" - цель всей жизни! Достаю мобильник, будто вибровы-зов сработал и уставшим голосом: "Это опять вы? Я же вам сказал, что меня, охранника-профессионала высшего класса, ваши условия не устраивают" - Клюнули эти двое! Слух-то как напрягли! А ну-ка на русском: "Ищи лоха в зеркале!" - Увы, этот тест вы не про-шли, переходим к цифрам: "100" - Да я и сам знаю, что загнул, а ну-ка: "30" - "в самое яб-лочко!" Разговорились. Тонкий намёк на работу в охране. "Для меня это так неожиданно, мне надо подумать, торг уместен? Тогда - поехали!" Меня усадили в середину, сами по краям - "для обработки". Тот, что справа начал: "Денег не хватает, высокие налоги, доро-гая аренда охраняемый объект - махон, после двух часов на посту, расчёт бартером минут на 20, потом опять два часа на посту и так далее" Вырос я в "стране без секса" и "бартер в учреждении" представил как офисную мебель и оргтехнику. Тот, что слева, глазки свои к небу закатывает, языком причмокивает, разрумянился-то как! И всё мурлычет: "Бартер ах, бартер ах" Ему бы конфеты рекламировать! "Оружие-то работает?" - спросил он и повыше колена меня похлопал. Не знает, что оружие на поясе носят? Так я тебя сейчас "за пояс заткну" на тему оружие: "Люблю я закрыться в помещении, чтобы людей не пугать, и вы-тащить за рукоятку своё оружие. Долго в руках осматриваю, нет ли вмятин, царапин - за столько лет уже в привычку вошло. Затвор назад отведу, старую смазку аккуратно удалю. Уж раз-то в неделю смазываю полностью. Свою старую маслёнку, что из России привёз, в овраг за домом выбросил, хоть и жалко было - привык я к ней, в темноте мог пользовать-ся. Сейчас у меня маслёночка, новая, дорогая. Не смазанное оружие стареет и даёт осеч-ки". Румяный вдруг побелел и смотрит на меня как-то странно, а тот, что справа вдруг го-ворит: "Маньяков у нас и без тебя хватает. Давай уж лучше сейчас расстанемся". Да и мне ваша мебель офисная ни к чему!
Рассказываю я эту историю молодому охраннику, а парня больше продолжение инте-ресует. Для меня это - как адреналин! Фантазии начинают набирать обороты и меня "по-несло" самому даже стало интересно! Когда я к "картинкам" перешёл - Кама сутра отды-хала! Парень же не даёт говорить - всё перебивает: "Дай мне тот адрес! Ревнуешь? Я же моложе!" - "Да не помню я адрес - меня в бессознательном состоянии к дому подвезли и у подъезда бросили" А этот марокканец совсем уже голову потерял: рука его всё чаще к ко-буре стала дёргаться, кровь африканская в нём кипит: "Говори же адрес!!!" На нож на сто-ле посмотрел, а ведь я его учил: "Сначала стреляешь, а потом в остывающую руку нож вкладываешь" Трудно найти выход из сложившейся ситуации, когда голова эротическими фантазиями забита, которые я не успел ему выплеснуть. Если скажу, что я это придумал - только усугублю своё положение. Придумал! "Вспомнил! Это где-то у границы с Лива-ном! Там ещё всё время "Катюши" рядом громыхали. Что, адрес тебе уже не нужен!?"
Из израильской инструкции для охранников: «Забудьте, и не дай Бог вам вспомнить, что у вас оружие на поясе! Вынул из кобуры – лишаешься лицензии! Навёл на человека – под суд! Запрещено применение оружия против воров и хулиганов: не мешайте им делать их грязное дело, если не хотите, чтобы они вас инвалидом сделали! Хозяин не обеднеет – у него каждый гвоздик застрахован! Запрещено стрелять в спину: убегающий не опасен! Оружие применяется только в одном единственном случае – когда перед тобой смертник-террорист!»