КОНЕЦ РАБОЧЕГО ДНЯ

  Ну почему, почему так всегда получается? Почему, когда ты хочешь сделать людям добро – это тебе же выходит боком? И, главное, каждый надутый гусак (да и гусыня тоже!) считают себя вправе поучать его, словно нерадивого ученика?

А ведь он – взрослый мужчина, отец двоих детей! За его плечами – служба в армии и 17 лет работы за баранкой. Он никому ничего не должен. Но почему-то всегда выходит так, что каждый считает его своим должником.

Нет. Все! Навоевались. Баста! Больше он никуда не поедет на неисправной машине – даже если начнется всемирный потоп. Он не остановится около истекающего кровью человека – его проблемы! И уж, конечно, не станет буксировать поломанный автомобиль, или возиться с выжившей из ума бабушкой.

Все. Решено окончательно и бесповоротно. Он тоже заделается эдаким благоразумным пескарем,– без всяких глупых аномалий.

Дворники деловито снуют по залепленному дождевыми каплями стеклу, прочищая два чистых оконца. Малышев сидит за баранкой, напряженно всматриваясь в ухабистый рельеф дороги. От удара уголовным кодексом ужасно болит голова, и он чувствует, что его знобит, а щеки – пылают.

Как прожит сегодняшний день?

Подъем – около шести часов. Жена и дети еще сладко спят. Он наскоро пьет чай с бутербродом и – в гараж. В половине восьмого он уже на «Курской дуге», забирает там смену. В восемь часов – на заводе. К двенадцати необходимо доставить на завод бидоны с обедом (содержать свою кухню ради трех десятков человек, работающих на их предприятии, руководство считает нецелесообразным, и обед им готовит столовая ). И вот около десяти часов Литвинов отправляет его на поиски загулявшего крановщика.

Малышев, разумеется, понимает, что в его истории нет ничего Шекспировского. (Ну, подумаешь, стукнули по голове уголовным кодексом Украины, отчитала Тамара Игнатьевна, – с кем не бывает!) И все-таки, в его груди бушует буря.

Почему, почему все так бестолково, так скверно, и ты не чувствуешь себя в этой жизни по-настоящему полноценным человеком?

Вот, ему уже под сорок, а до сих пор с ним обращаются, как с мальчиком на побегушках. Нет ли в этом и его собственной вины?

Он сидит за рулем, зло стиснув зубы, как обиженный мальчик.

Из салона доносятся громкие голоса:

– Масло из-под фундамента третьей мельницы с июля месяца течет! С июля! И никому дела нет!

– А что ж ты хотел? Служба механика выполняет особо важное задание.

Первый голос принадлежит борцу за справедливость, смело бичующему всевозможные упущения глупого начальства. В отсутствие оного, понятно. Второй – насмешливый, с ехидцей.

– Якэ задание? – слышится зычный женский голос.

Людей с такими бесхитростными голосами, все прочие, звонко бренчащие голоса, как правило, стремятся заморочить, возглавить и повести за собой.

Зазвенел иронический тенор:

– Третью неделю семеро слесарей, во главе со своим премудрым Али ибн Копейкиным, занимается сложными пусконаладочными работами!

– Якымы роботамы?

– Пытаются ввести в действие шлагбаум на проходной родного завода!

Салон наполняется радостным ржанием.

– Хай йому бис з його шлагбаумом! – перекрывая хохот, зычно выкрикивает женщина.– В мэнэ ось вже трэтю смену вибратор нэ робыть, а вин цэй дурацькый шлагбаум ладнае!

– Э, как ты узко мыслишь, Маруся... – укоризненно произносит иронический голосок. – Шлагбаум – это, можно сказать сердце завода. А вибратор – так, мелочь, пустяк. Смотри, какая ты моцная тетя. Бери в руки молот и гати по юбке .

– Так стучу ж, хай йй чорт, вжэ аж рукы гудять!

В разговор вступает неприятно дребезжащий старческий голосок:

– Да что там вибратор! Этот «Шлагбаум» уже второй месяц на цементных силосах задвижки сменить не может.

– А что он может? Языком тилипать? – сказал машинист вращающейся печи, Сергей Иванович Донченко. Он сидит, развалившись на одном из сидений. Фетровая шляпа съехала ему на лоб. Красноватое, скуластое лицо машиниста со свернутым набок носом освещено огоньком сигареты.

Малышев обернулся на голос и увидел, что Донченко курит.

– А ну, потушите папиросу! – раздраженно крикнул Михаил. – Тут вам, это самое, не винный бар!

– Не папиросу – а сигарету,– спокойно поправил Донченко.

В свое время он отбыл десять лет в лагерях строго режима за зверское убийство своей жены. Это не мешает ему пользоваться в трудовом коллективе репутацией взвешенного, здравомыслящего человека.

Противный старческий голосок задребезжал с заднего сиденья:

– Кто не курит и не пьет – тот здоровеньким умрет!

Все очень весело рассмеялись. Сергей Иванович добродушно спросил:

– В чем дело. Мишка? Какая муха тебя сегодня укусила?

– Его сегодня Тамара Игнатьевна раздолбала! – радостно пояснил гундосый.

– За что?

В разговор влез Парашютист:

– За то, что он весь день прокалымил, а потом стал ей лапшу на уши вешать!

Этот человек – живая легенда завода. Совершил, в определенном смысле, героический поступок: спрыгнул, за бутылку водки, с переходного мостика у вращающейся печи, на бетонную площадку. Учитывая, что высота падения составила около четырех метров, попал в больницу, где и пролежал два месяца с переломом ступней. (По его словам, неправильно сгруппировался – а так все было бы О’кей!)

Как и тщедушный старикан, этот человек провел значительную часть своей непростой, сложной жизни в неравной битве с Зеленым змием. Одним словом, был, как и большинство его знакомых, нормальным мужиком, без каких-либо подозрительных аномалий. Он тоже чиркнул спичкой, закурил.

– А ты, часом, не баптист, а, Миш? – поинтересовался кривоносый убийца. – Не куришь, не пьешь, баб не...

Малышев стиснул зубы. На площади Ганнибала он остановил автобус:

– Все! Приехали.

– Да ты чо, Миша,– удивился патетический тенор.– Ты погляди, погода, какая! Добрый хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Ничего не знаю,– зло отрезал шофер. – Я вас доставил, куда следует, а дальше – добирайтесь, как хотите.

– Э, брось ты,– примирительно сказал убийца своей жены. – Ребята пошуткувалы, а ты... Вот, смотри, я уже тушу сигарету.

Скорее всего, он развез бы их по домам, но тут в дело вновь влез мерзкий старикан:

– Да ты человек, или нет?

В жизни своей Малышеву не доводилось слышать столь омерзительного голоска.

– Да, я человек! – запальчиво выкрикнул Михаил. – Я – человек! А вы скоты, это самое, а не люди!

Конечно, не стоило так говорить. Он и сам понял это. Но эти проклятые слова вырвались у него прежде, чем он успел их осмыслить.

Нависла очень неприятная тишина... Спина шофера в сером клетчатом пиджаке – изогнута дугой. Рабочие молча смотрят в эту спину.

– Ну и козел! – не выдержал Парашютист и, бросив окурок на пол, демонстративно растоптал его носком ботинка.

Он первым шагнул к двери. За ним потянулись остальные. Лица – холодные, злые. Некоторые, проходя мимо шофера, роняли:

– Сволочь.

– Шоб в тэбэ скат лопнув, собака така.