СТОЛОВАЯ № 37

  Он озадаченно поскреб затылок.

Самым благоразумным в сложившейся ситуации было последовать совету дежурного милиционера. Тем более, что Тамара Игнатьевна, по всей вероятности, уже рвет и мечет. Да и Литвинов, наверняка, не в восторге от того, что его до сих пор нет.

Он уже было двинулся к автобусу, когда его внимание привлекла скромная вывеска на одном из зданий: «Столовая № 37». И тут его мысли приняли иной оборот.

А что случится, если он задержится еще минут на 10 и перекусит? Остановится печь обжига клинкера? Навряд ли. Тамара Игнатьевна упадет в обморок? Он был уверен, что до этого дело не дойдет.

Придя к такому заключению, Малышев несколько скорректировал свои планы и, вместо автобуса, двинулся к столовой. Войдя в в нее, он сразу понял, как ему повезло: очереди не было! Правда, и поесть тоже не было почти ничего.

За стойкой стояла толстая рыжая молодуха в высоком белом колпаке. За кассой восседало еще одно диво в таком же головном уборе. На облупленной стене красовалось панно с изображением двух розовощеких поворят. Один держал на подносе жаренного гуся, а другой – пироженные и прохладительные напитки. Рядом было пришпилено обявление, извещающее клиентов о том, что коллектив столовой №37 борется за высокое звание коллектива коммунистического труда. Правда, с кем именно борется вышеозначенный коллектив, не сообщалось. Непритязательный интерьер помещения украшало также и стихотворное изречение:

Хлеба к обеду – в меру бери.

Хлеб – драгоценность, им не сори.

Брать хлеба сверх меры, да еще и сорить им, Малышев не собирался.

Он подошел к грязному столику, на котором громоздилась стопа немытых разносов и выбрал тот, что почище. Затем передеслоцировался к стойке.

– Что у вас сегодня на первое? – вежливо поинтересовался он у толстухи.

– Ничего нету.

– Как это ничего нету?

Она равнодушно шевельнула плечами.

«Колпак на тебе высокий»,– отметил про себя Михаил. И спросил:

– А почему?

– Еще не сварилось...

Слова слетали с ее губ, словно капли воды с сосульки на зимнем солнце. Взгляд был отсутствующим.

– А когда сварится? – поинтересовался Михаил.

На этот раз она даже не пошевелила плечами. Посто стояла перед ним, и молчала как пень.

– Я, кажется, задал вам вопрос,– терпеливо сказал Малышев, стараясь не терять хладнокровия. – Когда сварится?

– Не... знаю.

– А кто знает?

– Кому надо – тот знает.

Ему захотелось ей нагрубить.

– А что у вас варится? – он все же попытался изобразить на лице некое подобие улыбки.

– А вы что, из милиции? – угрюмо пошутила она.

– Нет, я из контразведки.

– Тогда не скажу.

– А все-таки?

– Ну, борщ.

Ему все-таки удалось ее «расколоть!»

– Так, может быть, мне имеет смысл подождать?

– Как хотите.

– А вы как считаете?

– Никак.

– Но я не могу ждать долго.

– А мы тут при чем?

Она была права.

– Я понял, понял,– Малышев дружелюбно улыбнулся рыжей толстухе. – Зарплата у вас маленькаая, вы тут одни, это самое, вкалываете, как проклятые, а нас много... Верно?

– В общих чертах,— согласилась она.

– А что у вас на второе?

– Шницель.

– И что, ни котлет, ни гуляша нету?

– Все перед вами.

Михаил обвел критическим взглядом тарелки с засохшими лепешками на застывшей вермишели, политыми какой-то подозрительной бурдой. Они оставляли гнутущее впечатление.

– Так, говорите, все?

Она не удосужила ответом.

– А остальные блюда что, тоже варятся?

– Нет,– сказала толстуха. – Уже съедены.

– Давно?

– Вчера.

– Н-да... Не повезло...

– Раньше приходить надо было.

– А это когда?

– А это когда все нормальные люди приходят.

С детских лет Малышева учили, что грубить женщинам – это очень нехорошо. Он и на сей раз сдержался. Но, видит бог, это далось ему нелегко.

Ни слова не прибавив к сказанному, толстуха чинно повернулась, показав Малышеву широкую, как у борца, спину и важно поплыла в заднюю дверь.

– Куда она пошла? – спросил Михаил у кассира.

– Откуда мне знать? – труженница за кассой широко зевнула. – Я не экстрасенс.

– Вам что, неизвестно, куда ведет эта дверь?

Ответа он не получил.

«Странно,– подумал Малышев. – Ни борща, ни котлет нет – а ряшки аж трескаются.»

Минут через пять, едва волоча за собой ноги, толстуха вошла в заднюю дверь, остановилась посреди раздаточной, уперла руки в оплывшие жиром бока и завела с одуревшей от скуки кассиршей речь о румынских полусапожках, «выброшенных» вчера в ЦУМе. Обе дамы явно игнорировали присутствие привередливого клиента.

– Ладно! Давай мне вашу подошву! – не выдержал Михаил.

– Мою вы не разжуете.

Но он не принял остроту.

– И компот!

– Компота нет.

– Ну, кофе.

– И кофе нет.

– А что есть?

– Чай.

– Ладно! Лейте чай!

– А у вас что, рук нет? Чай в бачке.

Она не глядя сунула на стойку тарелку с застывшим блюдом.

– Да что вы мне суете! – возмутился Малышев. – Ему же завтра именины справлять надо будет!

– Не нравится – не берите.

– Подайте свежее блюдо! – загремел Михаил. – Я вам за это деньги плачу!

Она угрюмо ухмыльнулась.

Он недовольно наблюдал, как она навалила в тарелку несколько ложек серого мессива, накрыла его задубешей лепешкой, полила бурдой и, движением робота-автомата, сунула «свежее» блюдо на стойку. Казалось, она отбывала трудовую повинность.

– И чем эта порция отличается от предыдущей? – Малышев иронически усмехнулся.

– Ничем.

Она злорадно улыбнулась, и он был вынужден признать, что она и на этот раз оказалась права.

Чувствуя себя круглым дураком, он открыл краник и нацедил в стакан мутной жидкости, выдаваемой здесь за чай. Затем перемесился к кассе, отсчитал, сколько требовалось, денег, и отдал их кассиру.

– С вас еще две копейки,– тоном снежной королевы сообщила кассирша.

– Какие копейки! – нервно воскликнул Михаил. – Вы что, считать не умеете? Пересчитайте получше!

Они пересчитали вместе. И сннова он оказался в дураках, поскольку не учел двух кусочков хлеба. Под презрительными ухмылочками работников общепита, Малышев доплатил причитающиеся две копейки, сел за грязный столик и с отвращением вонзил зубы в холодный вязкий шницель.