ОТВЕТСТВЕННОЕ ЗАДАНИЕ
Дождь не переставал. Он шел и шел – мелкий, противный осенний дождь. А они все стояли и спорили.
– Не могу я, понимаете, не могу-у! – отказывался Михаил – Мне Тамара Игнатьевна совсем другое задание дала!
Но мастер не отставал:
– Какое задание?
– Дру-го-е,– четко, по слогам, пояснил Михаил.
– А именно?
– А не все ль равно?
– Вот елки-моталки. Опять двадцать пять!
– Ну, за продуктами, за продуктами для столовой ехать надо! Что еще?
– А то,– сказал Литвинов, приставляя ребро ладони к горлу,– что мне Кудрявцев – во как нужен!
– Ну, а я-то тут при чем? – сказал шофер.– Вы же руководитель? Вот и руководите...
Желая избежать пристального взгляда Николая Васильевича, он посмотрел на заводской забор. Затем перевел взгляд на небо. Оно было сплошь затянуто тучами.
– Да ты что, дорогой? – удивленно молвил Литвинов. – Ай, молодец! Ты зарплату за что получаешь?
– А вы? – усмехнулся Малышев.– Вы за что получаете? А ведь у вас, небось, зарплата поболе, чем у меня?
Литвинов снял очки и с озабоченным видом протер стекла фалангами толстых волосатых пальцев. Все это напоминало ему песенку про попа и собаку. Песенка, как известно, не имела конца.
– Тэк-с... – раздумчиво произнес Литвинов, взвешивая в уме, что же ему предпринять с зарвавшимся шофером: поставить в угол, или сразу повести на расстрел.
– Да вы поймите! – вскричал Михаил, видя, что дело принимает нешуточный оборот и в запальчивости постукивая себя кулаком по груди.– Поймите же вы, наконец! Я бы рад! Рад всей душой! Но – не имею права! Ведь если я не поеду за продуктами для столовой – меня Тамара Игнатьевна живьем съест.
– Да сколько тут мотнуться? – усмехнулся Литвинов, поглядывая на часы. – Успеешь еще и за продуктами.
– А если не успею?
– Обязан успеть,– твердо заявило начальство.– Обязан! Понимаешь?
Шофер воздел руки к небесам:
– А вы поглядите, погода, какая! Кругом слякоть, грязь... Как начнешь разыскивать этого Кудрявцева – точно, где-нибудь, засядешь.
– Да там дорога, как на Кремлевской площади! – уверенно забасил Литвинов.– Нигде ни бугорка, ни колдобинки. Хоть парад принимай!
– Знаем мы эти парады... К тому же у меня мотор барахлит. И бензина в баке кот наплакал.
– Что еще?
– А то, что я на таком драндулете вообще ездить не должен!
– Тэк-с... – резюмировало начальство. – Тэк-с... выходит, производство клинкера и цемента тебя не волнует? Или как прикажешь тебя понимать?
– Но я же вам русским языком объясняю! – взвился Малышев и, на этот раз, даже постучал себя пальцем по лбу. – Машина в технически неисправном состоянии! Неужели не ясно! А вдруг меня, это самое, ГАИ остановит?
– Значит, надо ехать так, чтобы не остановило,– разрешил проблему мастер. – Ведь ты же водитель экстра класса. Должен все ходы и выходы знать!
Михаил вынул из внутреннего кармана пиджака расческу и стал зачесывать ото лба к затылку русые волосы. У него был длинный нос с горбинкой и светлые глаза.
– Ну, а если все-таки остановит? А? Что тогда? Тогда вы все останетесь в сторонке, а я – отвечай?
– Ну, хорошо,– сказал Литвинов, хитро прищуривая глаз. – А как же ты, в таком случае, за продуктами ехать собираешься?
На устах Малышева шевельнулась саркастическая улыбка:
– Попробуй не поехать! Вы что, Тамары Игнатьевны не знаете?
– Вот как! – мастер озабоченно поскреб свой выпуклый лоб. – Так, так... Выходит, Тамара Игнатьевна для тебя начальник, а я – нет?
Действительно, тут было над чем поразмыслить. Николай Васильевич в глубокой задумчивости выпятил нижнюю губу.
– Начальник! – вскипел Михаил. – И вы начальник, и Тамара Игнатьевна начальник! Куда ни плюнь – кругом одни начальники! И все только требуют, это самое, когда им что-нибудь нужно! А помощи – никакой!
Шофер сложил губы трубочкой, продул звенья расчески и, демонстративно отвернувшись от Литвинова, сунул расческу в карман пиджака.
«И чего я панькаюсь с этим шоферюгой? – подумал Литвинов. – Вот собачья работа...
С козьрька крылечка жидкими струйками стекала вода. Сквозь дождевую пелену было видно, как к заводским воротам шагает механик Копейкин. За ним лениво шествовали слесари в робах. В другом конце заводского двора медленно вращалась печь обжига клинкера. Еще одна печь стояла неподвижно.
– Н-да... – с тяжким вздохом проронил мастер и ковырнул носком стоптанного сапога по облупившейся стене. – Наверное, все-таки придется написать на тебя докладную...
– Ну и пишите!
– А ты как думал? Что мы тут с тобой в бирюльки играть будем? Н-нет, дорогой! Тут тебе, елки-моталки, не детский сад!
Михаил сунул руки в карманы брюк, и с подчеркнуто независимым видом, стал наблюдать за Копейкиным. Присев на корточки, механик отвинчивал какую-то мудреную гайку. Вокруг него, в ленивых позах застыли слесари. Малышев принялся пересчитывать их... Эге! Ну и дела! Семь здоровенных лбов изнывают от безделья над головой механика! Впрочем, если приплюсовать к ним и самого Малышева, теперь за работой Копейкина наблюдало уже восемь человек.
– Да я же понимаю! Я все прекрасно понимаю! – сочувственно загудел Литвинов, и на плечо Михаила легла тяжелая натруженная рука. – Кому охота мотаться по такой грязюке. Не лучше ли стоять на крылечке и вешать лапшу на уши старому глупому мастеру? Зарплата-то идет? – Литвинов понимающе подмигнул шоферу. – Но надо, Михаил Георгиевич! Понимаешь? Надо! Ты только войди в мое положение! У меня без кранового – полнейший завал. Сейчас ты – ключевая фигура. Даже главнее директора! От твоей инициативы, от твоей разворотливости – зависит все!
– А кто войдет в мое положение? – спросил Михаил. – А? Кто? Разве мои проблемы кого нибудь интересуют?
– Конечно, интересуют!
– Кого?
– Меня.
– Вас? – Малышев недоверчиво заулыбался.
– А ты как думал? – не моргнув глазом, сказал мастер. – Еще как интересуют! Вон вчера ночью, понимаешь, я до половины третьего не спал. Все думал: как же это так, елки-моталки? Это ж у Малышева аккумулятор ни к едрене фене не годился! И масло из картера ручьями льет. И как же, думаю, он до сих пор умудряется ездить на такой колымаге?
– Издеваетесь?
Литвинов удивленно вскинул брови:
– Боже упаси!
– Конечно, вам легко рассуждать... А покрутили бы, как я, как я эту чертову заводилку...
– Сочувствую, родной, сочувствую!
– Домой приходишь – рук не чуешь... – посетовал на свою нелегкую шоферскую судьбинушку Михаил. – А Тамаре Игнатьевне все кажется, будто водители байдаки бьют.
– А вот погоди, будет у директора планерка – мы ей перцу зададим,– пообещал Литвинов. – Мы ее, едрена корень, научим, как шоферов уважать!
Он по-приятельски обнял Михаила за плечи:
– Так что, двинули?
– А что Тамара Игнатьевна скажет?
– Да я с ней все согласую!
– А если не согласуете? Что тогда?
– Ну, тьфу ты ну ты, ей богу! Я же тебе слово даю!
– Хм-м... Слово. – шофер скептически заулыбался. – Знаю я ваше слово...
– Давай, родной, давай! Время не терпит!
Достав из кармана фуфайки блокнот, Литвинов размашисто написал в нем адрес Кудрявцева. Затем вырвал листок:
– Вот, держи. И давай договоримся так,– он озабоченно взглянул на часы. – К обеду ты привозишь на завод Кудрявцева – живого или мертвого. А остальное меня не волнует.
– Так вас же здесь никого ничего не волнует,– охотно согласился с ним Михаил. – Вы ж только знаете, когда зарплату получать.
– Задача ясна?
– Мне-то ясна...
– Вот и чудесно. Давай, двигай!
– Если мотор заведется...
– Давай езжай, ядрена корень! И меньше говори!
– Так я ж и так молчу, как рыба!
– Постой, куда ты?
– Сейчас, это самое, приду... Вот только водички попью.
Малышев неторопливо вошел в здание. Через открытую дверь Литвинов видел, как он шагал по коридору и как затем скрылся в бытовке. Прошло несколько минут — шофер все не выходил. Копейкин по-прежнему крутил гайки; один из рабочих макнул кисть в банку с краской и задумчиво положил на стрелу шлагбаума мазок грязно-канареечного цвета.
Он сделал шаг назад и оглядел стрелу. Михаил все еще пил воду... Или он уже начал полоскать горло? Во всяком случае, решил Литвинов, за это время можно было выпить бочку воды. Чувствуя, что начинает заводиться, он направился в бытовку, и в это время Малышев показался в коридоре.
– Ну что, напился?
– А! Разве тут напьешься,– сказал Михаил, выходя на крылечко. – Вода какая то ржавая, невкусная... Вот у моей теще в Белых Криницах вода – так это вода! Чистая свежая, как слезинка! Пьешь – и пить хочется!
Он приклеился плечом к дверному косяку, и Литвинову стало ясно, что шофер может простоять в этой позе до конца смены.
– А у моего свояка – вы знаете, он в Новокаменке живет,– повел Малышев неторопливый обстоятельный рассказ,– вода какая-то горьковатая и красноватая на цвет... Соли там в ней, что ли, какие-то? Говорят, у них там чехи хотели пив завод построить, так...
Мастер нетерпеливо взметнул руку:
– Кончай, родной! Кончай травить эту баланду! Давай, двигай! И чем шнель – тем гуд!
Облапив Малышева за плечи, он потянул его к автобусу. Шофер плелся за ним с энтузиазмом рака, вытягиваемого из норы. Прежде чем сесть в кабину, он вразвалочку описал петлю вокруг машины, хмуро постучал носком туфля по скатам, проверяя, хорошо ли накачены колеса. Затем взялся за ручку дверцы и предостерегающе поднял палец вверх:
– Но только учтите: вы потом сами отвечать будете, если Тамара Игнатьевна, это самое, тявкать начнет!
– Хорошо, дорогой. Договорились. Давай, двигай!
Недовольно покряхтывая, Малышев влез в кабину. К его удивлению, мотор завелся с пол-оборота. Из кабины высунулась голова шофера. Рядом с ней вновь возник торчащий кверху палец:
– Имейте в виду: ради вас я иду на преступление!
– Иди, дорогой, иди!
Наконец автобус стронулся с места. Выполнив нехитрый маневр, машина остановилась у открытых ворот. Теперь оставалось лишь поднять шлагбаум. Не прошло и четверти часа, как эта сложная инженерно-техническая задача, под руководством многоопытного Копейкина, была успешно разрешена. Автобус, несмотря на неблагоприятные погодные условия (моросящий дождик и тучки на небе) вышел в рейс.