Опубликовано 11/27/2007

Стихи разных лет

Миллениум

Я – транзитная пассажирка
Из двадцатого в двадцать первый.
Пересадка на голом нерве.
На морозном московском небе
Солнце в красных висит прожилках,
А кругом говорят – миллениум.
Там стреляют шампанским в ширмы,
Здесь – из автоматов в прохожих…
Век двадцатый родил ошибки,
Но нарос, как вторая кожа.
Что ж, срывайте его, кто может,
Я – пасую, я – пережиток.
И такая тоска настала,
Как предвестница паранойи…
Песни главные все о старом,
Нету главных песен о новом.
В телеящике клоун скачет,
Как салат «Оливье» на скатерть,
И течет мимо рта хмельное.
С Новым Годом, квиток фискальный!
Ну, поехали! Что там даст?
Двадцать первый? Эффект теплицы?
Доллар свергнут как единицу?
Банк в наследство оставят шпицу?
Либерализуют границы?
Мудрецов клонируют лица?
Победят болезни-убийцы?
Наугад открыла страницу:
…и предал я сердце мое…(Экклезиаст)

Январь 2000г.

Остановить мгновение? Пустяк.

Остановить мгновение? Пустяк.
Нет, продолжайся, как велит Создатель,
Умасти драгоценными садами –
Я здесь в гостях.
Пока еще незримый кукловод
Перебирает тоненькие нити,
Мимо крыла Самофракийской Ники
Плывет мой флот.
Раструб рожка похож на стетоскоп,
Богиня пышно раздувает щеки.
Остановись, мгновение!
Еще бы рождался день раскос.
Уже стихи Эллады шепчет дочь,
Неоспоримо влюблена в героев,
Потом пройдет по площадям Вероны,
Как я точь-в-точь.
Любви мгновения – сладчайший яд –
Пить, не надеясь на противоядье…
Останови мгновение, Создатель,
И этот взгляд,
Нет. Продолжай. Крути свой аппарат:
Как видеокассеты архаичны –
В канун архистратига Михаила
Алхимия разбудит сад.
Остановить мгновение? Пустяк!

Таривердиев – весна!

Таривердиев – весна!
Таривердиева напевы непереводимые,
Неисчезаемые, распевает март.
Капели зашифрованы в Таривердиеве
И горный мак.
Полубожок из мцхетских камней высечен;
Интеллигентно смуглая рука
Среди полутонов искала высшие
С усердием ученика.
Бутоны абрикосовые лопались,
И стойкий запах плыл
Над малым залом, над девичьим лобиком
Над мрамором перилл.
Вся выплакалась школьница, как стеклышки
Очков протерла музыкой нутро…
Таривердиева рояль расстегнутый
Ронял тепло.
Еще обламываю копья льдистые,
Но скоро март – нежнейший до-минор
Начнет всю ночь играть Таривердиева,
И звезды жечь всю ночь.

1995

Состояние – хоть повеситься,

Состояние – хоть повеситься,
Где же гвоздь?
Пой мне, Хулио Иглесиас,
Вместе выживем авось.

Нежность испаноязычную

Нежность испаноязычную,
Легкого боа струю
Примеряю иронично я
На мелодраму свою.
Обману себя, совру себе
Ровно сорок пять минут
Как дыхание искусственное,
Умирающему дают.
Треснет аудиотехника,
Исчезнет вечер весь,
Только голос твои из темени
Несет мне эдельвейс.
Под твоими арабесками
Укрытая всерьез…
Пой мне, Хулио Иглесиас,
Вместе выживем авось.

1994

Сыну

Вкус чабреца и полыни
Жаром подкатит к лицу.
Не перерви пуповины,
Отрок, с тропинкой в лесу.
Все мы – земные коренья,
Дышим под кроной судьбы
В смертных грехах по колено,
По подбородок в любви.
В темно-лиловом, по-вдовьи,
Небо утопит закат.
Над среднерусским раздольем
Сосны крестами парят.

1995

Памяти А.Галича

Чтоб русская отпела колоколенка,
В купель седой мужчина погружен.
Когда он под Парижем упокоится,
Московский ангел выпадет дождем.
Осина и каштан в прожилках мрамора
Переплелись, где золото креста.
Снежинки – это вознесенья гранулы,
Дыханьем теплым воздух обрастал.
Где Александр? Над Марьино, над Софрино
Проносится воздушный змеелов.
Его кассеты с пряностью масонскою
Опять вишневым снегом замело.
Поселок дачный, электричка-ящерка,
Под Галича любить бы без конца…
Крещеный иудей в распятье яшмовом –
Отечества неведомый контакт.

1997

Мое Отечество – закланье

Мое Отечество – закланье,
Ты, как Иона из кита,
Выныриваешь в час закатный
Начаться с чистого листа.
И, как Иов, презрев болячки,
Изводишь миро и иссоп…
А мир кругом лежит незрячий,
Не зная, что тобой спасен.

1991

Эмиграции четвертой волны

На плохом немецком и иврите
По-московски растянулась речь,
Бельевой резинкою к Овиру –
Очередь.
Вы куда из пьесы бесталанной
Вырубаете «Вишневый сад»?
Родина, ты – необетованна?
На дорожку, милая, присядь.
Полродни отрезано вокзалом –
Казнь казней!
Будто пуповину обрезали,
Да забыли завязать конец.
Будут прогонять твой скорый поезд
Через строй лесов, потом – крестов.
Боли неизведанная пропасть,
В поле разлинована любовь.
Неисповедимая Россия,
Несводима на руке судьба,
В сердце в упаковочке красивой
Блудные сыны несут тебя.

1988

У пастуха взгляд патриарха

У пастуха взгляд патриарха.
Скользит за посохом звезда,
На черном бархате греха -
Алмазна капелька стыда.

1990

Россия – SOS!

Отдайте в заложники сына,
Как отдал Господь своего.
Россию спасите в России,
В очах просияйте ее.
Художники, барды, курсистки
Верните кассиру билет,
Собою спасите Россию,
Пусть телу в России больней.
Да! Есть безупречней державы,
Правительства там хороши,
Но только на здешних скрижалях
Записан порядок души.
Охватят сильней ностальгии
И тяжче вины
С распятий ладони России;
Мы все к ним пригвождены.
Поэты, вы кормитесь Богом,
Покуда другие плюют,
Подайте, поэты, немного
На странноприимный приют.
Отечество в нем разместите.
Наймите в сиделки сестер.
В России Россию спасите –
Был каждый из вас ей спасен,
Когда до звезды возносились
Со средней ее полосы,
Спасите, поэты, Россию,
Коль власти не в силах спасти.

1999

Русские поэты – русские заветы

Русские поэты – русские заветы.
Выйди в полнолуние на Брайтон-Бич –
Заболят глаголы только по-советски,
Загудят предлоги от былых обид.
Лучшие поэмы от недоименья.
Запад катит задом, но востер Восток,
Если гений сытый, значит, умер гений,
Значит, обознались Будда и Христос.
Здесь одеты в фирму городские фильтры.
Вносят в сад эдемский яблок муляжи.
Бронзовый, как колокол, зависает окорок;
Где супермаркеты с пищей для души?
Непереводимы плачи о свободе
В курии свободы, но зато
И непереводимы белые соборы
На краю провинции золотой.
Русские поэты непереводимы:
Когда дождик хлещет по всея Руси,
Светят строки, будто ладаном кадили,
Златоусты речи вдоль всея души.
Без России нету на небе прогресса.
Пять больших поэтов – пять святых хлебов…
Вышивайте бисером по опушкам леса –
Россия – любовь!

1988

Соцреализм

Как были дешевы пломбиры,
Юны июни.
Как абсолютно мы любили
Канцоны лютни,
Петрарки в джинсах и Лауры.
Через дорогу
Плыл Новоспасский переулок
Стилем барокко.
Фарцовщик предлагал Бальмонта
За три десятки
В закрытом, как перед ремонтом,
Восьмидесятом.
Бомонд эпох тоталитарных
Обряжен в свитер.
Из ресторанов долетали
Осколки свинга.
Вещала по ночам «Свобода»…
Где ее носит?
Полно лолит, но нет Набокова –
В России нонсенс.

1998

Люмпенша

Вблизи фонаря и аптеки
Пока не спугнут опера,
В обнимку с серебряным веком,
Не жрамши сижу до утра.
Без пары рублей на автобус,
Лаская родимую грязь,
Высокою рифмой укроюсь
От ваших коррупций и дрязг.
Из всей демократии вящей
На мне заграничен и сед,
Похожий на митьковский ватник,
Прикид от кутюр «секонд хенд».
Кругом голубеют витрины,
В них снежные комья скользят
Графически и витийно,
Аж, больно глазам…
С экранов инертного газа
Шлют англоязычный привет –
Знать, очередною заразой
Их переболел Интернет.
Его получает в награду
Отечественный бюрократ,
Как шапочку четырехгранную
В Сорбонне иной бакалавр.
Резвятся хозяева жизни
По жвачным местам от тоски –
Их свиноподобные джипы
Лихие пасут пастухи.
Взрывают, стреляют, стервеют…
Я здесь проживаю вовне,
И, как сомнамбула, степенно
От вас ухожу при луне.
Как всякая женщина с прошлым.
И только известно творцу,
Какою изысканной ношей
Стихи Пастернака ношу.

1999

Пушкину с любовью

Пушкину с любовью
Когда дни недужные
Проступают сыпями,
Я читаю Пушкина
В издании Сытина.
Молодая бабушка
В приступе элегии
Засушила ландыши
Между строк «Онегина»,
Дореволюционные, -
Наследие бабушки,
Запах флера томного, -
Кунцевские ландыши.
На Татьяну Ларину
Похожие внешностью,
Кунцевские ландыши,
Пушкинские нежности.
Как же русской барышне
Без него почувствовать
Трепет зала бального
И любви предчувствие?
Пушкин – греза первая девушки,
Шикарная – женщины…
Отпенится жизнь, словно шампанское.
Если нелюбимая – почитайте
                 Пушкина,
Если разведенная – почитайте
                 Пушкина,
Ясная, печальная - почитайте
                 Пушкина,
И перед венчанием – почитайте
                 Пушкина.
Молит там, в обители
Он самопожертвенно
Чтобы не обидели
В этом свете женщину.

Через двое суток

Через двое суток
Благовест качнут,
И звонарь осушит
Целую корчму.
Будет зимний поезд
Из пяти карет.
Будет сильной повесть,
Да плохим конец.
А снега сверкают –
Сплошь белый налив!
Под распятьем кайся
В белом, Натали.
И не верь сивилле,
Олимпийский бог –
Станешь ты всемирная,
И любовь, и боль.
Церковь Вознесения,
Дай последний шанс…
Запестрели сени,
Как цыганки шаль.
Вяземский, Нащекин

Речи льет елей

Речи льет елей…
У невесты щеки
Инея белей.
У свечи венчальной
Траурный озноб –
Это отвечает
Звон, звон – поминальный.

Ну почему прощала осень

Ну почему прощала осень
Его проказы всякий раз?
Цыганка певчая с мороза
Болдинской музой назвалась.
Пока шампанское в бокалах
И царедворец мечет кон,
Он суриком творит закаты,
Лесам являя свой декор.
Под утро няня свечку тушит,
Укроет шубой от скорбей…
Деревья полыхают пуншем,
А лунный свет слизал кабель.
Окстись! Самодержавный цензор,
Уже ль, в себе не узнаешь?
Ты просто царь, но Пушкин – цезарь
Очарованья юных рощ.
Ему писалось под жалейку
И под ноябрьский полонез,
Когда ветра Норд-Вест шалеют
От кружев тучек норд-невест.
Ему писалось под поверья
Крестьянских дев, когда в печах
Дышали ладаном поленья
Исповедальные в слезах.
Ему гадалки подсказали,
Как звали имя у беды…
С какими ясными глазами
Он вынул жребий у судьбы.
Взлетает над последним трактом
Лица арабского овал –
В ночи невысказанный трагик
Его Высоцкий бы сыграл.
Ну почему пронзает осень
Дождем, как лучница, насквозь
Летящие метаморфозы
В листву оправленных стрекоз.
В его багряные владенья
Вхожу босая, будто в храм.
Что это? Лешего проделки?
Иль тень его мелькнула там?

Пушкин в Тригорском

Наспех поставлены кущи.
Сжаты поля вдалеке.
Здесь вольнодумствует Пушкин
С кубком в горячей руке.
Осень едва различима,
В легких тенетах сюртук.
Лжет – эпикур самочинный
Дельвиг – единственный друг,
Будто сосватан с матроной
Дамой придворной вчера
Сельская девка Матрена
Тащит гуся из костра.
Пушкин смеется до колик,
Девка свивает венок,
Дельвик повенчан, доколе
Будут стихи и вино!
В бабьего лета объятья
Шутки ушли нагишом.
На тебе, дева, на платье
Рубль да короткий стишок.
Завтра придется расстаться…
Встанет к обедне угрюм;
Молча коснется распятья
На аналое в углу.
К черту бабье и пирушки!
Ложи масонской пароль.
Здесь сочетается Пушкин
В братской любови с пером.

Не зря Александром крестила родня

Не зря Александром крестила родня,
Пускай не картечью –
То мощным глаголом, то рифмой звеня –
Он бил русской речью.
«Каков полководец! – скулил Беккендорф,
Щенок канцелярский, -
Чем хвастает русско-арабская кровь
На празднике царском?»
Ссылают в провинции за баловство,
Он с табором бродит
Цыгане ковали щиты для него –
Воюй, полководец!
Потешно рядился в емелькин кафтан,
Всходил на Голгофу,
Но русского слова не прятал в карман
Французским в угоду.
Он званных чинуш провожает взашей,
Пьет с кучером умным…
И миф о загадочной русской душе
Не так уж надуман.

Встреча

В Москве отпели, и на дрогах
В Тверь бывшую везли красу.
Никто не плакал –
Все продрогли –
Мороз крещенский креп во всю.
Заиндевела над заставой
Заря топленым молоком.
И все поэзию листали
Два ангела по-над возком.
«Я вас любил»… уже ль так вышло,
Что в час похожий и пейзаж
Старухе под глазетной крышкой
Он посвятил такой пассаж?
Она, как молодые снеги,
Тогда блистала по балам,
И пудрой рисовой, как негой,
Его до пят обволокла.

У Пушкинского музея

Иван Владимирович Цветаев,
На ваш музей Волхонка кланяется,
Когда в Отечестве светает,
И более, когда смеркается.
Вы породнили Рим с Владимиром,
Белокопытник с розмарином,
Феофана Грека с Перуджино,
А кватроченто – с реализмом.
Потомок протопопа сельского,
Вы зачитались Достоевским –
Спасительница мира грезилась
В Египте и с помпейской фрески.
Космополит и русский умница,
Вы красоте служили с честью,
чтобы флористке юной с улицы
Явиться из разбитой устрицы,
Будто Венере Боттичелли.

1990

Из Херсонеса

В Херсонесе среди Крыма,
Дынь пудовых и татар
Узнаю полет Коринфа,
Запустившего портал.
Элладийский мрамор белый –
Благородства прозелень,
Пред тобой века слабеют
И дары иных земель.
От тебя отбил Пракситель
Афродиту в нежный час –
Звезды с неба уносила
Страсть – одна в тебя впилась.
Не античный грезил гений;
Чтобы дух парил, как фриз,
Подниматься по ступеням
Тяжче, чем спускаться вниз.
Здесь Ясон руно раскроет,
Тебе вложит в капитель,
В два крутых бараньих рога
Завитую канитель.
В золотом сеченье храмы,
Вынырнувшие на миг,
Будто в вечность телеграммы
Или в параллельный мир.
Просвети меня рентгеном
Культурогенного луча,
Колонист аборигенку –
Века страшного дитя.

Маргарита Лутти

Маргарита Лутти
Булочница – Форнарина.
Как божественно видна
Среди всех полотен Рима
Ты в Италии одна.
Он баловень и красавчик –
Кардинальский протеже –
Самовольно прикасался
К неглиже, потом к душе.
У тебя жених – зеленщик,
И в родне богатый плебс.
Почему в глазах заезжих
Неземной явился блеск?
Завершал канонник мессу.
Плыл над Римом славный век,
К юлианским рощам вместе
Поднимались вы наверх.
Он помолвлен, ты радушна…
А кругом миндаль белел…
С головы его недужной
Съехал бархатный берет.
Эти встречи обессмертят
Тебя в профиль и анфас –
У «Садовницы» бессмертник
Под пятой прижатый – факт.
Буллы папской черный свиток
Отлучением грозит…
Под капеллой Санта-Сикста
Укрывайтесь от грозы.
Милые! Какие краски
Разотрет душе душа?
Жизнь его сверкнула кратко,
Ты в монахини ушла.
Как потом молилась долго,
Как прогнать терзалась сон!
Ты Сикстинская мадонна,
Рафаэль великий он!

1997

Пианистка с челочкой печальной

Пианистка с челочкой печальной
Извлекает звуки баркаролы.
(За долги тепло поотключали
В зале слесаря из жилконторы).
Девочке шестнадцать с половиною,
Школу музыкальную окончила,
С гнесинкой помолвлена заочно,
Потому коса такая длинная.
Много было званных, мало избранных
Зрителей. Глаза у них пронзительны,
Но зато одним дыханьем чистым
Плечи согревают пианистке.
Дай ей Бог пройти все испытания,
Выпавшие на родню и Родину,
Дай сдружиться с девственной мелодией
И чего-то сущего и тайного.
Пианистка бегает по клавишам,
Как недавно во дворе по классикам –
Мелом разлинован тротуар…
Дай ей Бог не сбиться то утрат.
Вечером манят щиты рекламные,
Бары открываются дремучие…
Пианистка бегает по клавишам,
Может, жизнь у девочки получится.
Баркаролу заменяет скерцо –
Переливы молодого сердца.
И летит цветок из зала дальнего
В глубину поры исповедальной.

2000