"Пазик" неспешно скрипел по старой, затвердевшей степной дороге.
Вокруг, насколько хватал глаз, тянулись выветренные такыры со скудной растительно-стью, едва покачивающейся от неуютного ветра. Природа была однообразной, воздух в салоне удушлив как и густые словно кисель мысли, от которых хотелось встряхнуться.
Азамат сидел на заднем сиденьи и терпеливо смотрел в окно, оглядывая расстилавшуюся степь, и не видел никаких признаков близкого жилья.
"Значит ехать еще долго" - решил он и устало откинулся на спинку сиденья.
А "Пазик" тем временем вскарабкался на невысокий холм, с вершины которого открыва-лась панорама сгрудившегося внизу городка.
"Наконец - то!" - обрадовался Азамат.
Мысли его вздернулись, точно на них набро-сили узду и вновь поскакали галопом.
"Где я стану ее искать? Что я ей скажу? Примет ли она меня? Может уехать назад?"
Автобус тем временем прокатился по грязной с выбоинами улице с теснившимися по краям мазанками и застыл у скособоченного каменного здания с надписью "Автовокзал". Пассажиры засуетились, потянулись за огромными китайскими сумками и стали расхо-диться, на ходу разминая, затекшие после долгой езды ноги.
Азамат закурил сигарету, сунул руки в карманы пальто и зашагал по кривой улице. В го-лове, полной сумбурных мыслей, так и не появился план поиска.
Вечерело, тянуло предзимьем, одиночеством и отчаяньем.
- Простите, а где здесь… - он споткнулся и упал, больно ударившись об бетонный бор-дюр.
- Твою мать!.. - выругался он, распекая себя.
- Под ноги надо смотреть… - раздался девичий голос.
Он вскинул голову, намереваясь выпалить что-нибудь резкое, той, что съумничала и не поверил своим глазам. Перед ним стояла Шолпан. Азамат прикрыл веки и вновь раскрыл глаза,
Шолпан не исчезла.
- Шолпан! - пробормотал он.
- Ты и здесь меня нашел? - в наступавших сумерках было видно, как она с досады зло дёр-нула длинными черными бровями. На белом мраморном лице отчетливо проступили пят-на гнева.
- Я искал тебя, всюду искал.. мне сказали что ты уехала в какой-то брошенный город - поднимаясь на ноги шептал Азамат, боясь что либо добавить, и наконец вовсе умолк в страхе.
- Что тебе надо? Ты что совсем тупой? Неужели не ясно, что у меня к тебе ничего нет и быть не может? Что ты преследуешь меня?
- Шолпан, не кричи на меня пожалуйста. Разве это моя вина что ты мне нравишься? Может быть мне самому уже впору лучше умереть, чем так жить, каждую минуту сгорая от мысли, где ты, с кем? А может ты нуждаешься в моей помощи, а меня нет с тобой ря-дом! Что же мне делать?
- Навязался на мою голову! Я что тебе мама, сопли тебе утирать?
- Не надо мне сопли утирать, я не такой уж слабый каким кажусь тебе.
- Ладно, пойдём ко мне, не стоять же нам здесь! - произнесла она равнодушно, не-сколько поостыв.
Они зашагали по тротуару, два человека, два чужих друг-другу человека.
Он шел на затаенном дыхании, боясь задеть ее случайно локтем, чтобы снова не разбудить в ней ярости.
Улица была безлюдной, лишь далеко впереди маячила какая-то пара. Они молчали. Она еще не отошла от душившей ее злобы, Азамат размышлял над тем, с чего бы начать разго-вор. Каждый шаг давался ему с трудом и больно отдавался в мозгу, ухая, словно в пустом ангаре.
- Зачем только мы встретились - размышлял он и тут же, спохватываясь, разворачивал мысли вспять - все равно я добьюсь того, что она полюбит меня. Просто она знает, что красива и воображает! От женихов у нее нет отбоя, а я, кто я такой собственно для нее? Видишь, как говорит, сопли мне надо еще утирать. Вот заработаю денег на Севере, воз-мужаю, вернусь совсем другим и тогда... тогда сразу женюсь на ней. Никому ее не отдам, пусть хоть на куски меня режут, хоть в огонь бросают, никому!
- Я здесь работаю инженером, живу в вагончике, сейчас ты его увидишь.
Тротуар кончился, они очутились на окраине городка. Впереди, прямо перед ними на ржа-вых, залежалых рельсах стояло множество вагончиков на колёсах.
К каждому такому вагончику была пристроена наспех сколоченная дощатая верандочка из грубых, неотесанных, некрашенных горбылей с деревянной лестницей.
- Вот и мой Тадж-Махал!
Они подошли к вагончику с зелёной, выгоревшей на солнце краской, и поднялись по шат-кой, скрипучей лестнице, которая тут - же, отзываясь, застонала - запела на все лады.
В передней комнате стоял большой старинный диван, переживший не одно поколение хо-зяев, полочка для посуды, стол, в углу на печи вразброс грязная, немытая посуда.
Азамат украдкой оглянулся. Вторую комнату украшал шифоньер с наполовину оторван-ной дверцей, цветной портрет Шолпан на фоне бескрайнего синего моря и двухспальняя кровать с никелированными шарами. Окна вагончика были заклеены старыми газетами.
- Удивляешься? Думаешь отчего дочь богатых родителей забралась в эту дыру? Тебе это-го не понять.
Она грустно улыбнулась ему.
Шолпан порывисто прошла к полке и достала крохотный шприц. Одним движением она задрала рукав свитера, оголяя белую руку.
- Накрой ладонью вену - приказала она.
Азамат был поражен. Он не знал что она наркоманка.
- Да не так! Нажми сильней!
Шолпан резко ввела иголку в венку и выдавила содержимое.
Лицо ее порозовело, злые искорки в зрачках растворились, растаяли и она стала еще кра-сивей чем прежде, что-то в ней проступило обычное, доступное, человеческое.
- Раздевайся, сейчас я приготовлю суп, - она включила электроплитку, поставила на неё каструлю с водой, вскрыла пачку китайской лапши, выставила два больщих мутных ста-кана под чай и высыпала на стол конфеты.
- Как ты меня нашел? - спросила Шолпан.
- Твоя мама сказала что ты здесь. Она просила меня чтобы я уговорил тебя вернуться домой.
- Не теперь! Не теперь! Я должна сама решить как мне жить дальше. Понять, чего я хочу в жизни!
- Разве плохо тебе дома? У вас такой роскошный дом..
- Ты глупый, потому что нищий. А нищий размышляет приземлено.
Азамату стало больно и обидно выслушивать хамство и он решил больше не терпеть.
И все же, сдерживая себя мягко произнес:
- Ты права, нищий думает о хлебе насущном.
- Как видишь, я свой хлеб тоже зарабатываю сама.
- Но все же, хоть ты, как говорится из белой кости, а грубиянка, но вот мама твоя воспитанный человек.
- Мама, да! Мама! Она переживает за меня - голос Шолпан дрогнул, видно вспом-нила мать.
Она принялась разливать по тарелкам жиденький суп.
Азамат откусил черного хлеба и осторожно отхлебнул. Суп оказался пересоленный, очень пересоленный, но он продолжил есть.
- Я ведь люблю тебя, Шолпан! - неожиданно произнес он, откладывая ложку.
В воздухе повисло молчание, только было слышно жужжанье поздней мухи. И вдруг Шолпан громко разрыдалась, взрывая тишину, и он растерялся настолько, что и не знал, что ему предпринять.
Она плакала, уронив голову на грудь и в ту минуту казалась ему такой одинокой и безза-щитной, беспомощной, брошенной, а вся ее злость показной, защитной реакцией, что Азамат мог бы, не задумываясь, умереть за нее.
В темное окно монотонно постукивал сгибающийся под ветром одинокий куст, они были вдвоем на целой земле и оттого в груди Азамата проснулась и затеплилась тихая надежда.
- Пожалуйста перестань, не надо.. .
- Ты даже не представляешь себе, я ведь храню на сотке все твои разговоры, что ты мне скидывал на почтовый ящик, глупая я, прости меня Азамат - она безутешно продол-жала плакать.
И он осмелел, услышав ее откровенное признание, впервые произнесенное этой гордой, неприступной красавицей, мелкий озноб заколотил его тело.
- Хочешь, я возьму тебя на руки, покружу как в детстве кружил тебя отец - прошеп-тал Азамат и, перегнувшись в поясе, поднял её, невесомую, пахнущую родным запахом, и стал кружить в тесной комнатке, кружить, до тех пор пока у него самого не закружилась голова и тогда он положил ее на кровать. Он целовал её плачущую, такую любимую и до-рогую, сушил губами её слёзы и целовал в шею, щёки, губы.
А руки Шолпан рвали пуговицы на его рубахе, и ее гибкое, сильное тело прижалось к не-му так, что у него сперло дыхание. Ничего он не видел перед собой в тот самый миг, ниче-го кроме крупных, прозрачных слез, в которых отражался он сам.
Она сорвала с него рубашку, с себя блузку, юбку и в какой-то лихорадочной горячке за-бралась под жёлтое в шахматную клетку одеяло по самый подбородок, и прикрыв длин-ными ресницами глаза призвала: "Скорей, скорей!"
Старая, видавшая виды кровать заскрежетала под тяжестью молодых, сильных, жадных до любви тел.
Она улыбалась ему, и эта улыбка разжигала в нём ещё большую страсть. Он просил, что-бы она всегда улыбалась, говорил, что ей идёт улыбка а не злость, прижимался к тугим, налитым грудям, еще три часа назад бывшими недостижимыми для него и гладил, гладил черные волосы, рассыпавшиеся по подушке, сводившие его с ума и понимал, что все в его жизни теперь перевернулось.
Азамату казалось, что он мог бы целовать ее без конца, всю свою жизнь, ни на минуту не прерываясь, любить её, наконец-то, ставшую такой близкой, боялся всякого шороха, боял-ся, что кто - то может нарушить их мир, ставшего в одночасье прекрасным и чем глубже осознавал это, тем сильнее инстинктивно прижимал её к себе, шепча длинные, бессвязные слова.
Этот кто - то громко постучал в дверь. Азамат мгновенно встрепенулся.
- Кто это?.
Стук повторился, на этот раз ещё громче и настойчивей.
- Лежи, я сама открою.
Она поспешно накинула на себя домашний уютный халатик, сунула ноги в тапочки и по-спешила к двери.
Азамат слышал, как лязгнул засов и в натопленную комнату ворвался колючий, холодный ветер, тут - же пробравшийся к его горячему телу.
- Ты не одна, пусть он выйдет - услышал он требовательный мужской голос.
- А ты кто такой, чтобы мне приказывать? Ты холуй моего отца и не больше того.
Послышалась возня. Это Шолпан пробовала закрыть дверь, но натолкнулась на сопротив-ление невидимого мужчины. Азамата словно пружиной выбросило из кровати. Он нырнул в рубашку, впрыгнул в брюки и рванулся к двери.
- Не ходи!
Но он уже был на улице. Перед ним щеря в улыбке зубы, стояли два могучих парня.
- Ты кто? - спросил один из них.
- Я Азамат. А вы кто такие?
Сокрушительный удар вырвал у него из под ног землю и темное небо обрушилось на его голову. Азамату показалось, что все звезды с неба сорвались в тот миг со своих мест и по-летели прямо в него.
Его били страшным боем, а он все пытался найти точку опоры на земле, а когда нашел, то разогнулся страшный, безмолвный, готовый на смертную битву.
Шолпан слетела с лестницы и запрыгнула одному из верзил на спину, вцепившись зубами ему в шею так, что тот заорал от нестерпимой боли.
- Не трогайте его сволочи, не трогайте! - кричала она.
И они отступили перед ее яростным натиском, сделали шаг назад и скрылись в темноте, словно растворились.
Шолпан взяла Азамата за руку и повела вверх по ступенькам, ее трясло, словно она дер-жала в руках оголенный электрический провод:
- Какие же они жестокие, звери! Это мой отец их прислал, чтобы они следили за мной.
Она усадила его на стул и заметалась по комнате в поисках йода, ваты, бинта.
- Не надо! Я просто отмою кровь..
- Но у тебя рваная рана на лице.. - Шолпан присела у его ног, глаза ее были полны жалости и участия.
- Сильно больно?
- Терпимо. Давай успокоимся, мужчину шрамы украшают.
- Ну я им устрою!
Было далеко за полночь. Азамат и Шолпан лежали, тесно прижавшись друг к другу, спле-тясь точно ветви одного дерева. За окном стояла безмолвная тишина и на душе у Азамата несмотря на пережитое было тихо и уютно. Они болтали о различных пустяках. Шолпан без умолку говорила, рассказывая о работе, о каком - то смешном парне, о своей новой подруге. Азамат молча слушал её, время от времени прикасаясь губами к её щеке. Волосы Шолпан надушенные, обволакивали его пьянящим ароматом, дразнили его своей близо-стью, доступностью и он измотанный переживаниями уходящего дня незаметно для себя заснул.
Проснулся он от мутного света, проникавшего сквозь черные строки газет, открыл глаза и позвал Шолпан. Шолпан не было, он взглянул на часы, стрелки показывали четверть вто-рого, на столе лежала записка "Ушла на работу, завтрак на столе. Целую. Шолпан".
- Целую. Шолпан. - перечитал он вслух последние ее слова и поцеловал записку. Он по-трогал рану, она запеклась и затянулась тоненькой корочкой.
Азамат похлебал вчерашнего супа и снова улёгся в постель, согревшись он тут - же уснул. Разбудила его Шолпан.
- Вставай, засоня! Уже вечер! Бр-р-р, на улице холодища!
- Замёрзла?
- Ага! - она засунула руки под одеяло и положила ему на грудь.
- Шолпан, - нерешительно начал Азамат.
- Да-а! - мягко, словно кошка промурлыкала Шолпан.
- Тринадцатого ноября, через два дня, я должен уехать.
Но она не слушала его, смеялась и пела "Мы навеки вместе теперь…
- Шолпан, выслушай меня, я еду на Север, документы уже готовы.
Ему показалось что воздух в комнате накалился, будто все происходило не в продуваемом дощатом вагончике, а в знойной пустыне Сахара. Они оба молчали. Он ждал, когда она заговорит, и боялся её слов.
- Зачем же ты приехал?
- Я не мог уехать, не увидев тебя, это было важно для меня.
- Ты приехал, забрался в мою постель, а теперь извещаешь о том, что должен уе-хать.. Вон! - взорвалась Шолпан.
- Вон!
Расстроенный Азамат принялся одеваться, Шолпан упала ему на грудь и стала шептать быстро, быстро:
- Не уезжай, не уезжай, давай жить вместе, здесь!
- Шолпан, я не могу остаться, я должен ехать. Я хочу заработать денег и вернуться к тебе достойно, иначе твои родители всю жизнь будут считать меня жалким приемышем.
- Что тебе до моих родителей? Что? Тебе с ними жить или со мной? Я тебя в обиду не дам! - заявила она.
- Шолпан, я мужчина и должен обеспечить себя и тебя.
Шолпан нервно расхохоталась.
- Обеспечить меня! Да что ты себе напридумывал, мальчишка! Отец мне в придан-ное отдаст два-три миллиона "зелени" и не нужно совершать никаких глупых и ненужных никому подвигов. Понимаешь?
- Шолпан - умоляющим голосом произнес Азамат - Я буду звонить тебе каждый день, затем приеду в отпуск.
- Звонить! Да разве в звонках дело?
Шолпан обессилено рухнула на стул.
- Ну что ж, уезжай, я тебя не держу!
Долгое время они сидели молча, тикали мерно безучастные часы, отчитывая минуту за минутой. Азамат нервно теребил бахрому одеяла и кусал себе губы до боли. Наконец Шолпан, взявшая себя в руки, тихо произнесла:
- Я хочу подышать воздухом.
Азамат помог ей одеться, накинул пальто и они вышли на улицу.
Кружился и медленно падал искрясь в свете редких, уличных фонарей белый, пушистый снег. Летевшие ему в глаза прошедшей ночью звезды, сегодня были притихшие, точно им было неловко за свою вчерашнюю неласковость. Справа, над полуразрушенными по-стройками скособоченным ковшом набухала Большая Медведица.
- Азамат, видишь качели? Я хочу чтобы ты меня покачал!
Они взобрались на шаткое сооружение, грозящее развалиться, и Азамат что было сил на-чал раскачиваться. Ветер бил в их раскрасневшиеся лица, и в морозном воздухе звенел её рассыпчатый смех.
Прошел ещё один день!
Шолпан приходила с работы, мыла посуду, готовила неизменный суп из концентратов.
Азамат сидел на диване и неотрывно смотрел на нее. Он никак не мог взять в толк, как ему казалось своей бестолковой головой, ее поступок - зачем ей, дочери богатого челове-ка, была необходима такая жизнь? Испытать себя?
В большом эмалированном тазу шипела, переливаясь радужными цветами, пена. Шолпан суетилась, подкладывая свежие поленья в печку, которые вчера наколол Азамат, выжимая его выстиранную рубаху, и всё это время рассказывала ему о каких - то ничего не знача-щих пустяках, словно боялась наступления тишины. Ему нравилось наблюдать за тем, как она хозяйничает. Он окинул взглядом обе комнатки и отметил про себя, что они стали вы-глядеть уютней, обрели жилой вид, с той поры как он появился здесь.
И невольно промелькнула мысль: - "А почему бы мне не остаться с ней, здесь, где все так мило и приятно, где тебя любят. Зачем ему ехать куда - то в неизвестность, куда Макар телят не гонял?"
Но он тут - же испуганно отогнал эту мысль и теперь старался больше не подпускать ее. Шолпан закончила стирку и устало вздохнула. Азамат шагнул к ней и нежно обвил ее ру-ками.
Так прошел еще один день, предпоследний в их жизни!
Снова они лежали в постели, за окном догорал закат и на стене, над их кроватью на смеш-ном ветхом плюшевом коврике с изображением пруда и двух лебедей затухал солнечный зайчик.
Он попытался обнять её, но она отстранила его руку.
- Не надо Азамат! - в её голосе звенело отчаянье, она вдруг глубоко вздохнула и запела: "А любовь у нас с тобой была недлинной, может просто не дождались мы любви!"
Азамат лежал не смея шелохнуться, а Шолпан продолжала петь: - "Не грусти мой невер-ный мальчишка, ты ни в чём, ты во всём виноват". Остаток ночи Азамат провел в оцепе-нении.
Проснувшись, Азамат испуганно взглянул на часы, было около 9 часов, он отдернул штору, за окном стояла густая ночь, осторожно, чтобы не разбудить Шолпан он поднялся и закурил сигарету.
Шолпан лежала, слегка откинув голову, волосы ее мягко разбросались по подушке обви-ваясь вокруг шеи, рот был мило, совсем по- детски приоткрыт, она дышала ровно и тихо.
Азамат бережно укрыл ее одеялом, она проснулась, некоторое время молча глядела на не-го, потом вдруг совсем по -матерински притянула к себе и поцеловала.
- Азамат, мне будет не хватать тебя всю жизнь - произнесла она пророчески.
На вокзал они пришли, когда до прибытия поезда оставалось пятнадцать минут. Они за-шли в кассовый зал, Азамат протянул деньги пожилой кассирше: - Один билет!
Они поспешили на перрон. Азамат взглянул на билет и с досады чертыхнулся.
- Тринадцатое число, тринадцатый вагон, тринадцатое место! - пробежал он глазами по билету.
От совпадения чисел на него повеяло холодом, он поежился.
- Замерз? - спросила Шолпан.
- Нет.
Скрипя и лязгая, подошел поезд, Шолпан торопливо обняла его.
- У нас еще есть время - произнес он.
- У нас уже нет времени - помотала она головой.
Строгого вида проводник недовольно забурчал: - Поезд ждать не будет - и деликатно от-вернулся.
В это время вагон качнуло и он медленно поплыл вслед за тепловозом.
- Прощай Азамат! - прошептала Шолпан.
Это ее прощай, больно резануло разболевшееся сердце и боль стала вкручиваться куда-то вглубь, корежась и выгибаясь. Азамат запрыгнул на металлическую ступеньку, не отрывая взгляда от Шолпан. Колеса громыхали, выбивая ее последние слова:
- Прощай, прощай!
Шолпан стояла высокая, красивая, гордая и одинокая и он почувствовал себя самым по-следним предателем, бросившим свою судьбу одну, на пустом, ветреном перроне.

***

Прошел ровно год с того дня как они расстались. Было утро тринадцатого ноября, привез-ли на вездеходе свежую почту, желтую прессу.
Золотари сели на снег перекурить, полистать сплетницу, посквернословить.
- Ну ни фига себе они дают, эти олигархи! - воскликнул бывший зэк Никифор.
- Чего там? Знакомую букву нашел? - подковырнул его тоже бывший зэк, суровый, справедливый авторитет Клюква.
- Да вот посмотри, мне бы такую свадьбу закатили, я бы тоже женился, гы-гы-гы - заржал он.
- Рылом не вышел - вновь поддел его Клюква.
- Азамат, это про твою землячку..
Азамат подошел к Клюкве и взял у него из рук толстую газету. Со страницы в развеваю-щейся свадебной фате
на него глянула газетная Шолпан, держащаяся за руку молодого лысеющего мужчину. Искусный фотограф снял их на борту шикарной белоснежной яхты. Рваная рана на лице Азамата набухла и густо побагровела.
Азамат вернул газету и зашагал в глубину застывшей, промороженной тайги. Из-за спины доносился голос не унимающегося Никифора:
- Ну ни хрена себе приданое, два миллиона баксов!
В тайге, скрипя выстывшими стволами вековых елей, крался к завершению две тысячи девятый год.