К вечеру посвежело... Краски неба сгустились... От старой вербы пролегла длинная прохладная тень.

Отец с сыном стояли на мостике и удили рыбу. В воздухе тонко пели комары, они жалили их в шею, руки и даже в ноги сквозь носки, а рыбаки все не уходили и всматривались в поплавки, пока сумерки совсем не почернели, и у них не зарябило в глазах...

С тех пор утекло много воды, но старая верба, на которой Дмитрий Тимофеевич некогда подпилил сук, еще и поныне стоит у реки. Упавшая с качели девочка выросла, счастливо вышла замуж и почти не хромает.

Вадик уже отслужил в армии, а Анны Ивановны давно нет в живых.

Мне довелось быть на ее похоронах.

Она лежала в гробу, а рядом стоял посуровевший Дмитрий Тимофеевич. Тонкими голосами пели псалмы певчие, слышались сдержанные всхлипывания, дымил кадилом молоденький, с жидкой бороденкой, поп, и из-под его рясы выглядывали кроссовки фирмы «Адидас».

Потом Анну Ивановну везли на кладбище по пыльной дороге...

Речей не было. Снова всплакнули женщины; Дмитрий Тимофеевич все крепился и, когда что-нибудь говорил, голос его звучал нарочито грубовато, порой, даже как-то по-молодецки, но когда гроб стали опускать в яму, он не выдержал, кинулся вслед за женой и, подхваченный чьими-то руками, вдруг зарыдал, как дитя.

Неподалеку от могилы пили водку, закусывали вареной колбасой, потом снова ехали в автобусе, уже с чувством некоторого облегчения от сознания того, что тягостный обряд   завершен.

Дома снова ели, пили за упокой души усопшей рабы божьей Анны, и потом еще целую неделю обсуждали, хороши ли были борщ и котлеты... А через несколько месяцев после смерти жены, сошел в могилу и Дмитрий Тимофеевич...