Вадик сидел на бревне, в тени высокой акации. Перед ним, в зарослях камыша, чернела протока, покрытая зеленой ряской и тиной. За его спиной, из-за куста малины, настороженно выглядывала Анна Ивановна.

– Ну, шо ты там сидишь? – бодрым голоском сказала она, делая робкий шаг к сыну,– Пишлы вжэ исты... Я ж таку добру уху зварыла!

Вадик промолчал.

– Та вставай!

– Не трожьте меня! – закричал сын, нервно вскакивая с бревна.

Он взмахнул руками, как птица крыльями и бросился в сторону плавней.

Анна Ивановна, виновато вздохнув, направилось к домику. У двери веранды, на цементированной дорожке, ей повстечался муж, и она раздраженно сказала ему:

– Ты бач, бач, шо зробыв, придурок! Шоб в тэбэ вжэ рукы повидсыхалы, подлюка така!

Дмитрий Тимофеевич смерил супругу убийственно холодным взглядом и с подчеркнутой вежливостью произнес:

– Послушайте, мадемуазель... Будьте так любезны, перестаньте, тошнит...

Чтобы производить впечатление более остроумного человека, чем он был на самом деле, Дмитрий Тимофеевич любил переиначивать слова. В особенности крепко доставалось от него глаголам с окончанием на еть и ить – им он безжалостно отсекал мягкие знаки, находя, что от этого они лишь выигрывают.

Вскоре Дмитрий Тимофеевич самолично подошел к кустам малины, негласно принятой родителями и сыном за некую пограничную полосу.

– Ну, долго ты еще намерен так сидет? – деланно небрежным тоном осведомился отец.

Сын не удостоил ответом. Пожав плечами, Дмитрий Тимофеевич удалился. Потом опять пришла Анна Ивановна.

– Я ж только шо до ней ходыла,– сообщила она сыну. – Вона вжэ ходыть.

Он и на этот раз ничего не ответил матери, но по каким-то неуловимым признакам она поняла, что стена отчуждения между ними стала чуточку тоньше.

– Та ничего страшного! – сказала Анна Ивановна бодрым голосом и осторожно выступила из-за малины. – До свадьбы зажэвэ!

– Ладно! – зло крикнул Вадик, оборачиваясь к матери.– Иди! Я счас приду!

– Та иду ж вжэ, иду,– заюлила Анна Ивановна и поспешила к домику.

Войдя на веранду, она стала собирать на стол. Явился Вадик – хмурый, как грозовая туча – ни на кого не глядя, прошел в комнату и, завалившись на кровать, уткнулся в книгу. Анна Иванова суетливо гремела тарелками.

– Вадя! — крикнула мать. – Иды, сынку, йисты!

Вадик вышел на зов, уселся на маленький винтовой стульчик, обтянутый серой тканью, и принялся хлебать уху. Она была прозрачной и необычайно вкусной. Несмотря на скверное настроение, он управился с ней в мгновение ока, и Анна Ивановна тотчас подхватила опустевшую тарелку:

– Ще трошкы долыть?

Он не успел ответить, как она уже стала наливать добавки:

– Иишь, сынку, йишь!