Доблестный блюститель порядка лейтенант милиции Сергей Николаевич Кузнецов (а для некоторых – просто Кузя), обходя вверенный ему участок, не посмел, разумеется, уклониться от исполнения служебного долга и не отметить своим присутствием одну из наиболее знаменитых достопримечательностей Острова – летнюю площадку «Медуза», состоящую, помимо самой площадки, из трёх ларьков. В первом Кузю угощали коньяком и фруктами, во втором потчевали креплёным вином и бутербродами, в третьем же подавали пиво с чипсами. Причём обход ларьков он начинал не всякий раз с первого – последовательность зависела от состояния души, производимого эффекта неожиданности при появлении, а то и просто от самочувствия участкового.
В тот день в «Медузе», подкрепляясь и набираясь сил для предстоящего рейда на расположенный невдалеке продовольственный рынок (результатами таких рейдов становились, как правило, колбаса, сыр, яйца, куриный паштет, майонез, помидоры и традиционные две бутылки водки), он увидел за одним из столиков небезызвестных ему личностей. Ими оказались Алексеенко и Наташа Берестиха.
Однажды прыщавые худосочные солдаты патрульно-постовой службы приволокли возвращавшегося с работы в невменяемом состоянии Алексеенко в Островское отделение милиции, где Кузя, как назло, оказался единственным офицером (остальные пропадали где-то на спецзаданиях), и ему пришлось допрашивать задержанного по всей форме. Выглядел допрос так.
КУЗЯ. Фамилия, имя, отчество, год рождения.
АЛЕКСЕЕНКО. Серёжа, отпусти меня! Магарыч поставлю.
КУЗЯ. Ты что, оболтус, не слышал? Фамилия, имя, отчество. И для тебя я не Серёжа, а Сергей Николаевич. Понял?
АЛЕКСЕЕНКО. Перестань, Николаевич! Мы с тобой бухали под одним… тьфу!.. за одним столом. У рыжего Чукчи, соседа твоего. Помнишь?
КУЗЯ. Ну и что? То было у Чукчи, а сейчас я при исполнении. Ты у меня довыдрыпуешься, что запру на всенощную в обезьянник, а копию протокола допроса отправлю твоему начальнику. И тогда всё вспомнишь: и с кем бухал, и с кем под одним забором валялся… Ёлы-палы! В конце концов, заговоришь ты, ханурик несчастный?!..
Одно упоминание о старшем мастере Пересько, точнее, один лишь намёк на его зловещий образ подействовал на Алексеенко, как ледяной душ. И он заговорил, что способствовало его освобождению и экономии времени Кузи, которому было пора выступать в освободительный (от излишества продуктов) поход на базар.
Итак, в тот день в «Медузе» Кузя встретил Алексеенко, исцелявшего свои душевные и телесные недуги в обществе Наташи Берестихи. Кузя попытался изобразить на своём лице, с неясным отпечатком интеллекта, серьёзное выражение.
- Привет, алкоголики! Почему не трудимся?
- Я на больничном, - ответил Алексеенко, стараясь выглядеть не менее серьёзным. – Мне зуб вырвали. Теперь вот рану прополаскиваю.
- Смотри, чтобы эти прополаскивания ран не закончились промывкой мозгов в отделении. К твоему сведению, сегодня дежурит Жоров.
Если старший мастер Пересько служил для Алексеенко олицетворением ужаса на заводе, то капитан милиции Жоров выполнял аналогичную функцию за его пределами. Во всём Островском отделении не было милиционера более жёсткого и принципиального, чем он. Накрыв как-то в подъезде за банкой пива Алексеенко и его школьного товарища Пономаренко, капитан Жоров учинил целое расследование с полной захватывающего драматизма погоней на «бобике», которое завершилось поимкой беглого преступника Алексеенко, заключением его под стражу и процедурой снятия отпечатков пальцев. Пономаренко тогда чудом удалось скрыться. А рыночного торговца Катомана неутомимый Жоров оштрафовал за ношение финки за поясом в общественном месте. Штраф составил четыре бутылки водки, четыре банки рыбных консервов, две банки кофе, коробку конфет и блок импортных сигарет.
- Так что смотри у меня! – внушительно повторил Кузя, погрозив Алексеенко свёрнутой в трубочку хозяйственной сумкой, и повернулся к Наташе. – Что это у тебя?
Польщённая вниманием столь видного мужчины, Наташа зарделась, как маковая соломка.
- Туфли несу продавать.
- Где украла?
- Тю! Скажешь ещё! Где украла, где украла… Дочка привезла из Турции, в подарок моему Витьке. Померяли, а на него тесные. Ну, он и сунул их мне: отнеси, мол, продай. Я честная женщина. Никогда ни у кого ничего не украду.
Кузя сделал жест, словно отмахивался от назойливой мухи.
- Ладно, некогда мне с вами возиться. Потом разберёмся.
Похмелившись, Алексеенко стал замечать, что мир вокруг устроен не так уж и плохо, как казалось утром. Рана не беспокоила, а зелёный цвет кожи уступил бордовому. Всасывая целительное пиво и затягиваясь «Полётом», притрагиваться к которому капитан Жоров почёл бы за личное оскорбление, он искоса поглядывал на Наташу.
- Натаха, идём ко мне, а? – высказал он надводную часть своей мысли. – Там осмотрим товар. Нам никто не помешает.
- Ой, такие красивые туфли, а никто не берёт! – пожаловалась Наташа.
- Потому что дорогие. Оттого и не берут.
- Я уступлю. Такие красивые туфли!.. Может, ты, Андрюша, возьмёшь?
- Может, и возьму… Пошли, пошли, там всё обсудим.
Товар всё ещё оставался невостребованным, хотя Наташа успела обойти немало потенциальных клиентов, пока не столкнулась с Алексеенко – он пробирался к «Медузе», как обессилевший пловец в бушующем море старается добраться до спасительного берега.
По дороге Алексеенко купил в магазине бутылку «Старорусской», и, когда они пришли, полез в сервант за рюмками.
- Выпьем за любовь, - с вожделением проговорил он. – А примерку устроим в спальне. Там будет удобней.
Яростных протестов на предложение, высказанное почти командирским тоном, не последовало. Опасаясь прихода высоконравственного Поликарпыча, он форсировал события. Но распечатать бутылку так и не успел, потому что зазвонил телефон.
* * *
То не войско разбитое отступало изрытыми войной дорогами – то Зазиково семейство, измученное отдыхом на Поляне, под покровом вечерней темноты возвращалось домой по колдобистому асфальту. Основательно истощённый рюкзак меланхолично постукивал по сгорбленной спине отца семейства. Кошка Сонька громко выказывала недовольство по поводу переносимых ею тягот утомительного перехода.
Уже показался родной подъезд, в котором местная группировка чеченской мафии уничтожила все лампочки вместе с электропроводкой и вывела из строя лифт, когда недремлющее око Татьяны Ивановны различило в сгущающихся сумерках размытые очертания знакомой фигуры. Размытые потому, что фигура пребывала в полулежащем состоянии на дне придорожной канавы, которую дорожные ремонтники вырыли, когда расширяли проезжую часть, а вот зарывать почему-то не стали, и совершала слабые попытки выползти оттуда. Попытки эти напоминали агонию попавшего в засаду молодого будёновца, дух которого вот-вот унесётся на пулях белогвардейской контры. Да и само око Татьяны Ивановны, пусть и не дремало, но было отнюдь не безупречной трезвости, поэтому чётких контуров фигуры оно не улавливало.
Первым на выручку кинулся участливый Зазик. Передав рюкзак зятю Серёге, он присел над злополучной канавой:
- Андрюша, це ты?
- Авва-увва-уввааа!!! - истошным воплем ответил Алексеенко, сползая на дно после очередной неудачной попытки.
Тем не менее, сразу за извлечением на ровную поверхность, он проявил склонность к передвижению, хоть и не к самостоятельному, и задаткам членораздельной речи. Обхватив друг друга за плечи, Зазик и Алексеенко нетвёрдыми шагами побрели туда, где проживал последний.
По дороге Зазик выслушал сбивчивый рассказ о разыгравшихся накануне событиях. Приведя Наташу Берестиху к себе, Алексеенко приготовился было к решительным действиям, как вдруг позвонил его бывший одноклассник Марченко с просьбой позаимствовать на часок-другой видеомагнитофон. Дескать, срочно понадобилось переписать уникальный фильм с участием Стива Мартина. Отказать старому товарищу было невозможно (он скорее отказал бы Наташе в рюмке «беленькой»), пригласить Марченко в квартиру – тоже. Оставалось схватить аппарат подмышку и ринуться исполнять просьбу. Осуществление же главного желания откладывалось всего на каких-нибудь пять минут. Так считал Алексеенко.
Чертилка-Дрочилка, некогда заявивший, что Наташа «слабая на передок», забыл упомянуть о другой её слабости, какую она питала ко всему чужому, что плохо лежит. И было непросто предположить, которая из двух слабостей окажется сильнее в тот или иной момент. Этого Алексеенко как раз и не учёл. Вернувшись от Марченко, он не застал не только Наташи с водкой и туфлями в спальне высоконравственного Поликарпыча, но также варенья, масла, молока, сала, сметаны, сыра, домашнего пирога и свиного окорока в холодильнике и мыла, зубной пасты и стирального порошка в ванной. Видя, что потерпел двойное фиаско, Алексеенко в сердцах устремился в ближайший «гэндэлык». Как очутился в канаве, он не помнил.
Прислонив незадачливого донжуана к дверному косяку, хитроумный Зазик нажал кнопку звонка и удалился на почтительное расстояние – уж чего-чего, а он пребывал лучшей форме, чем Алексеенко.
Заскрежетал замок, послышались возбуждённые голоса, в дверях появились голодный негодующий Поликарпыч и разъярённая Анна Фёдоровна, приехавшая из села за своей пенсией. Как всегда, она нагрянула некстати, и откуда ей было знать, что почтальон в этот раз приходил раньше обычного и вместо неё выдал пенсию её ненаглядному Андрюше, которому она очень пригодилась для прополаскивания стоматологических ран? Звук гулкой оплеухи послужил Зазику сигналом опасности, и ноги, вновь обретя утраченную было твёрдость, мигом вынесли своего хозяина на улицу.
Во дворе его окликнули. Шумно выдыхая помесь углекислоты с табачно-самогонным перегаром, Лора прошипела ему в упор:
- Передай своему вонючему пестику, своему задрипанному десантнику, что… что если он ещё хоть раз… хоть разочек попадётся мне на глаза…
- Вин такый же мой, як и твой.
- Короче! Не умничай, кощей, не то хуже будет! Кто нас познакомил? Ты. Значит, он твой. Так вот я это пестиковое чмо… этого десантника…
- Шо вин тоби набрехав, то ваше з ным дело, - осторожно пятясь, сказал Зазик. – А в армии вин служив у внутренних войсках, сторожив зэков. Я точно кажу.
Словарный запас прекрасной дамы, и без того подходивший к концу, совершенно иссяк. Она широко раскрыла рот, выронила сигарету и на секунду перестала различать всё, что происходило вокруг. Даже Зазика, трусцой припустившегося под защитное крылышко Татьяны Ивановны.
* * *
Наташа вернулась с туфлями, водкой, закуской и Зиной, которую отрекомендовала как «с ней вместе когда-то работали» и которая была в таком же виде, в каком Татьяна Ивановна нашла Алексеенко. И хотя от Зины несло протухшей селёдкой и гнилыми арбузными корками, Берест всё равно обрадовался.
- А туфли надо было-таки загнать, - сказал он вместо обычного «долго шлялась, стерва!».
- Так никто не берёт. И показывала, и предлагала. Носом крутят: дорого, мол. А шо ж я буду почти задаром отдавать, когда муж наказал продать по заграничной цене? Я честная женщина. Всегда слушаюсь мужа.
- Небольшой импровизированный стол накрыли в два счёта, но посиделок с задушевной беседой не состоялось, так как Зина отрубилась после первой, а Наташа, соорудив из носового платка дополнительный фильтр для органов дыхания, вознамерилась пройтись по свежему воздуху.
- И где она откопала такую синюшницу? – проворчал Берест, наливая себе полный стакан.
После прогулки и болтовни с соседкой Наташа застала своего Витьку в пикантной позе на Зине, так и не удосужившейся пробудиться от сизых грёз огненной воды. На полу валялась опустевшая бутылка и грязные мужские трусы с растянутой резинкой, которые Берест содрал с бесчувственной Зины.
- Шо ж ты, гад, вытворяешь! Шо ж ты, подлец…
- Тихо! – гаркнул Берест, соскакивая с Зины и спотыкаясь о бутылку. – Тихо, а то прибью!
Ухватив Зину за волосы, которые нуждались не столько в шампуни против перхоти, сколько в кислотном чистящем средстве против унитазного налёта, Наташа поволокла её на лестничную площадку. Однако Берест решил вступиться за милую сердцу гостью и потянул её за юбку обратно в комнату.
- А ну оставь её, падлюка! Брось, кому говорят!
- Да шо ж это такое? – вопила Наташа с другого конца. – Люди добрые, помогите! Милиция!!!
- Тихо, стерва! Тебе, значит, можно с кем попало, а я – на голодном пайке, только с тобой?.. Закрой пасть, кому говорят!
Зина, наконец, очнулась, но не могла сообразить, что с ней делают. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы с лестницы не прозвучал грозный окрик:
- Отставить!
К ним молодцевато поднимался Кузя в сопровождении трёх солдат патрульно-постовой службы. Их, возвращавшихся с базарного рейда в отделение, увидела и позвала выбежавшая на переполох соседка.
- Ой, Серёженька! – пролепетала Наташа, и слёзы умиления смыли с её ресниц жирную тушь. – Забери его, подлеца отого. Изменил мне, а ещё и обзывает…
- Взять! Обоих! – распорядился Кузя, властно поведя плечом, так как обе руки у него были заняты стратегически важным грузом – сумками с водкой и едой.
На Бересте и Зине защёлкнули наручники. Самый молодой пэпээсник поддел мизинцем мужские трусы с растянутой резинкой.
- Оформим в качестве вещественного доказательства, - пояснил он.
Берест исподлобья покосился на свою зазнобу.
- Ну, сука, сдала ментам! Не вытащишь – потом, как выйду, зарежу, а твою Алёнку трахну.
В отделение колонна двигалась в таком порядке: впереди бодро вышагивал Кузя с продуктами, за ним под конвоем следовали Берест и Зина, затем молоденький пэпээсник с мужскими трусами на мизинце. В арьергарде семенила Наташа. Догнав Кузю, она дёрнула его за рукав:
- Серёжа, а, Серёжа! Шо надо для того, шоб моего Витьку отпустили?
- Не понял! Кто радовался, когда его забирали?
- А шо, как по-настоящему зарежет? Убил же одну, гад такой.
Кузя весело хмыкнул и поглядел на неё, как добрый учитель на провинившегося, но исправляющегося школьника.
- Тогда вот что. Заявление не пиши, а раздобудь-ка фляндерок чего-нибудь приличного. Да сигарет кой-каких. Ведь не напрасно старались наши орлы, их тоже надо уважать. Сама понимаешь… А мы пока на твоего Витьку протокольчик состряпаем. Задержание в нетрезвом виде в общественном месте. Пару часов в обезьяннике ему не повредят. Всё ясно?
* * *
Гул, рёв моторов и лязганье металла наполняли силой и смыслом громады корпусов ещё сонного, не похмелившегося завода. На секциях и в пролётах мелькали опухшие серо-зелёные лица, воздух сотрясался от астматического кашля курильщиков и многоэтажной словесности бригадиров.
Несколько помятый, но скорее живой, чем мёртвый, Алексеенко переодевался в робу.
- Андрюша, а холодильник, его-то Наташа оставила? – поинтересовался рыжий Чукча. – Газовую плиту не спёрла?
Алексеенко стоически промолчал, лишь громко засопел и нахлобучил каску. Он промолчал и когда вертлявый Чертилка-Дрочилка крикнул ему с секции:
- Покажи мне ту канаву, откуда тебя вытаскивал Зазик! Я тоже хочу в ней полежать.
Но когда ехидно-болтливый Зазик, нагловато ухмыляясь, предложил:
Андрюша, оце у мэнэ шось разболелся зуб, и я вспомнил, шо ты по утрам бегаешь до хирурга. Так, думаю, айда, за компанию! – Алексеенко больше не мог сдерживать себя. Но слова возмущения, готовые сорваться с надутых, трясущихся губ, застряли на языке, а горло сдавило железными тисками страха.
По одному из цеховых пролётов заскользила, приближаясь, зловещая тень старшего мастера Пересько.
Кругом всё стихло, оборвался чей-то раскатистый смех.
- И будешь погибать молодым, - загадочно пробормотал Чертилка-Дрочилка, ни к кому не обращаясь. – Вот так!
Призывая на помощь мужество, как перед броском на врага, Алексеенко поспешил к стапелю, где ему сегодня предстояло работать.
Лето 2001