«А не пойти ли мне на работу?» - подумал я.

И не пошёл.

(Псевдонародная мудрость)

Тяжёлое рассольное время суток, наступившее после обильных ночных возлияний, поставило Андрея Алексеенко перед суровой и неотвратимой обязанностью идти на работу. Собираясь, он мимоходом глянул в зеркало на семейном трюмо и отпрянул, увидев там зеленокожего монстра с глубоко ввалившимися и налитыми кровью, как у вампира из фильма ужасов, белками глаз.

Раньше на этом самом трюмо красовался соблазнительно раздражающий флакон старого доброго одеколона «Тройной», которым Алексеенко-старший (а попросту – Поликарпыч), свято чтивший правила личной гигиены, освежался после бритья. Флакон исчез таинственным образом, а вместо него выбритый и оторопевший Поликарпыч обнаружил чашку, на дне которой мутнела капля с характерным ароматом. Версия об испарении одеколона отпала сама по себе, поскольку точно такой же аромат исходил от храпевшего на диване сына. Испытывая горечь разочарования, Поликарпыч обработал щёки и подбородок водой из крана.

К воспоминанию о «Тройнике» присоединились туман в черепной коробке, лихорадка во всём теле и ощущение во рту, словно там справила нужду целая свора бродячих собак. Невесёлые мысли о предстоящей работе, теснимые острым желанием поправить здоровье, сдали свои позиции. Оставалось устроить так, чтобы у начальства не нашлось повода для наказания. Алексеенко оставил в покое неподатливый шнурок на ботинке и попытался напрячь мозговые извилины.

Обратиться к участковому терапевту, чтобы выписал направление на больничную койку в кожно-венерический диспансер. Но какой врач согласится принять обратно больного, которого недавно выгнали из отделения за появление в нетрезвом виде? Можно съездить на станцию переливания крови, где за донорство дают отгулы. Но был и там, и тоже недавно, а в регистратуре посоветовали этим не увлекаться, иначе кровь не успеет восстановиться… Кум просил помочь отвезти телевизор в ремонтную мастерскую? Возили неделю назад, а кум до сих пор не помнит, как попал в вытрезвитель. Ещё можно сослаться на то, что мать срочно вызывает в село. Иногда такой номер проходил. Но Анна Фёдоровна собственной персоной приходила на завод и строжайшим образом запретила старшему мастеру Пересько, непосредственному начальнику Алексеенко, отпускать Андрея в рабочее время. У потрясённого мастера навсегда остался в памяти её визит и фраза: «Андрюша должен зарабатывать гроши, а не пропывать их, як волоцюга»… Скончался родственник по отцовской линии? В бригаде знали, что все они давным-давно приказали долго жить, как выводок цыплят во время мора. Да и какой роднёй должен был бы обладать преждевременно осиротевший Поликарпыч, чтобы смерть каждого горячо любимого родича приходилась тютелька в тютельку на очередной запой сына?!

Итак, ежемесячный запас уважительных причин был исчерпан. Мысли о работе готовились брать реванш.

Но тут спасительной соломинкой острая боль пронзила челюсть. Вчера по пьянке кто-то, а кто именно – помутившаяся память отказывалась воспроизводить, заехал туда кулаком. Хоть и слетела пломба, зуб остался на месте. Пока он не переболел, нужно было поторапливаться.

В стоматологическом кабинете заводской поликлиники представительная женщина-дантист деловито постучала по воспалённому зубу, отчего Алексеенко взвыл, скорее для приличия, чем от боли.

- У вас, молодой человек, оголён нерв. Будем лечить?

- Нет, удаляйте, - настаивал пациент, прекрасно понимая, что если не

произойдёт хирургического вмешательства, он останется без отгула. - Как хотите. Сейчас я сделаю укол, вы немного посидите… Откуда у вас этот запах? Даже сквозь марлю чувствуется.

- Понимаете… вчера так болело, что я решил чем-нибудь прополоскать. Дома ничего подходящего, кроме самогона, не нашлось. Ну и, чтобы уснуть, чуть-чуть принял внутрь.

- Я понимаю, понимаю… А выглядите так тоже из-за бессонницы? Широко раскройте рот и потерпите.

* * *

Бригаду сборщиков корпусов, в которой числился Алексеенко, возглавлял Владимир Кушнаренко по прозвищу Лапеус. Любил он иногда при разговоре вспомнить свою давнюю службу в воздушно-десантных войсках, о которой было известно лишь одному его другу Зазику. Никто толком не знал, за что его выбрали бригадиром: за неясное воздушно-десантное прошлое или за внушительную комплекцию, слегка отягощённую тыквообразным брюшком любителя пива.

Узрев перед собой не переодетого в робу члена бригады, он демонстративно прокашлялся.

- А, вот и май фрэнд! В чём дело? Какого хрена опаздываем? И где роба? Служил бы ты в моей роте, вёл бы себя по-другому. У нас, десантников, всё чётко, строго, от звонка до звонка. Чуть что – сразу гауптвахта. И никаких проволочек. А тут всякие портят дисциплину, подводят коллектив, просто зла не хватает. Брал бы пример с моего сына. Отслужил армию, работает, женился…

- Так уже розвився, - прозвучал ехидный смешок Зазика. – Молодуху

застукалы с шафером через мисяць после свадьбы.

Вокруг них собиралась толпа рабочих в касках и брезентовых куртках-спецовках, которые, вместо того чтобы похмеляться, мужественно приступили к трудовым будням и завистливо-осуждающе поглядывали на Алексеенко.

- Помолчи, Толик! – огрызнулся Лапеус. – Тебя за язык никто не тянет. Мне и без того испортили настроение.

Маленький вертлявый Чертилка-Дрочилка ещё не надевал каску, и его просторная сверкающая лысина, отполированная ступеньками голубятни, куда он залезал в поисках закуски и откуда его спускали лбом вперёд, отразила солнечный блик прямо на секции и приходящие в движение высокие краны-тяжеловесы.

- Надень каску, паразит! – донёсся из застеклённой кабины ближнего крана женский голос. – Блестит так, что и ослепнуть недолго.

Когда прокатилась лавина хохота, рыжий Чукча сказал:

- Пелёвина отпустила комплимент. Видно, ты ей понравился.

- Та не вин, а его лысына, - уточнил Зазик.

Чертилка-Дрочилка поморщился, но каску надел.

Алексеенко протянул Лапеусу бумажный лист, украшенный казённой печатью.

- Чего ты мне суёшь? Отпрашиваться надо не у меня, а у кого-нибудь из мастеров. Будто с порядком не знаком.

- Чего ты мне суёшь? Отпрашиваться надо не у меня, а у кого-нибудь из мастеров. Будто с порядком не знаком.

- Вова, передай справку Пересько, очень прошу! – выдавил запёкшимися губами Алексеенко. – Так просто он меня не отпустит. Начнёт третировать.

Из комнаты мастеров вышел Иван Иваныч, славившийся жалостливым отношением к рабочим, особенно не похмелившимся.

- Что тут у вас происходит?

Переступая с ноги на ногу, Алексеенко стал объяснять:

- Мне только что вырвали зуб… Плохо, голова трещ…болит. Вот справка. Передайте, пожалуйста, старшему мастеру Пересько

- Хорошо, передам, - пообещал Иван Иваныч. – А ты ступай домой, на тебе лица нет. Такими вещами не шутят.

Прищурившись, Лапеус сказал:

- Сегодня, май фрэнд, тебе повезло. Но только сегодня.

- Оце заради этого ты бигав зуб рвать? – протянул Зазик. – Если бы мени так, то ще на Пасху остался бы без обох челюстей.

- Да, - пробормотал Чертилка-Дрочилка, ни к кому не обращаясь. – И

будешь погибать молодым. Вот так!

* * *

Виктор Берест и Анатолий Проценко, более известный в кругах алкоголической элиты Острова, самого южного района Херсона, под кличками Чертилка-Дрочилка и Ульянов (последнюю ему дали за поразительное сходство его профиля с профилем вождя мирового пролетариата, о происхождении первой история стыдливо умалчивает) жестоко страдали. Терзаемые приступами похмельного синдрома, они слонялись по улицам и буквально «погибали молодыми». Просадив накануне содержимое своих заначек, они с детской непосредственностью надеялись, что кто-нибудь из друзей, сочувствуя их страданиям, даст взаймы денег или хотя бы угостит. Но все друзья, не понаслышке зная долгую и нудную, как латиноамериканский телесериал, их способность возвращать долги, не торопились на выручку, ссылаясь на собственное безденежье.

Отчаявшись, парочка выскребла из карманов остатки мелочи. Её хватило на пачку дешёвого и не совсем качественного грузинского чаю. С покупкой отправились к Чертилке-Дрочилке на квартиру и там заварили умопомрачительный чихирь. Идея принадлежала Бересту, набравшемуся опыта в приготовлении и употреблении подобного зелья во время отбывания срока в исправительной колонии общего режима, куда он попал за то, что на перроне разбил бутылку сухого вина о макушку вокзального грузчика. От выпитого Чертилка-Дрочилка хлопнулся на четвереньки, хрипло закукарекал и принялся кружить по комнате, обнюхивая углы. Берест едва успел остановить его, когда он собирался прыгнуть с балкона.

- Ульянов, не дури! – закричал Берест, который ещё что-то соображал. – Пили-то наравне.

Ещё он заметил, что «с восьмого этажа, едрить твою через коромысло, не сигает даже обскубленная ворона».

Явившись домой, Чертилкина благоверная Галя нашла своего мужа стоящим на коленях перед телевизором и размеренно бьющимся лысиной по безмолвному экрану со словами:

- У, классные мультики! У, классные мультики!..

Вскоре после этой истории Берест в порыве испепеляющей ревности задушил свою половину и отправился в колонию уже строгого режима. По освобождении он сошёлся с бывшей соседкой Чертилки-Дрочилки Наташей, которую Чертилкин же сосед Валёк изгнал за вероломную привычку запирать его в квартире вместе с собутыльниками и сбегать к любовнику, а их у неё было столько, что когда подворачивался очередной удобный случай, она терялась перед богатым выбором. По словам бывалого и наблюдательного Ульянова, она была «слабая на передок», и вроде бы Ульянов разок самолично вскарабкивался на неё, о чём под большим секретом охотно рассказывал всякому, кто угощал его стопкой «беленькой». Правда, ехидный Зазик напрочь отрицал эти глупые россказни о необоснованно завышенных Дрочилкиных мужских достоинствах: дескать, Ульянов всегда остаётся верен «беленькой», ради которой он даже к своей Гале относится не более чем как к товарищу по койке.

Всё-таки Наташа была лучшим вариантом, чем безымянные, как скифские курганы, алкоголички и бомжички, разделившие с Берестом первые ночи свободы. У неё, по крайней мере, была постоянная работа прачки в детском садике, где при желании можно было ещё и подзаработать всем, что плохо лежит, даже хлоркой и хозяйственным мылом. После счастливого соединения двух любящих сердец Наташина семнадцатилетняя дочка Алёна упорхнула с подругами в Турцию. Молва гласит, что они там совершенствовали навыки древнейшей профессии, полученные ещё в родном городе. Как бы там ни было, а вернулась блудная дочь при калыме и с дорогими подарками. Один такой подарок – импортные туфли из натуральной кожи – предназначался Бересту. Тщательная примерка, сопровождавшаяся каскадом лагерной матерщины, показала, что туфли на него тесноваты, а потому заслуживают, чтобы их незамедлительно пропили.

- Прошвырнись-ка по своим знакомым да попредлагай, - приказал Берест своей зазнобе, вручая ей коробку с фирменной наклейкой и ласковыми толчками выпроваживая за дверь. – У тебя мно-о-го знакомых. – Он многозначительно подмигнул. – Может, кого и уломаешь купить.

Он преследовал двоякую цель. Во-первых, ему действительно не терпелось провернуть сделку (пусть и не своими руками) по классической схеме товар-деньги-товар, а говоря более доступным языком: туфли-наличка-самогон. Во-вторых, ещё больше не терпелось ему остаться наедине с Алёной и бесплатно получить то, что восточные мужчины получали за приличный бакшиш.

Но здесь он просчитался. Из дому Алёна вышла вместе с матерью, которая хотела поскорее отделаться от неудачного подарка. Сама Алёна поехала на Таврический к своему избраннику, который если что-то и знал о Турции, то предпочитал делать вид, что не знает.

* * *

Есть на Острове место, куда жители района каждое лето совершают групповые вылазки. Здесь они барахтаются в илистых вирусоносных волнах Кошевой, коптят и сжигают под ультрафиолетовыми лучами кожу, играют в футбол, объедаются, пьют коктейль «земля-воздух» (пиво-самогон), выясняют отношения и оставляют после себя горы мусора и склады пустых бутылок. Место это называется Поляной. Жители других районов города тем же предпочитают заниматься в Гидропарке – там раздольней, есть полу цивилизованный пляж, спасательная станция, а главное – широкая сеть по торговле ингредиентами для коктейля.

Тем душным вечером, вволю намахавшись кувалдами и газорезками, нахватавшись сварочных «зайчиков», надышавшись краской и металлической пылью, Зазик и Лапеус единодушно пришли к выводу, что от работы кони дохнут, и предприняли расслабляюще-увеселительную вылазку на Поляну. С собой прихватили всё Зазиково семейство: супругу Татьяну Ивановну, дочь Аньку, зятя Серёгу и кошку Соньку. Причём кошка Сонька избрала ручной способ передвижения – её несла на руках сама Татьяна Ивановна. На тощие плечи Зазика навьючили рюкзак с подстилкой, полотенцами, едой, бутылью с самогоном, канистрой с пивом, бачком с питьевой водой, вилками, ножами, пластмассовыми стаканчиками и складывающимся стульчиком для Татьяны Ивановны. Процессию охранял Лапеус, вооружённый топориком для дров, мангалом для шашлыков и спичками для возжигания ритуального костра. Аньку и Серёгу в качестве подвижной разведки отрядили вперёд, чтобы они заняли удобную позицию и дожидались прибытия основных сил. Супруга Лапеуса гостила у сына, который покинул родительский кров, и это несколько омрачало общую картину, но не настолько, чтобы опровергнуть мудрость всем известной пословицы: нет такого семьянина, который не мечтал хотя бы час побыть холостяком. К тому же Лапеус стремился не столько к семейной идиллии, сколько к поднятию настроения, ещё с утра испорченного начальством и зловредным прогульщиком Алексеенко.

Место для костра выбрали подходящее, и, пока женщины возились с мясом, мужчины искупались в реке, приняли по полстаканчика «беленькой», закусили и снова налили. Выяснилось, что неподалёку, то есть за ближайшим деревом, проводят свой досуг Лора и Рая, подруги Зазика и Татьяны Ивановны. Компании объединились, и Анька полезла в заветный рюкзак доставать запасные вилки и стаканчики.

- За встречу! – провозгласил новый тост Лапеус, настроение которого подскочило, как цены на бензин после нефтяного кризиса. – За неожиданную встречу с прекрасными дамами, само появление которых заставляет трепетать все члены, радоваться жизни и веселиться на полную катушку!

По одобрительному визгу было нетрудно догадаться, что тост прошёл на ура. Лишь Татьяна Ивановна поинтересовалась:

- Вовка, шо воно за члены такие заставляють тебя трепе… трепать и съезжать с повных катушек? Ось як пожалуюсь Ольге!..

- Не трогай хлопця, - вступился за друга Зазик. – Хай трошкы отдохнёт.

Под одуряющим зноем хмель быстро, хоть и не навязчиво, затапливал мозговые извилины. Всё громче и возбуждённей звучали выкрики и смех, которым, судя по всему, норовили заглушить плеск речной воды, посвистывание обленившихся птиц и писк затаившихся в камыше комаров. Потому что больше заглушать было некого. Даже носившихся по травяному полю футболистов по мере того, как вечерело, становилось всё меньше. Зазик попытался было вспомнить бурную молодость и присоединиться к ним, но получил от Татьяны Ивановны суровую отповедь:

- Хай Бог мылуе! Не смеши людэй. Не хватало, шоб ты при всех тряс отым своим рахитичным пузом. Успокойся и наливай! В стаканах сухо.

Зятю Серёге явилась мысль предложить тост за президента, чтобы он ещё долго стоял у руля государства и добился улучшений в экономике. Тост оказался настолько неуместным, что Татьяна Ивановна подвергла его резкой критике:

- Он похож на кота Барсика, шо у Пономаренкив з восьмого этажа. Такой же рябый и противный. Наша Сонька не хочет с ним гулять. Правда, Сонечка? Мы за рябых не пьём.

Кошка Сонька сосредоточенно доедала кусок шашлыка, похищенный Серёгой у Зазика.

Рае сделалось нехорошо, и они с Лорой засобирались. Проводить женщин вызвался Лапеус, заявив:

- Нам, десантникам, не подобает бросать в беде прекрасных дам. Я иду с вами, о женщины, и, что бы ни случилось, помните… я всегда с вами… того… в общем, иду!..

- Хоть штаны надинь! – бросил ему вдогонку Зазик, заметивший, что на Лапеусе только плавки и один носок.

Вероятно, Рае сделалось бы ещё хуже, узнай она, что не Лапеус будет им надеждой и опорой на пути от Поляны к многоэтажкам, а им самим придётся вести под руки галантного кавалера, готового потерять равновесие. Путь был усеян острыми камнями, обломками ракушек, осколками стекла, крапивой, репьяхами, устюками и другими колючками, поэтому кавалер мог не отделаться одними брюками, которые сердобольный Зазик всё-таки помог ему натянуть.

К счастью для Лапеуса, обе женщины были почти одинаковой с ним комплекции, и, облокачиваясь на них, он ни разу не упал. Всех троих донимала одышка, а Рая настолько выбилась из сил, что почувствовала себя лучше.

- У неё повышенное давление, - пояснила Лора, когда за подругой захлопнулась дверь подъезда. – При такой жаре немудрено и сердечный приступ заработать.

- Да, очень, очень жаль, - пробормотал Лапеус, - что такая шикарная дама лишила нас своего общества. Но вы-то, вы, Лорочка, надеюсь, не покинете меня так быстро. С вами-то всё в порядке? Вы никуда не торопитесь?

- Нет, да и торопиться некуда и не к кому. Не угостите сигареткой?

Черепашьим ходом скатывалось за горизонт пьяное солнце. Длинные тени, ложась на проезжую часть и бетонные плиты, несли долгожданную прохладу. С пляжа нехотя шли люди, иногда застревавшие у многочисленных забегаловок, именуемых «гэндэлыками», от которых расходились ещё более неохотно. Под изрядно выгоревшей сенью тополя Лапеус приметил свободную скамейку. Только сейчас он начал приходить в себя.

- Эх, и угораздило же меня набраться! Мне так стыдно, что вы не поверите.

- Чего тут стыдиться? Дело житейское, происходит со всеми. Вот взять хотя бы меня, я тоже иногда люблю выпить. Это не означает, что мы превышаем норму.

- Конечно, конечно, вы правы, Лорочка. Только в пределах разумного, только в пределах разумного. И такое, как случилось сегодня, со мной случается почти кажд… я хотел сказать, никогда… то есть почти никогда. Просто день выдался отвратительный. Неприятности на работе, а отсюда – нервный стресс и всё прочее… Кстати, Лора, позвольте задать вам не совсем скромный вопрос.

- Сколько угодно. В наше время о скромности мало кто вспоминает.

- Да… Так вот. Вы, кажется, обмолвились, что торопиться вам некуда и не к кому. Я не ослышался?

- Нет, всё правильно. Я вдова, мужа потеряла ещё в молодости. А дети… У старшего сына своя семья, он уехал за границу. Младший на заработках в Лазурном. Как видите, меня никто особо не ждёт, разве что стирка. Вам это хотелось узнать?

- Пожалуйста, извините меня!.. Но это непостижимо. Такая обаятельная, симпатичная женщина, и вдруг – на тебе! – совсем одинокая. Подумать только!.. Скажите, а после… ну, после мужа, разве у вас никого не было?

- Странный вы человек. Разумеется, было! В моей жизни были и другие мужчины, но ни с одним из них я не смогла поддерживать длительных отношений. Боялась, что дети не простят.

- Позвольте с вами не согласиться! Причина здесь совсем в другом. Просто вам не везло. Не попадалось достойного рыцаря, сумевшего бы пленить ваше сердце, настоящего десантника, который заменил бы отца вашим детям. Вы необыкновенная, и относиться к вам надо необыкновенно. Вас надо беречь, лелеять, как… как… тычинку! Знаете, как в цветке песик лелеет тычинку?..

Терпеливо выслушивая и поддерживая его бестолковую и порой несносную болтовню, она ощутила, как в ней поднимается горячая волна, а знойная погода и коктейль «земля-воздух» были здесь не при чём. Ровесница похожей на полярного медведя Раи, Лора сохранила остатки былой привлекательности и умение производить впечатление на мужчин, полнота ей не только не вредила, а, наоборот, вызывала у сильного пола одобрительные взгляды. Мужчины ей нравились. Как, например, этот самоуверенный подвыпивший самец, излучавший такое притяжение, что слабели колени. Пока солнце не зашло и люди на скамейках рядом, знавшие её, не разбрелись спать, можно подождать. Тогда желание достигнет апогея, и она позовёт его к себе.

А он, дурачок, вместо того, чтобы сказать прямо или хотя бы намекнуть, что ему от неё нужно, сидит, курит сигарету за сигаретой, расспрашивает всякую чушь. Не рассказать ли ему о темпераментном любовнике, частым занятием которого было крушить мебель и колотить окружающих? Он колотил её саму, колотил её детей, соседей. Разок досталось и случайно подвернувшемуся под руку Зазику, который пытался за неё заступиться. Половина подъезда ходила в синяках, кто-то вызвал милицию. А старший сын… да, она слукавила, старший сын её так и не простил. Расставшись с любовником, томясь от воздержания, она затащила в постель товарища младшего сына… Нет, она не расскажет. Зачем нарушать очарование вечера?

Между тем Лапеус разливался соловьём.

- В мире нет ничего прекрасней женщин и цветов. А самое прекрасное и удивительное в цветке – его тычинка. Именно её мы созерцаем, когда заглядываем в чашечку цветка. А когда мы заглядываем в женщину… гм!…хорошо, что спадает эта невыносимая жара.

Придвинувшись к нему вплотную, так, что он соприкоснулся с её мягким боком и весь напрягся, Лора шепнула:

- Пойдём ко мне!

- Что? – спросил Лапеус не своим голосом, и остатки хмеля, покинув его трезвую, как стекло на столе в кабинете начальника цеха, голову, улетели куда-то в сторону Поляны.

- Пойдём, мой храбрый десантник, мой прекрасный и удивительный пестик! Тычинке одной скучно без тебя.

Перед его глазами завертелись Ольга с сыном, бывшая невестка с шафером, Татьяна Ивановна с похожей на полярного медведя Раей и Зазик с кошкой Сонькой.

- Да, надо идти, - хрипло выдавил он. – Пора расходиться по домам. Уже поздно. Завтра встречать жену…

Если бы человеческие желания по волшебству осуществлялись сразу после возникновения, то шагающие мимо скамейки прохожие стали бы невольными свидетелями чудовищного по своей жестокости убийства, а патологоанатом долго чертыхался, по кусочкам выковыривая из асфальта храброго десантника.

- Скотина! – процедила прекрасная дама сквозь зубы, большая часть которых была искусственного происхождения. – Ну и вали к своей мымре! Слизняк! Скважина плешивая!

Лапеус съёжился, словно от холода, и мысленно поблагодарил Зазика за брюки.

- Давай, давай, катись отсюда, козёл вонючий!

Доблестный блюститель порядка лейтенант милиции Сергей Николаевич Кузнецов (а для некоторых – просто Кузя), обходя вверенный ему участок, не посмел, разумеется, уклониться от исполнения служебного долга и не отметить своим присутствием одну из наиболее знаменитых достопримечательностей Острова – летнюю площадку «Медуза», состоящую, помимо самой площадки, из трёх ларьков. В первом Кузю угощали коньяком и фруктами, во втором потчевали креплёным вином и бутербродами, в третьем же подавали пиво с чипсами. Причём обход ларьков он начинал не всякий раз с первого – последовательность зависела от состояния души, производимого эффекта неожиданности при появлении, а то и просто от самочувствия участкового.

В тот день в «Медузе», подкрепляясь и набираясь сил для предстоящего рейда на расположенный невдалеке продовольственный рынок (результатами таких рейдов становились, как правило, колбаса, сыр, яйца, куриный паштет, майонез, помидоры и традиционные две бутылки водки), он увидел за одним из столиков небезызвестных ему личностей. Ими оказались Алексеенко и Наташа Берестиха.

Однажды прыщавые худосочные солдаты патрульно-постовой службы приволокли возвращавшегося с работы в невменяемом состоянии Алексеенко в Островское отделение милиции, где Кузя, как назло, оказался единственным офицером (остальные пропадали где-то на спецзаданиях), и ему пришлось допрашивать задержанного по всей форме. Выглядел допрос так.

КУЗЯ. Фамилия, имя, отчество, год рождения.

АЛЕКСЕЕНКО. Серёжа, отпусти меня! Магарыч поставлю.

КУЗЯ. Ты что, оболтус, не слышал? Фамилия, имя, отчество. И для тебя я не Серёжа, а Сергей Николаевич. Понял?

АЛЕКСЕЕНКО. Перестань, Николаевич! Мы с тобой бухали под одним… тьфу!.. за одним столом. У рыжего Чукчи, соседа твоего. Помнишь?

КУЗЯ. Ну и что? То было у Чукчи, а сейчас я при исполнении. Ты у меня довыдрыпуешься, что запру на всенощную в обезьянник, а копию протокола допроса отправлю твоему начальнику. И тогда всё вспомнишь: и с кем бухал, и с кем под одним забором валялся… Ёлы-палы! В конце концов, заговоришь ты, ханурик несчастный?!..

Одно упоминание о старшем мастере Пересько, точнее, один лишь намёк на его зловещий образ подействовал на Алексеенко, как ледяной душ. И он заговорил, что способствовало его освобождению и экономии времени Кузи, которому было пора выступать в освободительный (от излишества продуктов) поход на базар.

Итак, в тот день в «Медузе» Кузя встретил Алексеенко, исцелявшего свои душевные и телесные недуги в обществе Наташи Берестихи. Кузя попытался изобразить на своём лице, с неясным отпечатком интеллекта, серьёзное выражение.

- Привет, алкоголики! Почему не трудимся?

- Я на больничном, - ответил Алексеенко, стараясь выглядеть не менее серьёзным. – Мне зуб вырвали. Теперь вот рану прополаскиваю.

- Смотри, чтобы эти прополаскивания ран не закончились промывкой мозгов в отделении. К твоему сведению, сегодня дежурит Жоров.

Если старший мастер Пересько служил для Алексеенко олицетворением ужаса на заводе, то капитан милиции Жоров выполнял аналогичную функцию за его пределами. Во всём Островском отделении не было милиционера более жёсткого и принципиального, чем он. Накрыв как-то в подъезде за банкой пива Алексеенко и его школьного товарища Пономаренко, капитан Жоров учинил целое расследование с полной захватывающего драматизма погоней на «бобике», которое завершилось поимкой беглого преступника Алексеенко, заключением его под стражу и процедурой снятия отпечатков пальцев. Пономаренко тогда чудом удалось скрыться. А рыночного торговца Катомана неутомимый Жоров оштрафовал за ношение финки за поясом в общественном месте. Штраф составил четыре бутылки водки, четыре банки рыбных консервов, две банки кофе, коробку конфет и блок импортных сигарет.

- Так что смотри у меня! – внушительно повторил Кузя, погрозив Алексеенко свёрнутой в трубочку хозяйственной сумкой, и повернулся к Наташе. – Что это у тебя?

Польщённая вниманием столь видного мужчины, Наташа зарделась, как маковая соломка.

- Туфли несу продавать.

- Где украла?

- Тю! Скажешь ещё! Где украла, где украла… Дочка привезла из Турции, в подарок моему Витьке. Померяли, а на него тесные. Ну, он и сунул их мне: отнеси, мол, продай. Я честная женщина. Никогда ни у кого ничего не украду.

Кузя сделал жест, словно отмахивался от назойливой мухи.

- Ладно, некогда мне с вами возиться. Потом разберёмся.

Похмелившись, Алексеенко стал замечать, что мир вокруг устроен не так уж и плохо, как казалось утром. Рана не беспокоила, а зелёный цвет кожи уступил бордовому. Всасывая целительное пиво и затягиваясь «Полётом», притрагиваться к которому капитан Жоров почёл бы за личное оскорбление, он искоса поглядывал на Наташу.

- Натаха, идём ко мне, а? – высказал он надводную часть своей мысли. – Там осмотрим товар. Нам никто не помешает.

- Ой, такие красивые туфли, а никто не берёт! – пожаловалась Наташа.

- Потому что дорогие. Оттого и не берут.

- Я уступлю. Такие красивые туфли!.. Может, ты, Андрюша, возьмёшь?

- Может, и возьму… Пошли, пошли, там всё обсудим.

Товар всё ещё оставался невостребованным, хотя Наташа успела обойти немало потенциальных клиентов, пока не столкнулась с Алексеенко – он пробирался к «Медузе», как обессилевший пловец в бушующем море старается добраться до спасительного берега.

По дороге Алексеенко купил в магазине бутылку «Старорусской», и, когда они пришли, полез в сервант за рюмками.

- Выпьем за любовь, - с вожделением проговорил он. – А примерку устроим в спальне. Там будет удобней.

Яростных протестов на предложение, высказанное почти командирским тоном, не последовало. Опасаясь прихода высоконравственного Поликарпыча, он форсировал события. Но распечатать бутылку так и не успел, потому что зазвонил телефон.

* * *

То не войско разбитое отступало изрытыми войной дорогами – то Зазиково семейство, измученное отдыхом на Поляне, под покровом вечерней темноты возвращалось домой по колдобистому асфальту. Основательно истощённый рюкзак меланхолично постукивал по сгорбленной спине отца семейства. Кошка Сонька громко выказывала недовольство по поводу переносимых ею тягот утомительного перехода.

Уже показался родной подъезд, в котором местная группировка чеченской мафии уничтожила все лампочки вместе с электропроводкой и вывела из строя лифт, когда недремлющее око Татьяны Ивановны различило в сгущающихся сумерках размытые очертания знакомой фигуры. Размытые потому, что фигура пребывала в полулежащем состоянии на дне придорожной канавы, которую дорожные ремонтники вырыли, когда расширяли проезжую часть, а вот зарывать почему-то не стали, и совершала слабые попытки выползти оттуда. Попытки эти напоминали агонию попавшего в засаду молодого будёновца, дух которого вот-вот унесётся на пулях белогвардейской контры. Да и само око Татьяны Ивановны, пусть и не дремало, но было отнюдь не безупречной трезвости, поэтому чётких контуров фигуры оно не улавливало.

Первым на выручку кинулся участливый Зазик. Передав рюкзак зятю Серёге, он присел над злополучной канавой:

- Андрюша, це ты?

- Авва-увва-уввааа!!! - истошным воплем ответил Алексеенко, сползая на дно после очередной неудачной попытки.

Тем не менее, сразу за извлечением на ровную поверхность, он проявил склонность к передвижению, хоть и не к самостоятельному, и задаткам членораздельной речи. Обхватив друг друга за плечи, Зазик и Алексеенко нетвёрдыми шагами побрели туда, где проживал последний.

По дороге Зазик выслушал сбивчивый рассказ о разыгравшихся накануне событиях. Приведя Наташу Берестиху к себе, Алексеенко приготовился было к решительным действиям, как вдруг позвонил его бывший одноклассник Марченко с просьбой позаимствовать на часок-другой видеомагнитофон. Дескать, срочно понадобилось переписать уникальный фильм с участием Стива Мартина. Отказать старому товарищу было невозможно (он скорее отказал бы Наташе в рюмке «беленькой»), пригласить Марченко в квартиру – тоже. Оставалось схватить аппарат подмышку и ринуться исполнять просьбу. Осуществление же главного желания откладывалось всего на каких-нибудь пять минут. Так считал Алексеенко.

Чертилка-Дрочилка, некогда заявивший, что Наташа «слабая на передок», забыл упомянуть о другой её слабости, какую она питала ко всему чужому, что плохо лежит. И было непросто предположить, которая из двух слабостей окажется сильнее в тот или иной момент. Этого Алексеенко как раз и не учёл. Вернувшись от Марченко, он не застал не только Наташи с водкой и туфлями в спальне высоконравственного Поликарпыча, но также варенья, масла, молока, сала, сметаны, сыра, домашнего пирога и свиного окорока в холодильнике и мыла, зубной пасты и стирального порошка в ванной. Видя, что потерпел двойное фиаско, Алексеенко в сердцах устремился в ближайший «гэндэлык». Как очутился в канаве, он не помнил.

Прислонив незадачливого донжуана к дверному косяку, хитроумный Зазик нажал кнопку звонка и удалился на почтительное расстояние – уж чего-чего, а он пребывал лучшей форме, чем Алексеенко.

Заскрежетал замок, послышались возбуждённые голоса, в дверях появились голодный негодующий Поликарпыч и разъярённая Анна Фёдоровна, приехавшая из села за своей пенсией. Как всегда, она нагрянула некстати, и откуда ей было знать, что почтальон в этот раз приходил раньше обычного и вместо неё выдал пенсию её ненаглядному Андрюше, которому она очень пригодилась для прополаскивания стоматологических ран? Звук гулкой оплеухи послужил Зазику сигналом опасности, и ноги, вновь обретя утраченную было твёрдость, мигом вынесли своего хозяина на улицу.

Во дворе его окликнули. Шумно выдыхая помесь углекислоты с табачно-самогонным перегаром, Лора прошипела ему в упор:

- Передай своему вонючему пестику, своему задрипанному десантнику, что… что если он ещё хоть раз… хоть разочек попадётся мне на глаза…

- Вин такый же мой, як и твой.

- Короче! Не умничай, кощей, не то хуже будет! Кто нас познакомил? Ты. Значит, он твой. Так вот я это пестиковое чмо… этого десантника…

- Шо вин тоби набрехав, то ваше з ным дело, - осторожно пятясь, сказал Зазик. – А в армии вин служив у внутренних войсках, сторожив зэков. Я точно кажу.

Словарный запас прекрасной дамы, и без того подходивший к концу, совершенно иссяк. Она широко раскрыла рот, выронила сигарету и на секунду перестала различать всё, что происходило вокруг. Даже Зазика, трусцой припустившегося под защитное крылышко Татьяны Ивановны.

* * *

Наташа вернулась с туфлями, водкой, закуской и Зиной, которую отрекомендовала как «с ней вместе когда-то работали» и которая была в таком же виде, в каком Татьяна Ивановна нашла Алексеенко. И хотя от Зины несло протухшей селёдкой и гнилыми арбузными корками, Берест всё равно обрадовался.

- А туфли надо было-таки загнать, - сказал он вместо обычного «долго шлялась, стерва!».

- Так никто не берёт. И показывала, и предлагала. Носом крутят: дорого, мол. А шо ж я буду почти задаром отдавать, когда муж наказал продать по заграничной цене? Я честная женщина. Всегда слушаюсь мужа.

- Небольшой импровизированный стол накрыли в два счёта, но посиделок с задушевной беседой не состоялось, так как Зина отрубилась после первой, а Наташа, соорудив из носового платка дополнительный фильтр для органов дыхания, вознамерилась пройтись по свежему воздуху.

- И где она откопала такую синюшницу? – проворчал Берест, наливая себе полный стакан.

После прогулки и болтовни с соседкой Наташа застала своего Витьку в пикантной позе на Зине, так и не удосужившейся пробудиться от сизых грёз огненной воды. На полу валялась опустевшая бутылка и грязные мужские трусы с растянутой резинкой, которые Берест содрал с бесчувственной Зины.

- Шо ж ты, гад, вытворяешь! Шо ж ты, подлец…

- Тихо! – гаркнул Берест, соскакивая с Зины и спотыкаясь о бутылку. – Тихо, а то прибью!

Ухватив Зину за волосы, которые нуждались не столько в шампуни против перхоти, сколько в кислотном чистящем средстве против унитазного налёта, Наташа поволокла её на лестничную площадку. Однако Берест решил вступиться за милую сердцу гостью и потянул её за юбку обратно в комнату.

- А ну оставь её, падлюка! Брось, кому говорят!

- Да шо ж это такое? – вопила Наташа с другого конца. – Люди добрые, помогите! Милиция!!!

- Тихо, стерва! Тебе, значит, можно с кем попало, а я – на голодном пайке, только с тобой?.. Закрой пасть, кому говорят!

Зина, наконец, очнулась, но не могла сообразить, что с ней делают. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы с лестницы не прозвучал грозный окрик:

- Отставить!

К ним молодцевато поднимался Кузя в сопровождении трёх солдат патрульно-постовой службы. Их, возвращавшихся с базарного рейда в отделение, увидела и позвала выбежавшая на переполох соседка.

- Ой, Серёженька! – пролепетала Наташа, и слёзы умиления смыли с её ресниц жирную тушь. – Забери его, подлеца отого. Изменил мне, а ещё и обзывает…

- Взять! Обоих! – распорядился Кузя, властно поведя плечом, так как обе руки у него были заняты стратегически важным грузом – сумками с водкой и едой.

На Бересте и Зине защёлкнули наручники. Самый молодой пэпээсник поддел мизинцем мужские трусы с растянутой резинкой.

- Оформим в качестве вещественного доказательства, - пояснил он.

Берест исподлобья покосился на свою зазнобу.

- Ну, сука, сдала ментам! Не вытащишь – потом, как выйду, зарежу, а твою Алёнку трахну.

В отделение колонна двигалась в таком порядке: впереди бодро вышагивал Кузя с продуктами, за ним под конвоем следовали Берест и Зина, затем молоденький пэпээсник с мужскими трусами на мизинце. В арьергарде семенила Наташа. Догнав Кузю, она дёрнула его за рукав:

- Серёжа, а, Серёжа! Шо надо для того, шоб моего Витьку отпустили?

- Не понял! Кто радовался, когда его забирали?

- А шо, как по-настоящему зарежет? Убил же одну, гад такой.

Кузя весело хмыкнул и поглядел на неё, как добрый учитель на провинившегося, но исправляющегося школьника.

- Тогда вот что. Заявление не пиши, а раздобудь-ка фляндерок чего-нибудь приличного. Да сигарет кой-каких. Ведь не напрасно старались наши орлы, их тоже надо уважать. Сама понимаешь… А мы пока на твоего Витьку протокольчик состряпаем. Задержание в нетрезвом виде в общественном месте. Пару часов в обезьяннике ему не повредят. Всё ясно?

* * *

Гул, рёв моторов и лязганье металла наполняли силой и смыслом громады корпусов ещё сонного, не похмелившегося завода. На секциях и в пролётах мелькали опухшие серо-зелёные лица, воздух сотрясался от астматического кашля курильщиков и многоэтажной словесности бригадиров.

Несколько помятый, но скорее живой, чем мёртвый, Алексеенко переодевался в робу.

- Андрюша, а холодильник, его-то Наташа оставила? – поинтересовался рыжий Чукча. – Газовую плиту не спёрла?

Алексеенко стоически промолчал, лишь громко засопел и нахлобучил каску. Он промолчал и когда вертлявый Чертилка-Дрочилка крикнул ему с секции:

- Покажи мне ту канаву, откуда тебя вытаскивал Зазик! Я тоже хочу в ней полежать.

Но когда ехидно-болтливый Зазик, нагловато ухмыляясь, предложил:

Андрюша, оце у мэнэ шось разболелся зуб, и я вспомнил, шо ты по утрам бегаешь до хирурга. Так, думаю, айда, за компанию! – Алексеенко больше не мог сдерживать себя. Но слова возмущения, готовые сорваться с надутых, трясущихся губ, застряли на языке, а горло сдавило железными тисками страха.

По одному из цеховых пролётов заскользила, приближаясь, зловещая тень старшего мастера Пересько.

Кругом всё стихло, оборвался чей-то раскатистый смех.

- И будешь погибать молодым, - загадочно пробормотал Чертилка-Дрочилка, ни к кому не обращаясь. – Вот так!

Призывая на помощь мужество, как перед броском на врага, Алексеенко поспешил к стапелю, где ему сегодня предстояло работать.

Лето 2001