Уже вторые сутки Тихон не слезал с печи. Снова мучил ревматизм — верный спутник старости. Когда боль в пояснице становилась нестерпимой, старик растапливал печь, брал алюминиевый бидончик с водой, кружку, хлеба и, завалившись на печь, пережидал, покуда проклятая болезнь не отпустит. Слезал с печи разве что по нуждеЖивности у него никакой не водилось, кроме кота Тимофея, который был так же стар, как и хозяин. Так они и лежали на печи: старик из-за ревматизма, кот же из-за солидарности к хозяину. Чтобы хоть как-то скрасить одиночество, Тихон иногда разговаривал с котом. Вот и сейчас, когда Тимофей прыгнул на печь и лапой стал умывать мордочку, он спросил:
— Чё, Тимоша, гостей намываешь?
— Мр-р мяу-у, — ответил кот.
Именно в такие часы старику назойливо вспоминались прожитое. Молодость, война...
Детство его проходило так же, как и у многих крестьянских ребятишек той поры. Рос в многодетной семье. Рано начал помогать отцу по хозяйству.
В годы коллективизации он, так уж получилось, участвовал в раскулачивании. Тогда под это дело многие попадали. Кто по ошибке, кто из-за сведения счетов. Однажды, поняв, что вокруг творилось, Тихон наотрез отказался изматываться над крестьянами, которые своим горбом нажили свое хозяйство, горбясь в тяжелой работе от зари до зари. Начальнику это очень не понравилось, он в бешенстве задергался, матом заорал, угрожая в тюрьме сгноить. Тихон не сдержался, ударил кулаком в сытое, наглое лицо, сбив начальника с ног.
Лагерь, куда он попал по приговору «тройки», научил многому. Уголовники таких, как он, называли «от сохи». Тихон стал угрюмым, замкнутым. Молча приноравливался к строгому лагерному режиму.
Поначалу его не трогали, и он никого не трогал. Но как-то раз двое захотели взять его ножичком на испуг... И моментально поплатились поломанными ребрами. «За себя постоять умей», — это он хорошо усвоил еще тогда, когда под конвоем тащился по этапу.
Потом была война. Штрафной батальон. В первом же бою Тихон ворвался во вражескую траншею и упал, скошенный автоматной очередью. Долгие месяцы в госпиталях. И снова фронт. Белоруссия, Венгрия, Германия...
В родную деревню вернулся не лагерником, а фронтовиком-героем. Председатель колхоза сразу отправил на курсы механизаторов. И пока от ревматизма совсем не согнулся в дугу, все работал трактористом.
— Эхе-хе, — тяжело вздохнул Тихон, — не хочешь, дак оно все равно вспоминается. Житуха... Мертвые — будто живые. А какие тогда хлопцы были, не то чё ныне. Чё глядишь-то, Тимоша? Сказал бы чё?
— Мр-р мяу-у...
— Во-во, мяукать-то ты могешь! Говорить бы мог — поговорили б. Вона оно-то как... Кажися, жизнь прожита, помирать уж пора. Чё мог — добился! Вона аж уважаемым стал, грамоты большие имею. Но чё-то не дак все, не дак...
Немного помолчав, старик горестно продолжал:
— Годовщина сегодня. Нету нашей хозяйки. Ушла... и нас оставила одних. Невмоготу без неё. Теперича некому попотчевать оладушками, пельменями. Некому сказать доброго слова, некому песню затянуть. То уж точно, жили душа в душу. Сына вона вырастили. Да не дак, видать, вырастили, коли столь годков сам не наведывается и внука не везет и не пускает. А она-то, хозяйка наша, все ждала, в окошко глядела, вздыхала. Ушла, дак и не увидев напоследок ни сына, ни внука. Эхе-хе...
Тихон замолчал. Потом очнулся от невеселых дум, сел и, поглаживая поясницу, выругался. Отломил хлеба, сорвал луковку со связки, висевшей тут же на гвозде, налил в кружку воды. Пожевав, старик снова лег и не заметил, как задремал. Кот доверчиво растянулся рядом с хозяином.
Вдруг постучали. Тихон приподнялся на локте. «Кто бы это? Похоже, не свои. Ой, неужель...». И старика охватило волнение. Неужели и впрямь гости дорогие пожаловали?
Стук в дверь повторился. На этот раз сильнее.
— Счас! Счас!
Тихон кое-как слез с печи, доковылял до двери и всем телом резко на неё навалился. На пороге возникла рослая фигура парня с орденом на лацкане десантной куртки.
— А я уж подумал, не случилось ли чего, — хрипловатым баском сказал парень. — Не вы ли будете Тихоном Захарычем?!
— Ну, — старик недоуменно оглядел гостя с головы до ног.
— Пашки Кузнецова дед?!
Тихон растерялся, он вытаращил на парня удивленные глаза и пытался вспомнить, где же это он его видел. Но нужное не вспомнилось. Этого человека он точно никогда не видел... И тут его осенило:
— Дак ты от мово внука!
— Ага. Позвольте уж на лавку присесть, а то вот культю натер, горит вся...
— Добре, добре!<?xml:namespace prefix = o /><o:p></o:p>
— До вас пока доберешься, всех на свете проклянешь, всюду грязь, лужи...
— Точно, дороги у нас никуды не годятся! Сколь председателю говорено было, а толку-то никакого.
— Значит, плохо с ним воюете!
— Всяко бывает... Но радость-то, радость какая, — старика нельзя было узнать, он весь как-то преобразился. В глубоко посаженных глазах запрыгали веселые огоньки, на тонких губах заиграла улыбка и даже боль в пояснице поутихла. — Вспомнил всё ж внучек-то... Как хоть он? Небось, вымахал дак, чё теперя и не признать!
На смуглом лице гостя появилось выражение недоумения:
— Вы что, разве ничего не знаете? — голос его дрогнул.
— Чё? - Тихон снова растерялся. Он ясно почувствовал неладное, сердце больно сжалось. — Чё я треба знать?
Парень помрачнел, опустил голову.
— Сказывай, не тяни душу.
— Нет вашего внука... погиб.
Тихон мешком сел на лавку. Сердце забилось часто и неспокойно. В голове не было ни одной мысли. Он хотел было что-то сказать, но к горлу поднялся удушливый ком, стеснил дыхание. Старик отвернулся, тайком смахнул с глаза навернувшуюся слезу. Потом глянул на орден гостя, и всё понял.
— Ты был там? — чуть слышно выдавил он.
— Да, с вашим Пашкой, он был в моём отделении.
— Я ничё не знал. Ничё, — старик тряс головой. — Эх, внучек, внучек... Помню его только пацаном, шустрый такой, смышленный...
— И очень упорный. Горы-то сначала не по нём были. Затем всё же освоился, на марше даже новичкам помогал. Всё шутил: «Знаешь, что такое десантник? Одну минуту орел, а остальное время — ломовая лошадь»...
— Чево замолчал-то? Сказывай уж. Хотя муторно всё слышать, но мне треба, треба знать.
— Больно говорить... В тот день мы напоролись на засаду. Площадка открытая, укрыться негде. Вокруг раненые, убитые. Такая злость взяла. И рванули напролом... Пашка всё время рядом был. Откуда-то сбоку прямо на нас свалились «духи». Оглянулся, а Пашка уже лежит. Подбегаю, переворачиваю, а он в крови... Шепчет: «Прощай, друг. Повидай моего деда, виноват я перед ним очень»...
— Внучек, внучек. За чё, за чё тебя убили? — стонал старик, зажав жилистыми руками голову и покачиваясь из стороны в сторону. — Ведь совсем ещо молод был. Ой, несправедливость-то какая...
— Ребята там хорошие полегли. А главное, за что? Такое пережить довелось, что даже вспоминать-то страшно, — гость заскрежетал зубами, сжав кулаки. — Вам в сорок первом легче было, вы хоть знали, за что воевали, за что отдавали свои жизни...
— Ты дак боле никогда не сказывай, — отозвался Тихон и поднял на парня глаза. — Вы, младые, ничё не знаете о той войне. Поверь, нам тоже было нисколько не легче. Мы оба с тобой солдаты... Дак стоит ли нам, солдатам, друг дружку попрекать?
— Точно, не стоит! — согласился гость. — Простите, обидел ненароком...
— Но ты, паря, всё ж верно кумекаешь, напрасно там гибли хлопцы, напрасно... В том-то нельзя не согласиться.
Они помолчали. Первым заговорил Тихон:
— Сказывай лучше, где могилка внука, когда его схоронили?
— Год назад, на городском кладбище.
— Год?! И лишь теперя узнаю! — Тихона передернуло. — Никто даже весточку не дал... Хотя бы строчку отписали. А то разом отъехали — и ни слуху ни духу! Эх, где совесть-то у людей? — он вздохнул и махнул рукой. — Морозы-то пока не ударили, надобно на могилку съездить, попроведать, землицы родной положить...
— Обязательно смотаемся! — отозвался гость.
— У родителей его был?
— А как же! После госпиталя сразу поехал к отцу. Открыл он дверь, а там веселье в разгаре: отец его себе новую свадьбу справляет.
— Как то? — лицо старика вытянулось.
— Он же с матерью Пашки давно развёлся! А мать я так и не застал, она все по экспедициям мотается.
— И об том ничё не знал, — гневно выдохнул Тихон.
— Честно сказать, я на той свадьбе чуть дров не наломал, а так хотелось...
— И поделом бы ему было!
— Такие вот дела, Тихон Захарыч.
— Тьфу ты, — старик встрепенулся, — гостя-то к столу не зову и ничем не балую!
— Да не беспокойтесь, сыт я!
— Ты-то, паря, хотя не обижай старика. Проходь к столу, счас сообразим чё-нибудь! Звать-то как?
— Павлом.
— Прямо как мово внука. А родители кто будут?
— Нет у меня никого... Детдомовский я.
— Эхе-хе. Теперича куды?
— Не знаю. Всё из-за неё, — Павел кивнул на протезную ногу. — Если не прогоните, то у вас немного погощу.
— Оставайся, живи сколь угодно, хотя будет с кем словечком обмолвиться! Ты, Паша, только не серчай, чё кушанье моё скромное, чем богаты — тем и рады.
— Да всё в норме! Может, в чём-то помочь? Скажите — всё сделаю...
Ночью Тихон не мог заснуть. Во сне Павел метался, стонал и бормотал что-то несвязное. Стоны эти острой болью отзывались в сердце старика. Всю ночь он так не сомкнул глаз.
А утром Тихон тронул парня за плечо. Павел вздрогнул и проснулся.
— Вставай, Паша, вставай, внучек. Просыпайся. Новый день давно начался.
г. Каменск-Уральский.