Посвящается всем, кто помнит 91-й

Все наблюдения являются лишь моими наблюдениями,
могут не совпадать с наблюдениями других людей, за исключением
огромного количества фактов, которые нельзя принимать слишком
близко к сердцу, но и игнорировать тоже.

 Осень 1991 года. Значимый для меня год во всех смыслах… Хотя и не только для меня.

 Я не знаю, как назвать то, что я пишу, даже не представляю, что будет в конце, какие результаты я увижу в своей работе – и можно ли назвать все задуманное работой. Однако. Пусть будет трудно определиться с жанром, пусть ничтожной будет выглядеть цель, и ненужным вдруг покажется все, что напишу или не напишу, но, бросая взгляд в прошлое – в свое детство, юность, на прожитые годы своих родителей, ближайших родственников… - раскрывая наблюдения над временем и людьми, которые (извините за слишком сентиментальные слова) оставили боль и неизгладимый след в моей душе, моем настоящем, прошлом и, конечно же, будущем, все выглядит очень важным и нужным.
 Сразу же прошу простить всех за свой стиль – немного ломанный и неловкий; но делая наблюдения по жизни, пришел к выводу: всякая форма – лишь шелуха, особенно в  том случае, если нет в сердце боли за время, за себя и других. У меня есть эта боль (опять звучит слишком сентиментально). Но об этом позже.
 Что ж. Определимся с жанром и кругом читателей. Эссе; и все, кто хочет сравнить себя и время. Повторюсь: у каждого в руках свой фонарь – и в  темноте вы можете увидеть то, что другие не увидят. Но тем дороже и ценнее ваш фонарь…
 
 Итаке, 1991 год. Год, который перевернул мою жизнь, вывернул наизнанку, поделил все на две части: до 91-го и после.
 Я часто вспоминаю тот день – пасмурный августовский, еще до путча и развала, еще до холодных октябрьских дней 93-го; еще до начала шока, когда пришлось заглянуть в зеркало уходящей, уплывающей надежды. Мне нравятся такие дни – пасмурные, когда вдруг кажется, что время остановилось. Не идет дождь, и даже нет намека на ветерок. Просто серая густая масса закрыла землю – и будто все застыло. Не видишь, десять утра или же шесть вечера. Время в этот отрезок исчезает, давая мыслям сделать паузу и примерить мир на себя, отдохнуть. В солнечную погоду – все бежит, и мысль туда же, убегая от самой себя.

 Из окна больницы 91-го. Почти осень для наших краев. Дали уже таблетки и поставили укол. Впереди целый вечер, бесконечное количество часов в компании самого себя и пустой палаты. Всех выписали или же отправили на выходные к родителям. Завтра и меня заберут. Но пока я один и думаю. О мире, о том, как хорошо дома, о том, почему доллар стоит двадцатник. У тумбочки стоит машинка, желтая: Алик, сосед по палате, называет ее «Сим-сим, откройся» - двери у нее так классно открываются. В сумке лежат пятачки, двойки, трешки – у меня есть деньги, советские. Когда я оставался в палате совсем один, я часто любил рассматривать эти монетки и представлять, как, став взрослым, буду гнать грузовичок монет и купюр. Все будут говорить: «Сим-сим, откройся!» А я буду открывать двери и давать всем необходимое количество денег… Но тогда я не знал, что все уже близится к своему логическому завершению, к развалу: к отсутствию денег у одних и наводнением оных у других; к коллапсу всех наших устремлений. Однако. Во мне еще жила чисто советская мечта.

 Так символично, что я заболел именно в 91. Раньше или позже этого случиться просто не могло. Как часто и по сей день говорят родители: виноваты врачи, что они-де меня вовремя не вылечили, не определили болезнь. Я не вступаю в эту полемику. Тогда была такая система в наших головах (она и сейчас, к сожалению, еще там): виноваты все, но только не мы, страна, где здоровых людей «умерщвляли» в психушках… Вина врачей, может, и есть; но есть и другая беда: безалаберность – здесь нет места обвинениям, лишь факт: мы безалаберщики, самые откровенные, но чистые душой и совестью; не уделим внимание тому, что почти не беспокоит, немножко побаливает, но терпимо; и только, когда катастрофа, впопыхах пытаемся разрулить ситуацию, но уже болит не один винтик, а вся конструкция.

 Так и получилось, что я заболел полиартритом – после осложнений от гриппа. В 91.

 Возможно, я был бы сейчас другим человеком, не заболей. Как часто я пытался поверить в это, уговорить себя, но если больна система, все становится предопределяемым. Аж до слез и коликов от смеха обидно! Обидно.

 Опух и болел палец – ходить было трудно. Посчитали, что вывих. Да и любит ребенок кататься на санях. Вот и вывихнул палец себе. Ну, вот вам и  мазь Вишневского. Пройдет, говорит врач. Я, конечно, верю ему. Тогда я еще и в Ленина верил; верил, что только тех, кто любит труд, октябрятами зовут… Все-таки, жаль, что вера не долго тянулась… Ведь вера – как солнце – не дает уснуть, а лишь подгоняет к действиям.

 Потом заболела рука, ближе к июню 91-го. Сделали повязку, тоже намазали мазью Вишневского и назначили компрессы – еще не зная, в чем дело. Но хуже всего дело обстояло с левой ступней: я не мог какое-то время ходить. Было трудно вставать на ноги; я плакал от нестерпимой физической боли. В жизнь ребенка вошла системная болезнь, симптомы которого определили не сразу. Не сразу мы определили, что наступает с приходом новых капиталистических отношений. Да и вообще мы многое тогда не могли определить. С перестройкой мы начали менять – систему. По крайней мере, нам так думалось. Но система не может меняться, пока в ней старые винтики. А мы все там же – в этой старой конструкции, которая обновится очень даже не скоро.

 Ветеран войны входит в кабинеты Министерства здравоохранения республики 21 века. В голове лишь слова: «Я грудью защищал вас, а вы не можете положить мою дочь в больницу, где ее могут спасти!» Умирающий – это не само собой разумеющееся у нас. Ветеран должен унизительно напомнить о том, что висит сейчас на всех улицах и площадях: «Помним…» для победителей фашизма – ради дочери…

 Как-то один депутат республиканского парламента сказал: «Сейчас я занимаю это кресло, а потом его будет занимать мой сын. Новичкам я не дам сюда пройти.

 Страна новая, а методы и мораль старые. 

 На собрании по науке в главном университете Якутии один проректор заявляет одному заведующему кафедрой: «Что это вы берете преподавателей, которые не могут написать пару тезисов в год!?» Как-то хотелось очень сильно вставить слово: чтобы прокормить хотя бы только себя, преподавателю приходится показываться не только в стенах университета, но и в других организациях, что сказывается не только на качестве его работы в университете, но и на его настрое, а также приводит к ломке его представлений о преподавательской деятельности и разрушает изнутри высшее образование. Да и кому нужна сегодня здесь наука? В этом университете вогнали всех преподавателей (в большинстве своем, отчаявшихся людей, которые не знают, куда себя деть, и угнетенных своим социальным положением) в аспирантуру, рассчитывая получить наивным образом из невыразительного количества невыразительное качество. Чтобы пройти аккредитацию. Хотя миллионы рублей тратятся в этом вузе на специалистов, больше половины из которых уйдут работать не по диплому – в коммерческие или иные структуры. Опять деньги на ветер. Значит, есть они. Все старое и знакомое, как наши улицы, которые забывают заасфальтировать.

 Наверное, частенько мне придется отвлекать Ваше внимание на детали, не связанные напрямую с Айсбергом 91, но, смею заверить, как раз эти детали важны для более хорошего понимания того, что с нами происходит уже много лет.
 
 Обидно за все поколения, которые после 91-го не нашли себя, обидно за нас всех. Все попытки оптимистично посмотреть на произошедшее и происходящее тщетны. Одна лишь статистика удручает. Сколько умерло людей трудоспособного возраста за последние 15 лет? Хотя здесь и не нужна статистика вовсе. Просто вспомните лица тех, кто должен был быть сейчас здесь. С нами. Всем им не было и 50… Их имена, как ожог по всему телу…
Е.: смерть от заражения крови;
А.: смерть от побоев;
К.: самоубийство;
В1.: смерть от побоев;
В2.: смерть от побоев;
А2.: смерть от разрыва органа;
Т.: смерть от разрыва органа
Каждого из них я знал, у каждого своя история. Везде люди умирают – не только в нашей стране. Весь ужас заключается лишь в том, что их можно была самым обыкновенным образом спасти…- и не нужно было бы потом пугаться страшных статистических данных о демографии. И не столь важно, что один должен был меньше пить, а другой обращаться к врачу… Я лично никого не обвиняю. А2. должна была быть у врача под наблюдением. Человек жил в ужасных условиях, много месяцев не мог найти работу, все мысли крутились не вокруг здоровья, а только вокруг добывания денег, - чтобы выжить. В1. нельзя было возвращаться домой пьяным, имея долги перед «темными» личностями. К. не должен был принимать наркотики, А1 – поздно возвращаться домой, чтобы быть избитым уличными бандюгами, которые стали обычным явлением на улицах наших городов. Е. – слишком поздно обнаружили у человека заражение крови. Я назвал только тех людей, которых знал лично – без ужасных историй из газет и рассказов друзей и знакомых… Я не тяну факты за нос. И не хочу объединить все в одно целое. Нас много умерло не из отчаяния, социального неблагополучия – все тривиальнее: растерянность – незнание, как нужно действовать… Но чем проще все выглядит, тем сложнее увидеть настоящую трагедию…

Рассказ Айсберга 91.
Значит, если загорится синий огонь…Вот как. Значит, если он синий, пришли враги и окружили нас. Но они все не приходили и не приходили, что становилось не по себе и скучно. Ну, когда же он будет синий, огонь?
Я посмотрел на Кривляку с козявкой в носу, он спал. А когда воздух из его носа выходил, выскакивала на время большая и противная зеленка, а потом опять пряталась при вдохе. Кривляка всегда говорил: «Огонь при опасности приближения врага должен стать черным – так он станет более заметным своей незаметностью». Умные и философские слова, должен сказать. Я всегда удивлялся его эрудиции по части: огонь какой-то не такой. Но опять эта козявка в его носу – и это опять меня смешит. Наверное, всех перебужу. Нужно отметить, что Глобус еще более смешон – своими чернявками-пятнами на животе. Он говорит, что это из-за полной Луны, но я-то знаю: когда он кушает пиявок – живот его чернеет. Вот и сейчас его черновато-пятнистое пузо вздымается к Луне – оно оголено. Это так магически смешно.
Знаете, Глобус говорит, что врагов на самом деле нет, все это враки. Прикол. А я вот верю. Даже Молчаливый Барагуз как-то посмотрел на меня странно, что подумалось моей голове: враги есть. Я с Барагузом согласен, как иголка с ниткой.
Что нужно делать с врагами, если они нападут?! Я предложил на собрании: убивать! Барагуз молчаливо подтвердил, а Глобус заверил своими чернявыми печатями на животе. Решено: лишать их жизненки! Но вот беда, врагов еще никто никогда не видел. Кто придумал, что огонь должен становиться синим? А если нет? Что тогда? Тогда мы все подвергаем себя опасности, а это не стоит ни одного пятнышка на животе Глобуса и ни смешной Козявки Кривляки.
Мне стало так скучно, что я стал бросать шишки странной формы в огонь. Огонь стал синим. Наш вахтер Вахтеренок все это заметил и поднял тревогу; все в тревоге встали и будто по регламенту убили меня -  в который раз убили.
И опять:
Петербург. На тротуар выезжает крутая и злобная тачка. Пешеходы взбунтовались и массово перегородили путь. Из машины выходят раздраженцы с битами и начинают избивать, кто попадался под руку, - в общем, других раздраженцев. Один остается лежать, а потом умирает. Другие садятся обратно и выкатываются в своей тачке со злобными номерами – без номеров.
Два изощрения: одно достойнее другого. 

Нельзя из жестокости прибежать к блаженству и радоваться совершенству бытия. И не потому, что мы его не заслужили, что мало страдали. Просто не бывает такого – на примере нас… Несправедливость долгое время была нашей сожительницей: я – не ученый, но меня уважают как ученого; я не поймал настоящего маньяка, но благодаря мне поймали хоть кого-то, пусть его и казнили несправедливо; я писал д…о, но я заслуженный; я – не герой, но у меня есть это звание… Из этой черноты и грязи не ускачешь на белом коне в новое состояние. Долго еще будем нести это бескрестье.
Из этого бескрестья и есть все уничижения человеческого достоинства, когда на зарплату не купишь поесть здоровую пищу или когда зарплаты вовсе не видишь месяцами. Это унижение, но человеку нельзя часто падать ниц, как тому ветерану, чтобы напомнить… Нужны хлеб и зрелища! Ну, на хлеб у вас есть (хотя только и на хлеб). А зрелища подарим! Даешь фейерверки на улицах российских городов, даешь народу примитивный шоу-бизнес, даешь цирк с олигархами, даешь бронетранспортером по чеченским террористам, даешь веру, что Россия наконец-то вспряла ото сна… Но лучше пусть будет такая вера, потому что глубже яма уже быть не может.

Начало июля 91-го. Врач входит в палату. Смотрит на меня, как строгий учитель. Я с надеждой спрашиваю, когда меня выпишут (я не спросил, когда я выздоровею – ребенка волновал вопрос: когда мне разрешат пойти домой, в тепло, уют, радость, детство, беззаботное состояние). Врач сухо отвечает: не скоро.

Осень 91-го. Волнует вопрос, почему СССР превращается в ССР – не должен был превратиться.

А еще мне интересно поколение, у которых в 90-е только росли дети, поколение моих родителей. Они совсем другие, пусть и очень разные. Наверное, им больше всего досталось от хаотичных развалов, падений, крушений 90-х. Они не думали о времени; они уже в 80-х рвались вверх, к более благополучной жизни. На рубеже десятилетий поколение моих родителей целой волной подстроились под новой направление ветра и, не задумываясь ни над чем, крепко взяв за руки своих детей, уплыли – к новому существованию. Результаты разные. От небольшого количества достигших высоты, до большинства упавших до самых глубин отчаяния. Они теряли здоровье, друзей, веру, жизнь быстрее и трагичнее всех остальных. Им было трудней: они оставили прошлое, как кукушка своих птенцов, но забыли, что в их жилах еще течет сон Ленина. Поэтому они и спивались сильнее. Трудно давать в 20 клятву перед образом коммунизма, а в 30 вынужденно обменивать себя на новый молчаливый идеал – взять свое во что бы то ни стало, сварить кашу из неизвестной никому крупы. Продать идеалы… пусть и навязанные.

В конце 80-х мы начали открывать доселе неизвестные факты советской и российской истории, ставшие для нас откровением и предзнаменованием новой волны. В 91-м я был еще очень мал, но чувствовал это тревожно-азартное состояние перемен. Мать как-то в разговоре с отцом сказала: «Неужели нас все время обманывали? А ведь мы верили». Странно, а что могло случиться? Просто стрелка часов дошла до той линии, когда сознание начинает просыпаться. Но в 91-м и сейчас оно еще не полностью проснулось. Процесс пробуждения не бывает быстрым – после советского тяжелого летаргического сна. Поэтому до сих пор с трудом понимаем свое нутро во всей его полноте.

Врачи быстро побороли боль и скованность в суставах еще в июле 91-го. Да я уже и не придавал значение болезни. Ее значение и системность я осознал много позднее, когда настало время реализовываться как человеку и специалисту, а возможностей было меньше. Бывало до истерики обидно за свою нездоровость. А беда, как говорится, не приходит одна: вслед за артритом у меня обнаружили порок сердца (до сих пор врачи спорят, врожденный он или нет); зрение сильно ухудшилось. Разумеется, все это повлияло на неадекватность и болезненность моего восприятия действительности. Я многое потерял – может, даже больше, чем приобрел. Хотя сейчас я все же склоняюсь к тому, что просто мне открылась иная возможность. С таким настроем легче живется, легче оправдывать себя.

Так было в 91 и по всей огромной больной стране. Вначале был шок от непонятности и бесконтурности настоящего и будущего. Потом мысль или отчаяние: все могло бы быть по-другому. Теперь говорим: такова реальность. Впрочем, все три состояния болезненны и бьют по совести.

Это было уже в начале 92-го. Доллар стоил 200 рублей (может, больше), а мне снился кошмар. Точнее, я его выдумал. Поздним вечером я листал книгу болезней, на страницах которой были фотографии самых разных пациентов. На одной из них я увидел девочку с деформированной ногой: ее левая нога в раза полтора была длиннее правой… но не это было главным. Главное – это то, что отражалось в ее глазах: пустота и бездонное равнодушие, полученное от страданий. Ведь намного страшнее глядеть не в глаза палача, который проливает в день твоей казни слезу, а в глаза, опустошенные физическим или иным страданием и болью. И тот, кто испытал хоть раз в жизни настоящую истязающую боль, будет всегда осторожно смотреть людям в глаза, боясь найти в них тот опустошенный от боли взгляд – как намек на хрупкость человеческой жизни. Я громко заплакал, чтобы родители проснулись, обманул их, сказав, что мне приснился кошмар. Я не мог уснуть в ту ночь до самого утра. Животный страх за свою жизнь пронизывал меня до самых кончиков пальцев. Единственно правильным решением я посчитал заплакать, разбудить родителей, чтобы не быть одному.

Растерянность и страх, мы уже знаем, что это такое. Айсберг 91 нам уже наглядно все показал. Молодые на рубеже двух десятилетий пытались ее и его побороть, боролись с умирающим режимом, не имея никакого опыта борьбы, рушили основы старого миропорядка, четко не представляя, как будет выглядеть новый мир, ломали совковые стереотипы о человеке и морали, имея за спиной лишь стремление к свободе (ах, как мало этого для строительства жизни!!!). Как прекрасно дух времени, новых устремлений прозвучал в творчестве Виктора Цоя – так уверенно, напористо, агрессивно. Но то, чего там не было, пролетело мимо наших ушей; точнее и правильнее сказать, нам об этом никто не пел. Перемен требовали наши сердца, перемен требовали наши глаза. Однако. Остальное находилось за пеленой неизвестности – стремление к переменам до самоуничтожения… Как жалко, что мы не знали: содержание жизни в России не поменяется – от наших красивых песен; лишь форма изменится – станет гламурной…

 Айсберг 91 рассказывает:

Вовчонок-Бобчонок.

    Вы не знаете Вовчонка-Бобчонка? А зря. Он ведь один из единственных, кто осмелился не быть как все. Хотя это не самое трудное, скажите вы, ведь осмелиться могут довольно многие, а вот найти действенный способ не стать похожими на всех - лишь единицы. А наш Вовчонок как раз и относится к этим самым единицам.
    А всё началось с того, что он объявил Священную войну тараканам нового вида. Эти новые тараканы, в отличие от своих относительно безобидных собратьев, причиняли огромный вред человеку: они превращали его самого в большого-пребольшого таракана. "Мы не можем позволять обижать наших родителей и вообще всех людей", - говорил как-то раз наш Вовчонок-Бобчонок Танюшеньке, своей подружке по песочнице.
    И пошли они, Вовчонок наш Бобчонок и его подружка Танюшенька, по домам, квартирам; стучались во все двери, призывали всех бороться против новых тараканов, но всё было напрасно. Все лишь ухмылялись (вы ведь знаете, как противно могут ухмыляться взрослые?!) и говорили нашим героям: "Не занимайтесь ерундой, идите лучше в свою песочницу и играйте." Всю ночь Вовчонок и Танюшенька не могли уснуть, всё думали, как спасти людей. С рассвета они продолжали достукиваться до мыслей и чувств населения. Но, о боже... Вместо людей двери им открывали огромнейшего роста тараканы: усы, тараканьи лапы, глаза - всё тараканье! Наши смелые ребята не знали, что делать, но не переставали стучаться. В белом отчаянии смотрели на людей-тараканов, открывавших им двери. Они хотели, видя всё это, плакать, но не могли... И лишь поздно вечером, когда стало ясно, что весь город превратился в ненавистных насекомых, у Танюшеньки рекой полились слёзы. Она не рыдала, нет. Она молча смотрела на уставшего Вовчонка и давала слезам свободу бежать по щекам. Так плачут чистые люди, которые узнали, что жизнь может быть несправедливой.
   -Вовчонок, что мы будем делать?
   -Не знаю.
   -Почему наши родители тоже стали тараканами?
   -Не знаю.
    Это те единственные слова, которыми они обменялись в тот поздний вечер. Дальше они только молчали. Летние звёздочки сверкали над головами наших двух добрых ребятишек; оранжевая  полоска на горизонте ещё напоминала о солнце... А наши герои сидели на скамейке в одном из скверов города и всматривались в кричащее звёздное небо. Незаметно они уснули.
    Утром Вовчонка разбудили солнечные лучики. Но что же случилось? Где же Танюшенька? Её нигде не было. "Танюшенька!" - стал звать Вовчонок, но напрасно. Никто не откликался. Его голос очень сильно дрожал, он метался из стороны в сторону и звал Танюшеньку. Но в ответ была только устрашающая тишина.
     Вовчонок всё звал, звал, звал, как вдруг перед ним вырастает огромный, противный, жирный таракан. Два чёрных круглишка смотрели на Вовчонка. Таракан зашипел: "Не кричи! Чё раскричался? Лучше стань как мы - и всё будет у тебя хорошо! И тогда никто не будет тебе мешать жить нормально". "А если я не захочу?" - ответил Вовчонок-Бобчонок.
     -Тогда мы тебя заставим как, например, Танюшеньку!
     После последних слов этого жирного таракана из разных мест повылезали другие тараканы и окружили нашего храброго мальчика. Вовчонок руками закрыл своё лицо, начал кричать и вдруг обнаружил, что все тараканы как будто застыли; он закричал ещё громче и увидел, что они начали лопаться, разбрызгивая свои внутренности в разные стороны. Некоторые брызги падали на нашего Вовчонка, но он не переставал кричать. "Значит, против тараканов можно бороться", - думал он. Противные насекомые лопались один за другим. И вот все лопнули, но Вовчонок-Бобчонок кричал дальше, потому что увидел, как сам стал превращаться в таракана, а он не хотел им становиться. Он кричал, пока сам не лопнул.  

    Еще не научились отстаивать свои интересы – свои кровные. И не только потому, что стыдно и низко бороться за отнятую у тебя копейку – но еще и потому, что в нас сидит подсознательная уверенность, что ничего из наших действий путного не получится. В нашем сознании еще присутствует призрак советизма: все не так, как мы думаем; все так, как получается там, наверху; бороться бессмысленно…
     В первой половине 2006 года республика перестала доплачивать преподавателям головного вуза Якутии (хотя, если смотреть по действиям правительства РС(Я), он головным не кажется ни на йоту) 30 процентов к зарплате (буду выражаться проще). И не столь важно: эти доплаты как бы противоречили законам Якутии – вуз стал федеральной собственностью; очень важно – наше молчание и цинизм власть предержащих. Были слухи, что некоторые из математиков взбунтовались, но их пыл поостыл после их визита к ректору: им там-де заткнули рты ректор – депутат якутского парламента от имени республиканского правительства и президента (напоминаю, это слух; хотя слух никогда не возникает на пустом месте – об этом тоже нужно напомнить).
     Зарплата младшего преподавателя (с учетом роста зарплат бюджетников в целом по стране) практически осталась на том же уровне (даже немного снизилась) – из-за причин, упомянутых выше. О том, как почти невозможно прожить на эту зарплату (5850 рублей), знают все; знают все, как ассистент, работающий первый год в университете получает на руки 2800 рублей.
     «Я получаю 60000 рублей…» Неважно, что сказал председатель правительства дальше на встрече с обездоленными преподавателями. Просто сравните: работающий первый год ассистент (повторюсь) зарабатывает в месяц 2800 рублей, председатель правительства – 60000, т.е. в 21, 43 раза меньше. Мне лично трудно переварить это в голове: всякая логика разламывается от удара о камень бесчеловечного парадокса, не знающего предела цинизма… Одно понятно: грязно быть председателем правительства, в особенности в том случае, когда самодовольно и молчаливо позволяешь проводить кабальную политику по обнищанию определенных представителей населения. И потом выслушивать слова подобных людей, говорящих с пафосом о будущих поколениях, когда о нынешних лишь с нескрываемым цинизмом…
     Печально: председатель работает – много, очень много; младший преподаватель – вдвое больше, чтобы суметь прокормить хотя бы только себя. Эти слова председателя просто неуместны, они как предательство (впрочем, власть предавала всегда – на протяжении последних лет в особенности).

      Одно из таких предательств – суверенитет, когда верхушка Якутска отделила себя от верхушки Москвы. А народ нищал и деградировал…

     У нищего преподавателя университета отняли копейки (это лишь – пустяк, так полагают некоторые) – но он пытается работать при унизительных условиях… А тем временем он работает где только возможно: подрабатывает в школах, различных агентствах, репетиторствует, пишет за деньги дипломные и курсовые. А кто-то еще работает по-настоящему, выкладываясь на все сто процентов на основном месте работы – дети, верующие еще в нужность и важность преподавания, дети-иждивенцы у добрых родственников. Остальные выживают и потеряли уже давно уважение к университетскому образованию. Это – самая настоящая катастрофа, последствия которой в скором времени мы почувствуем…

     21 век. Медсестра, которая делала мне укол, жаловалась: «Я как медик не могла позволить сделать бесплатные уколы для своего больного мужа при моем нищенском заработке, а один укол стоит 300 рублей». Справедливо. По закону, может, да (хотя и по закону не должно так быть). По-человечески, категорически нет при нашей жизни. Но справедливость – такая тонкая материя, такая относительная. И самое главное, чтобы мы хотя бы не утратили чувство, что справедливость человеческая возможна в мире. Иначе она уйдет на книжные полки непосещаемых библиотек. Та же медсестра: «Мы боролись за капитализм, рвались изо всех сил к нему. Вот и получили. Но кто знал, как это будет?!»

       Айсберг 91 рассказывает и просит председателя правительства не бросать монитор, а поберечь казенное имущество (ведь у любого человека должна быть хоть какая-то совесть – какая-то способность понимать значение слов):

         Х...Б

   Планета "Отсутствие понятия "Х...Б"
   Я отчётливо слышал эти звуки, звуки Х и Б. Их слышала вся лаборатория - и это была сенсация.
   Иван Петрович уже с пяти  утра следующего дня зашёл ко мне с яркими живыми глазами:
-Вы понимаете, что это означает? Это не просто сенсация. Это переворот всего, что связано с наукой! Лишь эти два звука изменят весь мир!
   Руки Ивана Петровича, руководителя лаборатории, дрожали от волнения. Оно и понятно: он посвятил все тридцать лет, что проработал здесь, поиску жизни за пределами нашей планеты. И вот вчера поздно вечером, когда все - после привычной и скучной работы - собирались было отправляться по домам, в колонках приёмников прозвучали те самые звуки, звуки, которые не давали нам покоя всю ночь. Разумеется, никто не ушёл домой - все остались.
   До самого утра мы слышали эти Х и Б, пытались расшифровать их и определить, откуда посылают эти сигналы. Это был поиск одержимых: все до единого сотрудника лаборатории сидели за компьютерами; непрестанно били по клавишам клавиатур - и так громко; изучали карты, перекрикивая друг друга. Мы часто выбегали на улицу менять положение  приёмных антенн - хотя, в принципе, это не имело значения... Но мы хватались за любую соломинку, чтобы только узнать, откуда они... эти сигналы... откуда... Всё бежало и прыгало во мне: я слышал, как по жилам течёт кровь и как в груди что-то клокочет. В голове всё время крутился вопрос, не дававший мне покоя все часы той ночи: неужели там кто-то есть, там далеко-далеко?
   Ночь пролетела. Мы так и не узнали, кто и откуда нам посылал странные звуки. К утру мы перестали получать сигналы, так ничего и не выяснив. Почти все ушли домой, кроме меня и Ивана Петровича. Но никто не был разочарован - все понимали: это переворот в мире науки.
   И вот Иван Петрович стоял у меня в кабинете, с волнением рассказывая о будущем науки и мира. Я его почти не слушал. В душе зародилось необъяснимое сомнение. Я попросил Ивана Петровича оставит меня одного... Он ушёл.
   Я сидел один в своём кабинете, наблюдая, как солнце медленно восходит, порождая в моей душе всё больше сомнений... Я откинулся на спинку стула и снова включил компьютер... И это! Эти красные полоски, которые всё объяснили: сигнал посылали не откуда-то из космоса, а отсюда - из здания напротив лаборатории. Теперь всё было ясно. О боже!  Я включил запись сигнала. Только теперь я услышал голос мальчика: "Хлеб, хлеб... у нас с мамой нечего есть... хлеб, хлеб..." У мальчика, видимо, был доступ к радиоустановке. Но ведь голодным нельзя быть в зданиях с радиоустановкой. Это запрещено Законом Планеты... Сегодня ночью мы были слепы и глухи - сегодня ночью мы хором вошли в какой-то непонятный ступор. Мои глаза наполнились слезами, мне стало стыдно и страшно за нашу глупость и наивность: простой голодный нас лишил рассудка, заставил искать того, чего нет. Но внезапно я услышал громкий, душераздирающий крик позади себя. Я быстро встал и увидел Ивана Петровича - видимо, он наблюдал за мной. Лицо его исказилось в истерической гримасе, глаза его стали до ужаса красными. Он кричал, как сумасшедший: "Нет! Н-е-е-е-т!" Подошёл к компьютеру, поднял монитор, бросил его на пол; взял мой стул, бросил его в окно; стекло разбилось... Я убежал; бежал по коридору лаборатории, слыша нечеловеческий крик; крик, который может принадлежать только сумасшедшему... Придя домой, не став будить жену, ничего не соображая, заварил себе чай... выпил его с сахаром. Потом вошёл в свою комнату, лёг в постель и уснул.

       Часто в современной России ностальгируют по беззаботным советским временам – так взрослые ностальгируют по утраченному детству. Но беда в том, что тогда у нас было меньше ответственности, чем сейчас. Мы жили во вранье и лицемерии и не считали, что мы ответственны все это. Сейчас ситуация во многом похожа: вранья о благополучии и лицемерия – когда говорят, что развал СССР был катастрофой и все было бы лучше, если б не случился путч – все столько же. Однако: мы стали все же ответственнее, когда речь идет о том, как выжить. Нужно лишь отбросить вопросы морали и нравственности – вопросы, на которые мы забыли ответ.

 Тайна жизни исходит из страшного источника – нестерпимой утраты, боли за ломку человеческих отношений и постоянной угрозы неправильно увидеть мир. Сложно жить, зная эту тайну, но неправильно жить и не знать ее…
 Приемный покой больницы. В дверях стоит бомж с обмороженными руками, в дверях стоит человек, которому нужна срочная госпитализация, срочная помощь. Медсестра, сидевшая в это время в приемном покое, крикнула ему испуганным голосом: «Фу, как ты пахнешь! Уходи отсюда! Для тебя нет места!» Она надевает варежки; подходит к человеку, хватает его за воротник изношенного плаща, открывает дверь и выталкивает его на улицу. Долго еще в приемном покое стоял невыносимый запах неприкаянности и отчужденности…

 Айсберг 91 рассказывает:
 Я взял твои два рубля – из твоих тонких пальцев; я старался убить в себе ненависть и злость на тебя и твои тонкие пальцы, которые олицетворяли теперь мир, где нет места для таких как я, - мир цели; а моя цель теперь – не умереть от голода, купив хлеб… Твой мир. В нем ты имеешь много равных себе, имеющих цель, похожую на твою. Они твои друзья, враги - или просто знакомые. Ты высоко. Я - нет. Чем ниже я спускаюсь, тем меньше на горизонте людей, могущих рассказать, как надо или как хотелось бы. Теперь я не могу слышать их голоса о цели, потому что я вне этого мир. Я открываю дверь и вхожу к себе. И стены начинают говорить. Я плачу и слышу их голоса. Потому что, когда для тебя цель – два рубля, а другие цели выбрасывают тебя за ненадобностью, стены вдруг начинают говорить.

 Бескотектстная история, но для того, чтобы услышать этот запах!

 Жалко, что мы ставим памятники не тем… В якутском Мирном в 2005 году был открыт памятник Сталину, великому преступнику 20 века. На открытии присутствовал также и президент Якутии, тем самым подтверждая народную молву о преступности власти, ее безответственности, о предательстве памяти.
 А тем временем в Москве… милиционер остановил жителя России из национального субъекта Федерации. Сказав, что у гражданина не все в порядке с паспортом, милиционер «попросил» 500 рублей и – в случае, если тот не даст, отберет у него «фальшивый документ». Гражданин России не дал денег, поступив отважно, не испугавшись предателя в форме… Гражданин шел в постпредство своего региона, но попал под машину московского головореза, тут же скрывшегося после наезда на пешехода. Житель национального субъекта попал в больницу с переломом левой ноги и сотрясением мозга. Не найдя у гражданина паспорта, врачи предложили пройти лечение платно. Но он отказался; вызвал своего дядю, проживавшего много лет в столице, просил его увезти из Москвы. Дядя отвез своего племянника на такси к железнодорожному вокзалу. Заплатив определенную мзду проводнику, вместе с ним поехал в национальный субъект. Пройдя там лечение и получив паспорт, гражданин России больше не желает вспоминать слово «Москва», потому что Москва де-факто – чужая страна.

 Вот таким людям и должны ставить памятники, и там должны присутствовать власти, чтобы напряженно думать, как работать и отчитываться за проделанную работу, а не считать, что цель достигнута – страна не разваливается. Она продолжает еще распадаться на невидимом фронте – в наших головах.

 В июне 91-го в суставах была жесточайшая скованность. Была не только боль в левой ступне, но и то, что сдерживало ребенка, сущность которого бесконечный бег…

 Помню, как я радовался, когда перестал чувствовать боль и скованность в суставах в начале июля. Я уже получил много таблеток и уколов. Чего я только не позволял себе делать: прыгать, бегать… - чтобы врачи увидели меня таким и выписали меня из больницы. Но это системная болезнь: можно уничтожить на некоторое время боль и снизить воспалительные процессы – но никуда от нее не убежишь навсегда. Она всегда будет с тобой, пока бьется твое сердце.

 Никто в 91 не встал на защиту ломающейся коммунистической системы, нашей неизлечимой болезни. Хотя тогда нам казалось, что мы сможем от нее избавиться, получая в руки лекарство – демократию. Жалко, что она лишь на короткое время избавило от симптомов недуга, которым мы будем страдать, пока бьются наши сердца.
 Главная задача хронического больного – знать о своей болезни все, чтобы не было обострений.

 Семнадцатилетняя армянка пытается поступить на один из факультетов Якутского университета, но ей сказал некто в отборочной комиссии: «Здесь места не для тебя!» - подразумевал этот некто: у нас есть национализм, каким он был и раньше. Надо было поднять шум, но мы пока не знаем, как нужно бороться за себя, свои права и свое достоинство.

 Стараясь улыбнуться, стоишь в дверях проректора по административно-хозяйственной части, надеясь, что дадут возможность сэкономить официальный доход – комнату в общежитии. Ты оказываешься под номером 166 – жалкая надежда на подобие человеческого существования. Наш мир – это джунгли, где тебе никто не поможет, кроме твоих рук, ног и головы. Если их нет, то остается больно падать на асфальт жестокого мироустройства. Почему не любят обсуждать истинные проблемы в России (например, качество образования или здравоохранения) – потому что неприятные вещи у нас обычно не обсуждают. Комнаты для вас нет. Жаль. А где жить?.. Никто не представляет, даже не представляет.

 Хватит о грустном… Мне часть вспоминается декабрь 91-го. И мальчик, который, сидя на подоконнике больничной палаты, рассуждал о снеге: «Бывает, я так сяду у окна дома и плачу, потому что снег такой красивый». А в феврале 92-го меня выписали, дали путевку в измененную жизнь (казалось тогда, в измененную страну). И так часто вспоминаю я слова того мальчика, соседа по палате, сидящего у окна. Как действительно прекрасно: отбросить все ненастья сегодняшнего дня, забыть все унижения, боль за себя и свое время, боль за других… отпустить болезнь упущенных возможностей и ложь на скорое воскресение – просто наблюдать за снегом, его большими и маленькими хлопьями, танцующими вальс или танго. Снег. Он существует помимо нас. Он есть. И чем его больше, тем красивее становятся наши города. И чем его больше, тем легче плачется или думается. Снег – спокойствие, надежда на лучшее будущее…

 Айсберг 91 рассказывает и прощается с нами:
 
 Я иду к тебе.

    А теперь я иду к тебе. Но долог путь-коридор, и счастье увидеть тебя убегает на неопределённое время, бесконечно неопределённое. Тяжело, и очень устал. Я сравниваю любовь с Россией, а Россию с настоящим, немнимым счастьем. Не бывает счастья быстрого и лёгкого, так мы полагаем в России, а иначе это уже не счастье, а просто-напросто удовлетворение прихоти-похоти. К тому же, всё то, что происходит быстро, вызывает у нас всегда подозрение и неверие. Ведь подозрительно, что двоечник получает вдруг на экзамене пятёрку: мы не поверим в скорое превращение нерадивого в достойного подражания. Ну, а разве можно стать миллионером в одночасье? Разумеется, нет. Только абсолютно бессовестный и гадкий набьёт себе карманы, а честные будут жить, так мы все думаем, впроголодь. Нет, нельзя построить быстро коммунизм, а то как-то не поверится, что это коммунизм. Мы обязаны выстрадать, чтобы получить счастье, вгрызаться в себя всеми зубами, изъедать свою душу до полного её расщепления, изрезать всего себя на мелкие кусочки, а иначе возможно ли оно, счастье? Ведь это длинный путь по осколкам, и если мы по нему не пройдём - то как счастливыми станем? Знаешь родная (позволь называть тебя "родная"), мы должны жить сложно, непонятно, постоянно терять себя, чтобы исполнить одну лишь роль: жить, наступая на все грабли, с повязкой на глазах, с градусом в крови. Потому что знаем, что с открытыми и ясными глазами увидим его, счастье - и оно достанется нам с той же лёгкостью, с какой воздух проникает в наши лёгкие. Ведь мы уверены: нужно не просто дышать, а дышать с препятствиями.
   Однако Россия - любовь! Да, да, родная. Не хватит слов и веков, чтобы хотя бы как-нибудь подсознательно понять: а что же есть она, любовушка? Не хочу думать о ней, а думаю... Злая она и добрая, завладеет тобой и не отпустит, как не отпускает тюрьма своих узников. А как страшна бывает она, сколько неистовства встречается в ней!  Но в то же время она заставляет всех нас увидеть, что жизнь - не только монотонные будни, но и тёплая, сложная гамма цветов, выгоняющих каждого за рамки обычности и обыденности. Она не просто как сказка без конца, она и есть сама сказка.
   Родная, а всё-таки коридор уж чересчур длинный. Однако, главное, что здесь нет потолка - это и плохо и хорошо: хорошо - когда светит солнце, плохо - когда льёт иголочный дождь. В последние дни льёт лишь дождь из иголок - и я постепенно превращаюсь в йогу. Родная, мы удивительные приспособленцы и синтезаторы. 
   Знаешь, на пути к тебе я встречаю многих людей: иногда я их люблю, иногда ненавижу, но бывает и так, что я абсолютно к ним равнодушен. Родная, меня терзает моё равнодушие: кстати, только нас может терзать своё же собственное равнодушие. Так и получается: ко всему мы подходим с такой рассеянно-отчаянной серьёзностью, что упраздняем саму проблему, а значит, и серьёзное отношение к ней. Вот такие мы в нашей большой и противоречивой стране. Однако ж: что это о себе я так мало говорю. Страдаю я, родная. Больно и тяжело мне. Не знаю, куда идти, просто иду по велению своего сердца. Авось. Прости, большего предложить не могу: нет у меня схемы найти тебя. Но в одном уверен, тебя найду, непременно найду - пусть даже придётся глотать кирпичи и запивать их цементом. 
   Знаешь, в коридорах много различных комнат. Иногда я в них захожу, а там сидят наши годы, такие грустные и подавленные, но с хитрецой на устах. Но спроси меня: разве можно быть грустным и одновременно с хитрецой? Оказывается, можно.
   Родная, прощения не смей давать памяти моей. Стирается твой образ, уходит куда-то. Но знаю, что простишь, не можешь ты быть другой.