Мягко перебирая землю упругими лапами, львица идет на водопой. Рык льва предупреждает о сопернице. В зыбучей тишине песков надо быть осторожной. В Москве на конкурсе «Супермодель России» претендентки подрались в гримерке, изрядно попортив друг другу макияж и изодрав наряды. Та, что помоложе сломала ноготь. Львица затаилась в кустах, слилась с буграми прибрежного песка. Небо, пожелтевшее от зноя, и пустыня, манящая безлюдностью, скрадывают звуки. Лев, терпеливо ждущий на вершине песчаного холма, присел, приготовясь к прыжку… Желтая пустыня - места далекие от Пруссии, в которой на улице имени великого пролетарского писателя  сижу я за компьютером. На экране волнистые барханы. Вот лев осторожно спускается с холма. Две львицы миролюбиво трутся боками. В Москве помирились претендентки. Им обещана поездка в Египет. Горящие билеты, немедленный вылет. Импресарио пугает их львами. Одна из них, с густой копной рыжих волос и сломанным ногтем, похожая на львицу, смеется. Она думает, что всех львов давно переловили и посадили в клетки. Я сообщаю об этом льву. Он беззвучно смеется, как умеют смеяться только львы и коты. Лев в хорошем настроении – у него теперь две львицы. Импресарио в одиночестве допивает коньяк в гримерке, запах духов и пота будоражит воображение. Супермодели  в самолете пьют мартини из  длинной бутылки. В иллюминаторе курчавятся белые, как яблоневый цвет, облака.  Первый пилот, зевая за штурвалом, слышит женский хохот. Вспоминает журчание ручейка и любовное урчание львиц. Думает о предстоящей охоте. Египетский набоб обещал большую охоту на львов. Это совсем безопасно. Стрелять можно прямо с джипов. Я сообщаю об этом льву. Он не хочет верить, недовольно взбивает хвостом песок. Жить сегодня - умереть завтра. Был такой японский фильм. Я смотрел его три раза. Плоский экран не для льва. Ему нужно объемное изображение. И нужны запахи. От охотников, даже если они на джипах, пахнет перегаром и страхом, перемешанным с потом. Импресарио заснул в гримерке. Ему тоже снится пустыня. Как и хемингуэевскому старику. И львы в этой пустыне. Львы с гордыми мордами и развевающимися гривами. Они не похожи вовсе на настоящих львов, но импресарио об этом не догадывается. Настоящий лев, утомленный ночью любви, спит и вздрагивает во сне. Он слышит, как вдалеке сигналят друг другу джипы. Я ведь предупреждал его. Во сне он вспоминает об этом. Просыпается и будит львиц. Ночь в пустыне темна, как квадрат Малевича. Никто и никогда не найдет, растворившихся в ней львов. Тот, кто пытается найти льва в ночной пустыне, явный безумец.  Сидящие в джипах так не думают. Они весело хохочут. С ними не только пилот, с ними – супермодели. Они дразнят охотников, прогибая спины словно львицы. Джипы остановились в остывающих песках. Надо ждать рассвета. Чтобы не заснуть охотники поют песни.  Лев слышит эти песни, они такие печальные. Слеза набегает на глаза. Не у льва, конечно. Львы не плачут. Слеза на глазах у меня. Мне жалко льва, которого могут убить на рассвете. Я сочувствую импресарио, который не сумел добраться домой и проснулся в пустынном театре. Входная дверь закрыта и никто не придет сюда днем. Мне жаль супермоделей – после охоты набоб может обмануть их, наобещает златые горы, а потом продаст более богатому набобу. Мне жаль пилота, но не того, который поет сейчас в джипе. Мне жаль Гийоме, который разбился в пустыне. Потерпи Гийоме, шепчу я, Экзюпери уже влезает в кабину своего самолета, чтобы лететь на выручку.  Они не слышат меня, они  так  далеко -  в том времени, когда  налаживали первые почтовые рейсы. Светает. Там в пустыне, где задремали певцы перед охотой, солнце выкатывается внезапно и повисает на вершине песчаной дюны. Наступает рассвет и у меня в комнате на улице имени великого пролетарского писателя. И на экране компьютера возникает лев, гордая грива, зеленоватые глаза, он широко разевает пасть и рычит. Он все понял, он принял мою электронную почту.