Только в чужой стране можно остро почувствовать, как ты одинок в этом мире. Незнание языка делает тебя глухонемым. Толпа обтекает тебя, ничего не требуя и не спрашивая ни о чем. Ночной Берлин невозможно отличить от ночного Амстердама. Ты становишься невидимым в слишком ярких огнях реклам и уличных фонарей. Наступает тот высший предел света, когда, попав в луч прожектора, ты исчезаешь, как мотылек, залетевший на огонек свечи. Испытай еще раз одиночество пилигрима. Ты нужен только проституткам, но и они понимают, что тебе нечем заплатить за любовь. Ты долго не можешь выбраться из метро, подземный мир грязен и неуютен, он лишен ампирной роскоши московских станций. В его закутках прячутся  отверженные, греются бездомные, снуют сутенеры. Они видят в тебе чужака. И пытаются выпроводить наверх. Туда, где поезда подземки повисают над городом. Сверху площади города кажутся пылающими озерами. Осторожно – двери открываются. Возможно, завсегдатаям подземки выданы парашюты. Ты один вывалишься в пространство, заполненное липучей темнотой, и притягивающий огонь площадей станет той светящейся точкой в конце туннеля, которую дано увидеть каждому, завершающему свой путь. Душа, как бабочка из кокона, сумеет  вовремя отделиться, и полетит в небе над Берлином, как известный актер в самом известном фильме. Разве ты не видел фильм «Небо над Берлином»?  Не удивляйтесь, не видел – я сейчас сам внутри этого фильма. В предрождественские дни, когда все готовятся к гостевым визитам, мне некуда идти. В многочисленных витринах, в огне электрических свечей  выставлены новогодние дары. Волхвы склоняются над золотистыми колыбелями. Они ведь тоже были пилигримами. И если бы не Вифлеемская звезда, чтобы они делали со своими дарами? В чужой стране, на караванных путях, где кости незадачливых путников становятся белее бумаги. Верблюды, лишенные ездоков, хрипло трубят о свободе. Они тоже пилигримы. Торговцы, изгнанные из храма напрасно пытаются их приручить. На Александрплатц  за длинными столами, словно в президиуме, уселись торговцы орденами. В рождественские вечера хорошо получать не только подарки, но и ордена. Все обойденные в прошлой жизни, все незаслуженно забытые смогут прикрутить к лацканам своих пиджаков кресты и звезды за особые отличия. Их героизм заключен в том, что они выжили. Пилигримы, вытащившие счастливый жребий, сидят в уютных кафе за столиками среди искусственных елок, сверкающих серебряной мишурой. Отблески елочных игрушек отражаются в чужих орденах. Пилигриму не нужны награды. Все награды он готов променять на право взойти на борт парусной шхуны и отправиться  в неизведанные края. Попутный ветер и не слишком волнистое море – это ли не лучшая из наград. Парусник, лишенный рокота двигателей, убаюканный пространством, не есть  ли модель земного рая. Вместо парусника тебе предлагают такси. Не отказывайся.  Осталось всего два часа  - и стрелки сойдутся на двенадцати. Шофер удивлен. Но ты не можешь объяснить ему, что у тебя нет ни одного адреса. Даже блудный сын знает, где расположен отцовский дом. Пилигрим не носит в кармане записной книжки. Он хочет вырваться из ночного города. Наконец-то поезд метро привозит его на конечную станцию. Он покидает пустой вагон. Станция тоже пуста. Он кричит – от испуга или от радости – никому не дано понять от чего. Да и никого нет вокруг. Лишь летучая мышь бьется под каменными сводами, испуская недоступные человеческому уху  ультразвуковые вопли. У входа в туннель паук свил свою паутину. Концентрические круги вырывает из темноты прожектор, вылетающего из тьмы поезда. Счастливый паук ничего не слышит. Глухота паучья – лучшее спасение от страха. Ты тоже ничего не слышишь. Там, наверху, оркестры играют венские вальсы, гвардейцы почетного караула стучат прикладами ружей, звон бокалов перекрывают тирольские песни, в твоей далекой стране бьют куранты. Ты ничего этого не слышишь. Так начинается еще один год  и хронофаг, поедающий время, уже готов заглотить его, как удав кролика, чтобы потом долго переваривать в зловонном нутре безымянных дней. И только пилигрим не подвластен времени. Он ступает на палубу океанского лайнера и с состраданием смотрит на тех, кто прикован к земле.   
   

Мягко перебирая землю упругими лапами, львица идет на водопой. Рык льва предупреждает о сопернице. В зыбучей тишине песков надо быть осторожной. В Москве на конкурсе «Супермодель России» претендентки подрались в гримерке, изрядно попортив друг другу макияж и изодрав наряды. Та, что помоложе сломала ноготь. Львица затаилась в кустах, слилась с буграми прибрежного песка. Небо, пожелтевшее от зноя, и пустыня, манящая безлюдностью, скрадывают звуки. Лев, терпеливо ждущий на вершине песчаного холма, присел, приготовясь к прыжку… Желтая пустыня - места далекие от Пруссии, в которой на улице имени великого пролетарского писателя  сижу я за компьютером. На экране волнистые барханы. Вот лев осторожно спускается с холма. Две львицы миролюбиво трутся боками. В Москве помирились претендентки. Им обещана поездка в Египет. Горящие билеты, немедленный вылет. Импресарио пугает их львами. Одна из них, с густой копной рыжих волос и сломанным ногтем, похожая на львицу, смеется. Она думает, что всех львов давно переловили и посадили в клетки. Я сообщаю об этом льву. Он беззвучно смеется, как умеют смеяться только львы и коты. Лев в хорошем настроении – у него теперь две львицы. Импресарио в одиночестве допивает коньяк в гримерке, запах духов и пота будоражит воображение. Супермодели  в самолете пьют мартини из  длинной бутылки. В иллюминаторе курчавятся белые, как яблоневый цвет, облака.  Первый пилот, зевая за штурвалом, слышит женский хохот. Вспоминает журчание ручейка и любовное урчание львиц. Думает о предстоящей охоте. Египетский набоб обещал большую охоту на львов. Это совсем безопасно. Стрелять можно прямо с джипов. Я сообщаю об этом льву. Он не хочет верить, недовольно взбивает хвостом песок. Жить сегодня - умереть завтра. Был такой японский фильм. Я смотрел его три раза. Плоский экран не для льва. Ему нужно объемное изображение. И нужны запахи. От охотников, даже если они на джипах, пахнет перегаром и страхом, перемешанным с потом. Импресарио заснул в гримерке. Ему тоже снится пустыня. Как и хемингуэевскому старику. И львы в этой пустыне. Львы с гордыми мордами и развевающимися гривами. Они не похожи вовсе на настоящих львов, но импресарио об этом не догадывается. Настоящий лев, утомленный ночью любви, спит и вздрагивает во сне. Он слышит, как вдалеке сигналят друг другу джипы. Я ведь предупреждал его. Во сне он вспоминает об этом. Просыпается и будит львиц. Ночь в пустыне темна, как квадрат Малевича. Никто и никогда не найдет, растворившихся в ней львов. Тот, кто пытается найти льва в ночной пустыне, явный безумец.  Сидящие в джипах так не думают. Они весело хохочут. С ними не только пилот, с ними – супермодели. Они дразнят охотников, прогибая спины словно львицы. Джипы остановились в остывающих песках. Надо ждать рассвета. Чтобы не заснуть охотники поют песни.  Лев слышит эти песни, они такие печальные. Слеза набегает на глаза. Не у льва, конечно. Львы не плачут. Слеза на глазах у меня. Мне жалко льва, которого могут убить на рассвете. Я сочувствую импресарио, который не сумел добраться домой и проснулся в пустынном театре. Входная дверь закрыта и никто не придет сюда днем. Мне жаль супермоделей – после охоты набоб может обмануть их, наобещает златые горы, а потом продаст более богатому набобу. Мне жаль пилота, но не того, который поет сейчас в джипе. Мне жаль Гийоме, который разбился в пустыне. Потерпи Гийоме, шепчу я, Экзюпери уже влезает в кабину своего самолета, чтобы лететь на выручку.  Они не слышат меня, они  так  далеко -  в том времени, когда  налаживали первые почтовые рейсы. Светает. Там в пустыне, где задремали певцы перед охотой, солнце выкатывается внезапно и повисает на вершине песчаной дюны. Наступает рассвет и у меня в комнате на улице имени великого пролетарского писателя. И на экране компьютера возникает лев, гордая грива, зеленоватые глаза, он широко разевает пасть и рычит. Он все понял, он принял мою электронную почту.

Жизнь в ветреную погоду превращает деревья в парусники. Они хотят вырваться и убежать из города. Люди завидуют деревьям, имеющим крепкие корни, и пытаются удержать рвущиеся из рук зонты. Людей в распахнутых плащах подхватывают порывы ветра и несут над мокрой от дождя дорогой. Ветреная погода возвращает людям счастье полета. Они не хотят это осознать. Правда они любят южный ветер, этот ветер оранжевого цвета так нежно ласкает тела. Они боятся северного ветра, его свинцовый цвет холодит глаза. Они морщатся, когда желтый ветер с востока бросает в лицо колкие песчинки с вершин барханов.  Они проклинают западный сиреневый  ветер. Этот ветер пытается остановить течение реки, и река выходит из берегов.
И тогда улицы заполняются водой и вместо машин появляются лодки. Потомки бедного Евгения забираются на постаменты и судорожно обнимают памятники. Кант протягивает страждущим свою трость. Альбрехт  обнажил свою шпагу. За ее эфес уцепился, вылетевший из Собора смотритель. В Соборе  старуха - переплетчица, накликавшая на город большой сиреневый ветер, творит покаянную молитву. В пустом зале она ползет на коленях к мраморному распятию. Ветер ворвался в белые трубы органа и ревет с бетховенской силой. Оглохший от собственных криков  он вырывается наружу. И воет над городом, словно сотни филинов, задохнувшихся от собственного одиночества. Плакаты и флаги вырывает он из хилых рук ветеранов. Красные транспаранты летят в чернильном небе, закрывая луну – верную спутницу ветра.
И лишь двое влюбленных, отыскавшие счастье на крыше, улыбаются ветру. Он несет их над красной черепицей, превращая в шагаловских местечковых счастливцев, несет над полями рапса в сторону Витебска. Туда, где земляки гения  закручивают вентили, перекрывая газ  для анклава.
Ветреная зима  пробуждает мысли о южных оранжевых ветрах и путешествиях в теплые страны. Возможно, люди, летящие над городом, несутся туда. Ведь в руках у них разноцветные зонты, такие могут защитить не только от дождя, но и  от солнца на африканских пляжах.
Краеведы мечтают найти прибежище в подземных ходах, держась за веревку,  они гуськом пробираются к котловану, вырытому на месте Королевского замка. Сорванный с якорей музейный «Витязь» перегородил улицу. Выброшенный на берег скелет кита  повис на светофоре. Ветер раскачивает побелевшие кости. Холод наполняет дома, лишенные газа. Ветеран-блокадник изготавливает буржуйки. Удары молотка по жести отсчитывают наши часы. 

Звездный час делает все доступным и исполнимым. Был ли кто смертный столь же счастлив!  Две великие женщины, еще не знающие о своем величии, в объятиях друг друга. Прочь нелепые корсеты, сброшенные платья шелестят как змеи. Облаченные в гвардейские мундиры, встреченные радостными кликами,  они  мчатся в Петергоф, чтобы арестовать бездарного императора. Две Екатерины. Одна из них несколько часов назад провозглашена в Казанском соборе императрицей. Любимица гвардии. Будущие фавориты, в плотно облегающих их  достоинства  лосинах, шпорами торопят коней. Другая Екатерина еще очень молода, вдвое моложе своей венценосной подруги. У нее муж  - гвардейский щеголь, первый красавец Петербурга,  решительно взятый штурмом. На балу стал шептать на ухо фривольности, говорил, что есть тайные комнаты наверху, где он может доставить удовольствие. Она улыбнулась многообещающе и позвала всесильного родственника – канцлера Воронцова: «Дядюшка, князь Михаил Дашков  делает мне честь, просит моей руки!» Испуганный кавалер, тайная мечта многих дам, не смог противоречить первому сановнику империи. Две Екатерины хохочут, вспоминая тот бал во дворце. Они остановились по дороге в Красном, они отдыхают на одной кровати, укрывшись гвардейскими плащами. Младшая сочувствует старшей. От такого мужа, как Петр III, надо немедленно избавиться. Отправить за границу. Посадить в крепость.  Безумец, поклонник прусского короля, позорно вернувший войска из Кенигсберга. И главная обида старшей Екатерины: «Что он нашел в этой толстушке?» Это о сестре Дашковой – Елизавете! В ответ: «Мой тоже никого не пропустит! Женщины тают перед ним!» Много позже пожалеет о своем ответе, когда увидит своего Мишу, крадущегося из спальни императрицы. Все можно простить, только не это. А сейчас Григорий Орлов – первый из череды  будущих фаворитов - торопит. Нет времени для отдыха. Он уже замыслил убийство.  Он молод и влюблен. Он еще не знает, что будет делить императрицу с другими.
После недели, проведенной в Кенигсберге, вспоминая эти звездные часы в прусской гостинице, младшая Екатерина, плачет, уткнувшись в подушку. Отстраненная от дел, она путешествует по Европе, в этом отеле она видит на стене две картины, изображающие сражения русских и прусских войск. На  картинах прусские войска побеждают. Она вскакивает в ярости с постели, кличет слуг, нужно срочно купить масляные  краски!  Всю ночь она перекрашивает мундиры, превращая прусских воинов в русских гренадеров. Истина восстановлена. И вновь удар из прошлого! Оказывается, в этой гостинице останавливался брат фаворита  Алексей Орлов. Почему же этот сановник не купил картины, почему не бросил их в огонь! Нет, среди таких сановников ей не место! Грязные пятна на светлой короне!
Она  не знает еще о своем предназначенье. Встав во главе двух академий, составив полный словарь русского языка, она все реже будет вспоминать свой звездный час. Но ревность вспыхивает внезапно и утомляет сердце. Новые фавориты Ланской и Зубов невыносимы. Это они пустили свиней в ее прекрасный сад, свиней, истоптавших любимые цветы. В гневе она приказала зарубить свиней. И вот новый удар – перед ней только что отпечатанная, в обложке с золотым тиснением пьеса, сочиненная бывшей подругой: «За мухой с обухом». Почему же зовется Великой та, что сочиняет пасквили?  Извергнуть ее из своего сердца! Но в почте есть и другие пухлые реляции. Сообщает Потемкин – Крым полностью присоединен к России. Вольтер восхищен умом русской императрицы… 

Теплый июньский вечер опустился на Тильзит. Воды Немана качают опустевший плот. Вдоль берегов горят костры. Гусары пьют сладковатую польскую водку. Костры один за другим затухают. Маркитантки на скрипучих фурах покидают войска.  Сражений пока не предвидится. Никто не читал секретных статей заключенного мира. Они как предвестие новой войны. Бонапарт, надвинув треуголку на глаза, дремлет и улыбается в полусне. До Ватерлоо еще так далеко - как до Индо-Китая. Русский Гамлет Александр не спит, он думает о королеве Луизе. Прельстительный завиток волос над нежным ухом щекочет воображение. Но почему вчера торговала у маркитанток лосины? Хотел бы он иметь такую жену? Вряд ли… Сейчас бы, облаченная в преображенский мундир, на белом коне   мчалась во главе гвардии по направлению к Индии. Через кайсацкий степи, в безводье, под  аплодисменты Бонапарта. Нам Стамбул и Индия – ему Европа. Зато спасена Пруссия…
Почему Луизе не воздвигали  памятник, это уже не Александр так думает, а один немецкий поэт. Он стоит у мола, на самом крайнем западе русской страны, западнее его только одноглазый маяк. А перед ним огромный металлический конь. И на этом коне восседает монстр. Я объясняю: «Это императрица Елизавета…»  Поэт удивляется и теребит свою русую бородку. «Почему на коне?»  Да, трудно объяснить. Была красива, до умопомрачения. Имела десять тысяч платьев. А как любила танцевать!  И все же, нахожу причину - любила позу наездницы. Немецкий поэт не понимает, но на всякий случай смеется. Это была ее любимая поза, поясняю я. У коня огромные причандалы, он племенной – это уж точно. Экскурсанток из Швеции не прогнать, стоят целыми днями. Школьницы гуськом обходят императрицу, стыдливо пряча взор. Немецкий поэт смотрит на точеные ножки школьниц. Он не хочет вспоминать Семилетнюю войну и бешенную лаву калмыков. Разве можно было удержать новоявленных гуннов…Кенигсберг распахнул ворота и  вывесил российские флаги…
Поэт совершенно не похож на немца. Он родился сразу после другой кровавой войны. Тогда все новорожденные были похожи на русских. Голубые глаза, льняные волосы, бородку сбрить – и можно играть  Есенина в Берлинском театре драмы имени Бертольда Брехта. Солдаты-победители изменяют породу побежденных. Одна тетушка поэта рассказывала, что в сорок пятом за день ее изнасиловали десять раз. Я не рассказываю поэту, что сотворили с моими тетушками, как одну из них, беременную, привязали к согнутым березам, а потом стволы отпустили.
В Тильзите надо ли было жалеть Пруссию. Сделал бы ее Наполеон своей республикой,  успокоился и не пошел бы на Восток.
Дурной пример заразителен. В следующем веке два тирана тоже делили мир. Кровавый горец и не менее кровавый фюрер. Наполеон по сравнению с ними выглядит элегантным мосье. На поле сражения произносил фразы, спешно записываемые историками. Был любезен с дамами. Всегда в гуще битвы вместе со своими маршалами, со своими солдатами. Своих генералов старался не расстреливать. За всю войну не выстроил ни одного концентрационного лагеря. Прослезился, глядя на горящую Москву. Бесноватый фюрер  боялся огня также, как и его рябой подельник. Чтобы подавить свой страх сжигали села и города. Не испугались курсанты, горел даже снег, танки утюжили окопы, от окрестных деревенских хат остались только печные трубы. Обвязавшись поясом с гранатами, ложились под танки. Их долго учили: свобода, равенство, братство. Французская революция. Пролетарская солидарность.  Париж сдался мирно. Никто из клошаров не лег под танки. Франция переезжала на Лазурный берег. Повозки из Парижа запрудили все дороги. Немецкий поэт все это знает, он изучал историю.  Он говорит, майн фройнд, мы ведь тоже история, нам выпало слишком много огня.
Он рассказывает, как выселяли его гроссмутер из здешних мест, жестокий век, дали возможность взять с собой всего несколько килограммов, в дороге было  нечего есть, везли в товарных вагонах, словно скот. В Освенциме, объясняю ему, можно было проехать только в одну сторону. В другую –  вверх,  с дымом крематория.
- Избави нас Господь и от поражений, и от побед, - говорю я, - от рвущихся в Наполеоны тоже избавь. Им посмертная слава. Нам смертная жизнь. Может быть, правы были те, кто поставил памятник Елизавете, очень была красива и воевать не хотела.
- А семилетняя война? – замечает мой немецкий поэт.
 -Ах, оставьте эти глупости, что она изменила, простые бюргеры ее и не почувствовали. Присягнули вместо вояки Фридриха красавице Елизавете. Пять лет на балах обучались европейскому этикету, кружили головы юным пруссачкам усатые гренадеры. В свободное от балов время дремали на лекциях в Альбертине, пили с Кантом кислое вино. Покуролесили и ушли. Все назад возвратили Фридриху. А может быть, зря ушли. Не было бы Пруссии, не было бы Гитлера.
История, увы, не имеет сослагательного наклонения. Как было, так было. Умны мы все задним умом. В фантазиях своих мы сейчас на берегах Немана с немецким поэтом прогуливаемся. Видим, император Александр к лодке идет, чтобы на плот, стоящий на середине реки, перебраться. И я кричу ему – ни в коем случае не подписывай. А полковые оркестры во всю мощь наяривают, и ничего не слышит Государь. А если бы и не играли, все равно ничего бы не услышал, во-первых, он был туг на ухо, в юности еще оглушило выстрелом на гатчинском смотре у отца, романтического деспота, во-вторых, мы в разных временных промежутках. Тишина опускается на спокойные воды Немана. Лишь несчастная воительница – королева Луиза прислушивается к нашим словам. И какой-то подгулявший фузилер,  в темно зеленом мундире, перепоясанный голубой лентой, торкая штыком в вечернее небо, грозно   окликает нас, а потом протирает глаза и матерится. Хочется ему чужие изорвать мундиры о русские штыки. А тут замирение.
- Геринг! – окликает он своего прусского товарища.- У тебя еще что-нибудь осталось, сучий потрох! 
 Где этот Геринг, его и след простыл. Вот у  меня есть немецкий поэт, он запаслив, носит с собой плоскую флягу, наполненную коньяком, а в дипломате у него баночное пиво. Давай, отдадим все солдатам. Они ведь не знают, что им предстоят кровавые поля – от Бородино до Лейпцига.
   Знаешь, говорю я немецкому поэту, если бы мы не успели эвакуироваться на Урал, я бы с тобой сейчас не рассуждал о Тильзитском мире. Он плохо понимает русский, я коверкаю немецкие слова. Очень карошо, соглашается он,  Фриден. Натюрлих, говорю я.