Только в чужой стране можно остро почувствовать, как ты одинок в этом мире. Незнание языка делает тебя глухонемым. Толпа обтекает тебя, ничего не требуя и не спрашивая ни о чем. Ночной Берлин невозможно отличить от ночного Амстердама. Ты становишься невидимым в слишком ярких огнях реклам и уличных фонарей. Наступает тот высший предел света, когда, попав в луч прожектора, ты исчезаешь, как мотылек, залетевший на огонек свечи. Испытай еще раз одиночество пилигрима. Ты нужен только проституткам, но и они понимают, что тебе нечем заплатить за любовь. Ты долго не можешь выбраться из метро, подземный мир грязен и неуютен, он лишен ампирной роскоши московских станций. В его закутках прячутся  отверженные, греются бездомные, снуют сутенеры. Они видят в тебе чужака. И пытаются выпроводить наверх. Туда, где поезда подземки повисают над городом. Сверху площади города кажутся пылающими озерами. Осторожно – двери открываются. Возможно, завсегдатаям подземки выданы парашюты. Ты один вывалишься в пространство, заполненное липучей темнотой, и притягивающий огонь площадей станет той светящейся точкой в конце туннеля, которую дано увидеть каждому, завершающему свой путь. Душа, как бабочка из кокона, сумеет  вовремя отделиться, и полетит в небе над Берлином, как известный актер в самом известном фильме. Разве ты не видел фильм «Небо над Берлином»?  Не удивляйтесь, не видел – я сейчас сам внутри этого фильма. В предрождественские дни, когда все готовятся к гостевым визитам, мне некуда идти. В многочисленных витринах, в огне электрических свечей  выставлены новогодние дары. Волхвы склоняются над золотистыми колыбелями. Они ведь тоже были пилигримами. И если бы не Вифлеемская звезда, чтобы они делали со своими дарами? В чужой стране, на караванных путях, где кости незадачливых путников становятся белее бумаги. Верблюды, лишенные ездоков, хрипло трубят о свободе. Они тоже пилигримы. Торговцы, изгнанные из храма напрасно пытаются их приручить. На Александрплатц  за длинными столами, словно в президиуме, уселись торговцы орденами. В рождественские вечера хорошо получать не только подарки, но и ордена. Все обойденные в прошлой жизни, все незаслуженно забытые смогут прикрутить к лацканам своих пиджаков кресты и звезды за особые отличия. Их героизм заключен в том, что они выжили. Пилигримы, вытащившие счастливый жребий, сидят в уютных кафе за столиками среди искусственных елок, сверкающих серебряной мишурой. Отблески елочных игрушек отражаются в чужих орденах. Пилигриму не нужны награды. Все награды он готов променять на право взойти на борт парусной шхуны и отправиться  в неизведанные края. Попутный ветер и не слишком волнистое море – это ли не лучшая из наград. Парусник, лишенный рокота двигателей, убаюканный пространством, не есть  ли модель земного рая. Вместо парусника тебе предлагают такси. Не отказывайся.  Осталось всего два часа  - и стрелки сойдутся на двенадцати. Шофер удивлен. Но ты не можешь объяснить ему, что у тебя нет ни одного адреса. Даже блудный сын знает, где расположен отцовский дом. Пилигрим не носит в кармане записной книжки. Он хочет вырваться из ночного города. Наконец-то поезд метро привозит его на конечную станцию. Он покидает пустой вагон. Станция тоже пуста. Он кричит – от испуга или от радости – никому не дано понять от чего. Да и никого нет вокруг. Лишь летучая мышь бьется под каменными сводами, испуская недоступные человеческому уху  ультразвуковые вопли. У входа в туннель паук свил свою паутину. Концентрические круги вырывает из темноты прожектор, вылетающего из тьмы поезда. Счастливый паук ничего не слышит. Глухота паучья – лучшее спасение от страха. Ты тоже ничего не слышишь. Там, наверху, оркестры играют венские вальсы, гвардейцы почетного караула стучат прикладами ружей, звон бокалов перекрывают тирольские песни, в твоей далекой стране бьют куранты. Ты ничего этого не слышишь. Так начинается еще один год  и хронофаг, поедающий время, уже готов заглотить его, как удав кролика, чтобы потом долго переваривать в зловонном нутре безымянных дней. И только пилигрим не подвластен времени. Он ступает на палубу океанского лайнера и с состраданием смотрит на тех, кто прикован к земле.