ЗАЧЕМ ТЫ РУССКИЙ …

трилогия с эпилогом-прологом

Мы – изнасилованное поколенье забыли чести назначенье,
возврат достоинства ещё в нас не созрел…
Вирус бессилия нас, что ли одолел?

вместо предисловия

МЫ

эссе

Я попросил врача-нарколога. – Дайте мне возможность выбраться самому.
- Это – подвиг, - сказано было таким безнадёжным тоном!
Мне захотелось стать Александром Матросовым. Или панфиловцем…
При такой корчагинской жизни подвиг просто обязателен.

Это я не о себе. О нас и о России.

Кто-то сказал, написал или изрек:
- К середине восьмидесятых годов двадцатого столетия на территории бывшего СССР реально складывалась совершенно новая социальная формация – советский народ!
Я не собираюсь оспаривать это мнение, поделюсь лишь своими наблюдениями: «честный советский человек» рассуждал примерно так: хорошо живешь, значит, ты – куркуль, и нация твоя хохол или белорус; спекулянт и прохиндей – это обязательно кавказец или еврей; прибалты Западу «женю» лизали; азиатов мы ёмко именовали зверями и не буржуазились сами. Старшеклассник уже знал, что истина в этой стране только в вине. Хорошая складывалась нация, до Беловежья ещё разодрались и по-подленькому разбежались.

Кто мы, мне сказали уже в июле 1988 года в Риге на площади Дома.
- И подошёл я, было, к латышам,
но разговор не получился по душам.
Ты русский! - мне они сказали,
и рты в гримасе неприятия сжимали.
А кто-то вовсе бросил, стоя вполуоборот.
- Послушный очень,
до паскудства,
вы народ.

Русскоязычные тогда не воспринимали организованные сборища прибалтов, снисходительно отвечая на мои тревожные вопросы. - Ай! Да побурухтанят немного и успокоятся.
И, на самом деле, прибалты успокоились через пару-троечку лет, бурухтанит теперь русскоязычное население, требуя, чтобы и их считали человеками в свободной, по западным меркам, стране.

Увы! Ельцинская свобода – 92 года впрок нам не пошла, Надежда – мой компас земной по-прежнему в рубке не у меня, Вера в очередной раз находится на искусственном оплодотворении и Любовь без сестёр попросту скурвилась, бросив своё неразумное дитя Мечту со сломанными крыльями. И деды Победы давно отмечтались, семидесяхнутые наследники Ничего восьмидерасничают с демократией, читая ещё что-то понаслышке...
Кто мы? – окончательно созрел вопрос. Как случилось, что мы оказались даже не посетителями, а только просителями свободного мира? Почему наш дом Россия стал притоном чужих? У матери-родины в отчизне своей большинству из нас не находится достойного места. Революции мы не допустили, эволюция превратила советских несунов и мелких вороваек в казнокрадов, отмороженных бандитов и попрошаек.
- Было потерянное поколение, а мы – брошенные - скулила устало интеллигентная женщиночка в неунывающей компании деловых людей накануне выборов на второй срок первого президента России.
- Растерянные вы, - снисходительно возразила дева с обольстительно-минетной улыбкой на губах.
- Притворяющиеся, - произнес с апломбом молодящийся кандидат в кого-то. – В бога не верят даже попы, благодействуют все!
Я сказал, что думал:
- Мы – изнасилованное поколенье! Поэтому русская демократия и стала проституткой, а президент сутенёром при ней.
В тот раз меня дружно проигнорировали, проигнорируете и теперь?
Ну, что ж, тогда опять голосуй. Может, на этот раз тебе подыграют? Вон, снова – опять выборы назревают. Журнальстивые корреспонденты уже рейтинги - выручку «с кем по пути» подбивают, на шоу-ловливый спектакль «Без ума не горе» зазывают. А завязка сюжета по-березовски крайне глумна. – Капитал нанимает на работу власть! Форма найма – выборы! И нас по выбору - себе на работу гостарбайтерами - без пенсионного стажа, но под крутой стражей.
Что делать? – извечный только для нас, русских, и совсем не сакраментальный вопрос. Уж очень плоховато выглядим мы в тайге русского рынка, другие народцы обучены этому получше. Ну, кто возьмёт тебя проводником своих интересов, отупевшего в длительном безделии и часто пьяного Сусанина? Разве только на погибель себе.
Поэтому купцы ролью Минина и не обольщаются, а Пожарские на трон не избираются, вывозя капиталы и таланты свои за самые дальние рубежи.
И снова – опять всё повторяется вспять, в очередной раз «нарядно избранный» президент зализывает незаживающие раны необъявленной войны, марафетит парадный фасад Москвы, обещанных денег нам не находит и рабочих мест для нас не заводит, приглашая чужих восстанавливать свою экономику. И вещать-то нам уже нечего, приходиться гнать общечеловеческие ценности с экрана. А не рано? Янки-то НАТОм бомбят, заставляя нас гуманно воевать с отморозками. Только для США собственные интересы ценнее всего населения другой страны.
А кто в отчизне своей ты?
О чём сетуют наши благораздетели? Коммунизм изжил себя, демократия в России не приживается, народу нужна новая идеология!
Какие ж вы, однако, депутаны, господа! Давно уже опробована вами и внушена нам идеотология безрождения нации в подхалимном президенту Единстве. Всё тот же квартет мартышкин втирает нам дрессированным ещё коммунистами мишкам глумливые мелодии свои. Мы уже не просим – вопим! Сгубите наши души! Сгубите наши души! Лучше отдаваться Западу, чем геройствовать в интеллигентно-завистливой нищете!
И с любовью-то мы давно разобрались, не только со своими автономиями – со всем СНГ. Нас отовсюду гонят, а у нас они везде! Осталось только базары и стройки незаконными формированиями объявить. Без наций и – вон! Может, тогда и заживём без необъявленных войн?
Так что, в тревожную даль не стремись. Врубись! Доллар – не хлеб, всему голова. И к благоденствию ведет нас не президент и правительство, а семья! Вот где истина! В «семейной» постели зарыта! А остальное – забыто. Красота, может, и спасёт мир, но зачем нас? У нас некрасивых не бывает. Без водки скука, вот и вся социологическая наука! Быть иль не пить – не тот вопрос. Жить! И не парно, а порно любить! Любые сношения с чужими уже не измена, а компромисс…
Только в тайге словоблудия не заблудись. Я то и в шалаше вижу рай. Да-да! И на смех меня не поднимай. Правильная жизнь, что незаряженное ружьё стреляет духовным счастьем однажды. А остальное – не важно! Даже, на старости лет.

P.S.

Катила, себе, катила телега российской государственности, правда, уже не на лихой русской тройке. А воз социализма всё тяжелел и тяжелел… Коренник начал понемногу сдавать, пристяжные и вовсе стали сачковать: интеллигентствующий лебедь всё норовил улететь в небеса западной жизни, номенклатура совсем постромок не тянула, знай, хватала всё, что ни попадя, своей ненасытной щучьей пастью…
Однако мы ехали. Пока не приехали! В Беловежскую пущу…
Тут же последовала команда. – Стой, распрягай. Ямщика меняй. Кризис системы!
Думали – будут лечить. Ан! Перестали кормить. Нагрузили торбами реформ и погнали побираться…
Так вот всё и живём кусочками в затянувшемся на десятилетия кризисе. Но системы ли?
Нет, мне кажется, это совсем другой кризис – кризис души народа, кризис наших душ.
И не причём тут Горбачёв или Ельцин и, тем более, Путин.
Это всё мы, только мы – эхо ушедшей страны.

Ещё в 1982 году от разоблачительных публикаций в средствах массовой информации о коррупции в высших эшелонах власти повеяло свежим ветром перемен… Перестройка началась уже тогда, - долгий путь дорогой в никуда.

ПРОИСК ИМПЕРИАЛИЗМА

-1-

В тот яркий и солнечный майский день на запруженной автобусами площади австрийской столицы перед парком-мемориалом павших советских воинов гремела русская музыка. – День Победы порохом пропах… День Победы со слезами на глазах… День Победы, День Победы…
Но не все, выходившие из парка, русские ветераны выглядели победителями, уж очень снисходительно посматривали на них австрийцы. И большинство советских ветеранов, таких похожих в своих одинаковых костюмах, угрюмо озирались, чертыхаясь, не столько от зависти, как от злости на свою судьбу, которую будто в издёвку красочно расписывали советские средства массовой информации, не только как героическую, но ещё и счастливую. Хмурился невольно и довольно рослый, прямо, золотоволосый русский парень в тёмном костюме, шедший об руку с невысокой полной старухой в тёмном платье и вдовьем платке.
- Внучек, - чуть заметно пришепётывала она. – Собираешься на войну, обзаведись потомством. Ты последний Стриженов. Вот уже несколько поколений фамилия ваша на грани исчезновения. А мужчины и вовсе, едва доживают до тридцати лет.
Внук не отвечал, и после короткой паузы она продолжила мягко пилить его. – Зачем тебе Афганистан? Не наша это война. Да и не война это, а карательная экспедиция.
- Это Генка тебе мозги промыл? Бабатя, ты становишься антикоммунисткой.
- Ни кем я не становлюсь, - буркнула бабушка и отвернула от него лицо. – Просто надоело копеечки считать. Ты посмотри, победители выглядят побеждёнными.
Но внук пропустил это замечание мимо ушей, выговорив с некоторой угрюминкой.
- Если армия воюет, где должен находиться её офицер? А я, тем более, заканчиваю курсы армейской разведки. Мне нужна практика, не игровая, а боевая. Что это за офицер разведчик не нюхавший пороху?
Они уже выходили из ворот, когда их окликнул одышливый старческий голос.
– Дарья, Андрей, погодьте! Степановна, стой, чо скажу.
Можно было не торопиться у русских автобусов стояло лишь по нескольку человек. Они отошли к ограде и остановились, поджидая спешившего к ним ветерана с несколькими медалями на лацканах черного двубортного пиджака. Остановились рядом и высокий ухоженный австриец с молодой рослой девушкой в коротеньком голубеньком платьице, вроде туники, на длинных бретельках. Андрей отшагнул от них и встал чуть поодаль. Но девушка подошла к нему, будто специально, выставив сочное тело с открытой едва ли не до сосков грудью. Связь с иностранцами ему была ни к чему, и он отступил еще дальше. Но и фрейлин опять приблизилась, улыбаясь как-то через чур благожелательно.
Это было совсем уж!
Андрей с подчеркнутым вниманием стал слушать разговор пожилых людей. Русский дед частил деревенской скороговоркой.
- Дарья Степапанн! Наши, оказыватца, эти немцы. Немцы, конечно тоже, хоть и австрийцами обзываются. Да они против нас русских и не воевали, так понарошку, делали видимость. Ну, на вроде хохлов наших, аль белорусов оне. Эт, если сравнить.
- Поликарпыч, о чём ты? – перебила его Стриженова.
- А, ну – да! Батька Питера Петровича из наших пленных. Батрачил у них. И получилась, значится, у него с евоной маткой интернациональна любовь. Ну да! Дело бытовое – не запретишь, особенно когда мужиков нехватка. Вот только, как наши пришли, Петра и забрали. Времечко было, больно т, не цацкались. Ежели в плену был, все! Враг народу! Нах, Воркута! Короче, Архипелаг ГУЛАГ ему вышел после Победы. Поди и сгиб, бедолага, где ни то в лагерях. А Питер все пишет, и хоть не помнит отца своего, найтить хочет яво. Аль родственников. Но ни кто не откликается. Вот он и просит нас в это дело впрячься. Говорит, народна дипломатия лучше государственной. Хотит, что б мы поискали его родичей. А ты, Степанна, хоть, быд-то говорят, из начальства, а бедовая. Сразу видать жену краскома, ты за народ всегда горой. И говоришь, прям, как писатель какой.
Дед перевел взгляд на австрийца.
- Как правильно она сказала! Сталин уничтожил большевиков, оставил одних коммунистов-жополистов…
- Поликарпыч! – одернула старика Дарья Степановна. – Все собрал в кучу, ничего не поймешь. Да и языком не блуди – не дома.
Она бросила взгляд на внука, и тот незаметно подмигнул ей, кивнув на автобусы.
- А чего там говорить, не понимая друг друга? Надо переводчика позвать.
Австриец шагнул к ним ближе и заявил на вполне сносном русском. – Перъевод нье нужна. Разрешайт знакомиться. Я есть – Питер Виллер. Бизнесмен. Это мой дочь Катарина. Завершай учеба гуманитарни университет.
Девушка перед Андреем сделала книксен и тоже выдала ему по-русски.
- Катарина ретро имя. Зовьи менья – Кетрин. Кет.
Русскому парню ничего не оставалось, как буркнуть свое имя и отвесить легкий поклон.
Бабушка представилась более пространно. – Дарья Степановна- мать погибшего при штурме Вены советского офицера. А это Андрей, внук мой и капитана Богдана Стриженова и тоже офицер советской армии.
Внук нарочито вылупил глаза на разговорившуюся с наркомовских сто грамм бабатю, как он её звал с раннего детства, и та поняла, оборвав свою речь. Питер Виллер воспользовался паузой и стал обстоятельно объяснять.
- Ми искайт мой фатер Пьетр Даньилович Власенкоф. Жил близко ваш областны город Энза. Это есть село Алкино. Имел дочь Катарина, рожденья на канун война. Ми много писаль розиск, официальни запрос. Отвечай нам уклончиво. Бюрократ вам многа. Потому, прошу вас, делай свой розиск. Расход я покривай и платить за труд буду. Сразу даю аванс.
Но Дарья Степановна его перебила. – Нет, нет, Питер. За твои деньги нас могут наказать. Мы и так будем искать твоих родственников, если они живы. Наш край хоть, как говорится, житница России, но после войны у нас был сильный голод. А родственники пленного или без вести пропавшего, понимаешь? Им и продовольственных карточек не давали…
Питер воскликнул благодарно. – О! Я зналь бескорыстье руссишь народ. Ви узнайт, если это ист плёхой слючай, где могилка мой предка. Заранее благодарью и прошу принимайт приглашенья отобедайт со мной в ресторант.
Стриженова затруднялась с ответом и отвела взгляд. Ответил дед, тоже раскованный наркомовскими ста граммами.
- На счёт этого – бесполезняк! Наших туристов, говорят, и в Гедээре, как детсадников, строем и чуть ли не за ручку по улицам водют. А вы, тем более, капстрана.
- Зачьем? – вырвалось у Кетрин Виллер.
- Происков империализма боятся, - хмыкнул Поликарпыч и показал пальцем на группу ажиотажно переговаривающихся туристов. – А своих происков развитого социализма не замечают. А оне, вон оне!
До них доносились нервные восклицания. – Колготки! Контрацептивы! И парфюмерию! Женское белье! И косметика хорошо идёт…
- Вот именно! Что смотреть там, в музеях и картинных галереях этих?
- Достопримечательности на открытках посмотрим.
- Едем по магазинам! А мероприятия, какие запланированы, отметим галочкой.
Дед крякнул, матюгнувшись по-детски. – В рот, малина! Не праху дедов приехали поклониться, а просто нажиться. Накупют разного барахла, и продадут у себя втридорога. Спекулянты, едрит иху мать! И ведь сажать их опять стали, почем зря. И на хорошие срока. А все равно нет сладу с имя. Распустил Ленька народ. Ну, ужо погодь! Андропов закрутит гайки. Чека не шутит. Мосторг и Кавказ наконец-то начали шерстить. А то, ишь ты, дожили, даже министры спекуляцией занимаются. Сама Галька Брежнева брильянтами из-под полы торгует. Этим-то, чего ещё надо? Зажрались в край! И все мало им. Мало! Всё не нахапаются, падлы ненасытные. Сталина пора поднимать. Не то, точняк, антиреволюция свершится. А у чурок уже и не поймёшь, что творится, как в Прибалтике, советской властью даже не пахнет. Купи-продай только занимаются. Кроме русских да украинцев с белорусами в этой блядской семье народов никто не работает.
- Иван! – вскрикнула Анна Степановна. – Не у себя дома.
- А чо? Аль неправду говорю? Пусть и они знают нашу дружбу народов. А то у них все кто в Союзе живёт все русские. Не поймут, что за бугор умеют выехать только прохиндеи и нерусские.
- Да замолчишь ты?
Виллеры переглядывались. Улыбка Кет становилась издевательской. Питер чувствовал неловкость. Анна Степановна направилась к группе туристов, бросив на ходу.
- Поговорю с переводчиком.
Подошла к аккуратненькому уже немолодому мужчине и заявила без обиняков.
- Вениамин Григорич! Австрийцы приглашают нас отобедать с ними в ресторане.
Тот сделал страшные глаза. – Стриженова! Вы в своем уме?
Катарина возмущенно спросила. – Общенья с австрийска граждан есть вам амморальни поступка?
Андрей не нашелся что ответить, отозвался на реплику дед. – На самом деле, хрен-те чо и сбоку бантик! Будто зеков вывели на экскурсию. Хорошо ещё без овчарок.
Кетрин ехидно фыркнула, перехватив взгляд Андрея. – Боисся, примерни комсомоль!
Тот буркнул ей в пику. – Я даже коммунист, смелая фрейлин.
Девушка на мгновенье замерла от удивления. Но снова ехидно вымолвила:
- С вам всё ясна! Шаг леви, шаг прави – низзя! Вперъёд победа коммунисмус.
- Сейчас уже не те времена, фрейлин Виллер. И свободы теперь у нас даже побольше, чем у вас. Я то могу шагать в любую сторону, а вот вы без денег – никуда!
- Свободни коммунист за демагогий прятайт свой боисся без конвой по Виен гуляйт?
И ему до того стало за Державу обидно!
Он пошёл с Кет Виллер «без конвой по Виен гуляйт»

-2-

Но скоро же политиканствующая Андромеда надоела ему до чертиков. Как у них хорошо, а у нас плохо Андрею и дома надоело обсуждать. А тут он воочию видел, постоянно натыкался взглядом на несоизмеримо высокий уровень жизни австрийцев по сравнению с нами. И атмосфера благожелательности, царившая вокруг, отнюдь не умиляла, а скорее раздражала, вызывая мелкотравчатую зависть. Тут пили и любили на каждом шагу. Жить для себя здесь не считалось зазорным. А главное, ни одной хамской морды. У него вырвалось невольно:
- Вы изжили в себе мужика. Не крестьянина-бауэра, а этот, субстрат стадной, покорной брыкливости. Аморфную амебность. Жрало и испражняло – простейшее.
Кетрин и вовсе восторжествовала. – Ми не делям светли будущее для внук. Это он деляй сам по свой вкус и возможность.
Общаться совсем расхотелось. Несмотря на ужасное произношение, у этой красивой язвочки империализма был богатый русский лексикон и хорошее знание изнанки жизни страны Советов. К тому же, сочная девичья плоть, едва прикрытая полупрозрачным платьицем, вызывали совсем другие мысли и чувства. Тряхнув головой, будто отгоняя досужие мысли, Андрей вымолвил с угрюминкой, не воспринимая болтовни Кет.
- Пожалуй, хватит с меня этой без конвойной прогулки. Скажите, как мне добраться до гостиницы?
Кет порывисто схватила его за руки, остановившись. – Но у нас только начинай взаимо понимай.
Андрей слегка поморщился. – Никогда вы нас, русских, не поймете.
- Зачьем? – воскликнула Кет в своей манере.
- Не было у вас жен декабристов. И королевичи ваши не женились на лягушках.
- А королевич-пастух? Золушка.
- Пастухом королевич только притворялся, роль играл. Да и Золушку встретил в образе прекрасной принцессы. Жены рыцарей ваших не шли добровольно за мужьями в рабство.
Кетрин застыла перед ним с широко раскрытыми глазами. Тут только до нее стал доходить истинный смысл русских сказок. Она пролепетала в крайней растерянности:
- Но это есть невозможен подвиг - идти в пожизненни рабство или жить с мерзка тварь.
Теперь уже Андрей торжествовал. – И под танки за родину вы не бросались. Не закрывали доты своими телами. Боеприпасы кончались, и немцы в плен сдавались. А русские шли в штыки!
Кетрин молчала, склонив пышноволосую, какого-то неопределенного цвета с белесыми прядками, голову. Но медленно шла, упрямо увлекая его к скверу. Там было летнее кафе со столиками под зонтами и эстрадкой. Несколько молодых женщин стояли в очереди перед помостом, на котором раздевалась до Евинова вида еще не тридцатилетняя блондинка, пританцовывала, изящно разбрасывая нижнюю одежду по сторонам.
Андрей выдернул руку из ладошки Кет. – Я же сказал, хватит с меня впечатлений.
- Ещё не вечер. Кюшат будем?
- В смокинге в бардак не ходят.
Кет вытаращила на него глаза. – Но это не есть бордель. У нас можно такой мест показывай эротик. Можно вибирайт женщина на лубов айн момент.
Тут уж Андрей стал понемногу шалеть. Он думал, что в России преувеличивают свободу нравов на Западе, а уж то, что, будто, мужья хвастают, если их жён за сто марок – просто анекдот. Но тут всё подтверждалось. К, еще не одевшейся, сошедшей с помоста под громкие восторженные крики зрителей, женщине подступил пожилой мужчина и стал отсчитывать ей купюры. Медленно, явно торгуясь. А уже другая раздевалась. Покрутила мощным задом с клоком волос в паху, и стала делать мостик. Тяжело и коряво. Но довольно соблазнительно. Некоторые смеялись. Поклонников пышных форм было больше, и аплодисменты заглушили издевательские смешки.
А торгующаяся парочка скоро договорилась. Девушка выхватила у мужчины купюры и, помахав ими, показывая всем, с задорным криком скрылась за занавеской сбоку эстрады. Нырнул за неё и покупатель любви на один момент.
Андрей издевательски хмыкнул. – Так же у вас и с религией. Не верите, а удовольствие получаете. Ходите в костел или кирху, как в театр на представление, заказывая кресла по средствам.
Теперь уже Кет затруднялась с ответом. – Найн, не все так деляй. Так поступай супер современни человек.
- Скорее, супер дикий…
Катарина легонько тронула его за плечо и предложила. – Идьем солидни ресторант.
- На это у меня нет денег.
- Ду майн гаст. Э-э-э… Гость. Я угощай.
Он грубо спросил. – Фрейлейн, что вы от меня хотите?
Кетрин кокетливо засмеялась. – Хотел делять тебье происк империалисмус с ай-ловью.
- А любовь здесь при чем? – не принимал ее тона Андрей, сохраняя серьёзный вид.
- Я есть, как ваш совьет пионэр. Хочью все знайт! Каким ти парень есть.
- Мне пора в гостиницу.
- Я вам не интерэзант? – обиделась Кет.
- Спасибо за экскурсию. Я много познал за эти неполные два часа.
- Вам не энтерезант, как есть интим общенья разни по образ жизнь юнген люди?
И он выдал ей курортный прикол из развешанных на территории советских пансионатов и санаториях афишках. – Случайные половые связи – это неэтично. Кроме того, они приводят к венерическим заболеваниям, как-то: гонорее, сифилису и так далее.
Но она перебила его, успокаивая. – Ми делям безопасни секс.
Андрей попросту опешил. В России всегда было достаточно раскованных женщин. Но что бы так! Даже завзятая русская блудница ждет инициативы от мужчины.
Кет быстро поняла причину его замешательства и приобняла с виноватым видом.
- Прости. Забиль ваш ретро отношений. У тебья есть невест или жена?
Андрей лишь судорожно сглотнул, ничего не ответив. Кетрин как бы оправдывалась:
- Западни европейска женщин нет стыд иметь инициатив в секс. Ми есть с мужчин равноправно. Это не есть декларация намерений, как ваш женщин. Натюрлихь. Ми тоже имей удовольства от занятья секс. Все равны. Давай-бери удоволства друг друг.
Она заглянула близко-близко ему в глаза и предложила. – Я знай, вам есть два ден до отъезд. Идем пустой вилла мой подруг.
И задорно рассмеялась. – Я слишаль, вам и лубов другой. Хочу знайт, лубов русска.
Ну, кто устоит против такого пикантного происка империализма? Все инструкции мигом вылетели у Андрея из головы. Разведчиками, видимо, рождаются. Он поехал с Кет Виллер за город на пустующую виллу подруги.

-3-

Такие виллы Андрей видел только в кино. Таксист высадил их у массивных, выполненных под старину ворот с каменными столбами и они прошли по плиточной дорожке к двухэтажному дому с крытой галереей. В условленном месте Кет ключа не нашла. Пуча нарочито глаза и нервно посмеиваясь, стала возиться с окном от самого пола до потолка и открыла, было, его, но внезапно, оконная створка хрустнула и осыпалось стеклом ...
Фыркнув смешливо, Кет схватила растерянного парня за руку и затащила в большой холл с диваном, креслами и баром и сразу сбросила туфли, встала перед ним вплотную, грудь в грудь. И Андрей, волнуясь, положил ей руки на талию. Кет не хихикнула, а фыркнула с показным испугом, и дернулась от него. Он сжал её сильнее, злясь. Понял, что от русского ждут азиатского. Смеясь, она стала вырываться. Бретельки на платье лопнули и оно соскользнуло с её плеч. Запутавшись в нём ногами, девушка упала на пол, охнув от боли. Андрея буквально затрясло от вида сочного женского тела с рубенсовскими формами, но он осадил себя и откинулся на спину, прекращая игру.
Кет сама кинулась на него, игриво смеясь.
- Я голь и ти будь, как соколь.
Она сама его раздевала. Мало того, осердилась.
- Ти, как маркиза из Декамерон, хотель во сне без грех секс иметь.
Потом и вовсе заговорила по-русски ещё непонятнее. Злясь больше от досады, что и тут была обыкновенная похоть, чем от желания, Андрей грубо подмял её под себя, не пытаясь казаться вежливым и нежным, и буквально насадил её на чресла. Кет закричала! Громко и пронзительно. Он испугался и замер, думая, что причинил ей боль. Но она сама стала тыкаться в него, воя что-то на своём языке. И тогда Андрей дал волю чувствам, поняв, что от него требуют именно звериной первобытной любви. Стал бить бёдрами со всей силой, наращивая темп. И она вскоре обмякла в его руках. Но он продолжал соитие, не сдерживая чувств, только немного сбавил темп...
И вскоре она снова стала оживать, отзываясь на ритмичные проникающие удары, словно в бреду, прильнула губами к нему и забесилась буйно помешанной…
Потом опять обмякла и успокоилась, оплетая его руками и ногами, вжалась всем телом, старательно подмахивала и ласкала пока он не кончил...
В расслабляющем полубреду они лежали довольно долго. Кет приподнялась и глянула на него ошалелыми от полученного удовольствия глазами, выдохнула страстно.
- О! Я поняль лубов русска. Лубов русска, есть рай на земле.
Самка в Кет прекращалась или в более возвышенное состояние обращалась. Она буквально облизывала его, тормошила, но уже не напористо, а ласково. Становилась русской, не брала, а давала.
- Хочу деляй тебе, как ду мне. Ошеломляйт остри наслажденья.
Пышное тело, возбуждавшее лишь похоть, преображалось в возвышенную плоть богини.
Это был красивый и чувственный фильм. Порнофильм! Но ни какой развратности, хотя Кет то бесится азартной самочкой, владея им, то ластиться нежной кошечкой, старательно давая ему наслаждение, вновь и вновь возбуждая изощренными ласками. Его тело полностью принадлежало ей, а её - ему. Она наслаждалась им откровенно без какой-либо толики жеманства или натянутости.
Выпивая и закусывая, уходя в ванну и принимая душ, они продолжали любовную игру. Соитие продолжалось во всём. Они были два в одном. И это было особенно приятно. И ещё приятнее было ощущать себя владельцем молодого, сочного тела, готовно отзывающегося на все твои желания.
- Деляй мне так! - кричала Кет в упоении, меняя позы и способы соития.
- Так тебе лютше? Так? Гавари, как? Гавари! Хочу деляйт тебе харашё. О! О! О!
И снова уходит в очередной оргазм...
Пришел Андрей в себя только, когда Кет совсем обессилила, расплывшись под ним спущенным надувным матрасом.
- О! Мили, майн либер фройнд. Майн ласков, нежны зверь. Ти есть Тигер. Рашен тигер. Найн. Голден тигер, - шептала она в любовном бреду.
Он откликнулся. – Меня ещё в школе Тигром прозвали.
И ему захотелось любить. Да, только сейчас. До этого было только хотение. Он прильнул к её устам, но губки её были вялыми.
- Мне нет в теля мест для наслаждайсь. Я есть живой труп. Найн! Найн! Ангел в Эдем!
Она была пьяна, хотя и мало пила. Да и он тоже был пьян не от вина.
- Лубов с тебья мне рай на земля.
Андрей дрогнул, голос Кет уже был трагичен, да и им начали овладевать печальные мысли. Ещё сутки, а там домой. И переписываться с нею нельзя будет.
Кет обняла его и расслабленно попросила.
- Тигер, бери менья свой рука. Обнять. Так сказаль?
У него окончательно отлегло всё подспудное. Такие уж они, ценят в первую очередь себя и прощают чужие слабости. Но и это не порок, если ты не переступил моральный порог.
Катарина проснулась раньше и первым делом стала кормить свой нежни и ласкови Тигер, поставив перед ним журнальный столик с закусками. Только сейчас он осмотрелся и глянул на свои командирские часы. Они кувыркались уже более суток прямо на полу, в большом холле с высокими, от пола до потолка, итальянскими окнами. Одно из них, угловое, было разбито. Ощущение было, что это всё продолжение сна. И холл с баром, и английский газон с редкими соснами за окном смотрелись красивым кадром из аммэрикен филмз. Да, это и был аммэрикен филмз. И из него не хотелось уходить. Особенно от этой милой в своей бесстыдной непосредственности юной женщиночки. Андрей чувствовал, что, подобную ей, не найдет в России, мрачнел от предстоящей разлуки. Пора было завершать это ошеломительно яркое и чувственное рандеву. Красивая и любвеобильная Кет, видимо, была и неплохой хозяйкой, что-то заварила, поджарила, он ел с большим аппетитом. А водку Смирнофф не надо было даже заедать или запивать. Случайно Кет попалась на глаза дамская сумочка, валявшаяся у разбитого окна, она поползла к ней, проговорив растеряно.
- Ми деляль колоссаль проблем. Зарождаль киндер.
- Может, обойдется? Подмойся хорошенько. Теперь будем пользоваться презервативами
Но настроение Кет тут же переменилось, она выхватила из сумочки несколько пакетиков с балдеющими на них женщинами и высоко подкинула вверх к самому потолку, вскрикнув бесшабашно.
- Тепьер кондом нье нужна. Дьен Победа нам будет киндер - Победа. Виктор!
Но любовник восторгов ее не разделял, она сразу же заметила это. Спросила с испугом:
- Тебья нет ко мне лубов?
Он обнял ее и вздохнул тяжело. Ну что ей было сказать? Как и партийную, так и военную карьеру не сделать в Союзе с женой-иностранкой. А с его знанием двух языков, французского и английского и солидным уже для его лет разносторонним образованием карьера ему светила. Его уже отличили, сразу же с курсантской скамьи направив на курсы армейской разведки. И, видимо, доверяли, разрешив выезд за границу. Андрей снова тяжело вздохнул, обнял нежное тело еще сильнее.
- Кет! Мне ни с кем не было так хорошо. И, наверное, никогда больше не будет. Но жениться на тебе я не могу.
Она подняла на него грустные глаза, возразила несмело. - Но вам теперь есть разрешенье иметь брак с иностранни граждан.
Ему стало совсем нехорошо. В какой-то степени даже стыдно. И он тоже вместе со всеми клеймил карьеризм, но в душе, не признаваясь даже себе, стремился сделать карьеру. И чтобы хоть как-то смягчить свой отказ, он рассказал ей, в какую попал ситуацию накануне отъезда в Австрию…


Классически, как стойкий оловянный солдатик, лейтенант Стриженов влюбился в белокурую бестию-танцовщицу, заканчивающую в этом году хореографическое училище. Однако еще не леди Гамильтон не за генерала замуж выходить не собиралась. Она только что начала играть эту роль, танцуя в ресторане при отеле, где в основном останавливались высокопоставленные советские чиновники, наезжавшие из столицы для всевозможных проверок и иностранные делегации и бизнесмены. Окончательный разрыв, хотя и назревал давно, произошел, как всегда, неожиданно. В тот день белый лебеденок в балетной пачке, шипел на него в волшебных сумерках закулисья рассерженной гусыней, отметая упреки в неблаговидном поведении:
- Сам лови момент, пока у бабья на тебя еще глаза горят. Золотая Рыбка перед ним икру мечет, а он будто и не замечает.
- Лялька! Ты что мелешь? Или заигралась совсем?
- Учти, я буду вершинкой только золотого треугольника. Ищи себе жену по уму.
За полгода знакомства с нею, у Андрея сильно изменилось представление, как об артистах, так и об армии. Артисты и офицеры были очень похожи, та же игра, она захватывала и личную жизнь. Но уровень не то что образования, а хотя бы начитанности у большинства артистов и офицеров был весьма скуден, и игра превращалась в глупый фарс, который они сами в первую очередь и чувствовали. Только парад и сцена были красивы и возвышенны. Закулисьем же и служебными буднями управляли блат, взаимное подсиживание и неприкрытое угодничество...
- Будь Николаем Ростовым, а не зачуханым поручиком Ромашовым, - продолжала она поучать его.
- Уж не роль ли Наташи Ростовой примериваешь?
- Я то найду себе добродушного номенклатурного отпрыска. А вот тебя, точно, ждет бессмысленный подвиг Андрея Болконского…
Больше говорить им не дали, раздалось низкое прокуренное сопрано. – Алевтина Антипова! На выход!
Лялька метнулась к сцене размашистыми балетными прыжками. Шла генеральная репетиция Первомайского концерта, утверждали номера, вокруг царила нервная суета, на офицера ни кто не обращал внимания. Однако, оказывается, не все. Тут же, словно из засады, к нему вышла статная, красивая и ухоженная молодая женщина его возраста с сочным темно карим взглядом больших глаз. Та самая Золотая Рыбка, бывшая его одноклассница Татьяна Рыбкина, член горкома комсомола курирующая театр, упорно скрадывающая его терпеливым охотником.
- Суровый с женщинами воин полюбил? - фыркнула она с нарочитой издевкой.
Лейтенант ощерился в глуповатой улыбке и ответил невпопад с подчёркнутой придурковатостью. – Ага! Погода нынче хорошая.
Татьяна Рыбкина не смутилась. – Бери свою Ляльку и едем ко мне на дачу. Лес, речка. Ночь у костра с шашлыками…
Не дождавшись ответа, спросила. - Или у твоей пассии более утонченные желания? Можно и в ресторане поторчать.
Поняв, что её ни чем не проймешь, он не по-джентльменски, повернулся к ней спиной и зашагал по служебному коридору в фойе. Тут же исподтишка злорадно фыркнули. Таню передернуло от негодования, схватив со стула кожаный плащ, она стремительно помчала за ним. Но Андрея уже не было в фойе, она вышла на крыльцо. Прямо, золотоволосый лейтенант в офицерском плаще стоял, облокотившись на перила, курил неизменную свою беломорину, фуражку он держал в руке. Таня стала цепенеть. Это было какое-то наваждение, ноги отнимались, лоно наполнялось неимоверным желанием. И не было сил бороться с этим, она подошла к нему. Грубость от него воспринималась как от отца. Всё равно она его любила...
…До восьмого класса Таня как-то не замечала этого мосластого и угловатого мальчишку. Пацанва! Она уже во всю крутила со взрослыми парнями и была не девочкой. Класс их был не, как в кино. Стая ехидных зверушек, где каждый норовил укусить слабого или зазевавшегося. Так Таня и поступила, подложив большую, мебельную кнопку, закамуфлированный в ажурный кружок гвоздик, на сиденье воображале - вундеркинду Юрке Чебыкину. Взревев от боли, тот тут же определил виновницу и свалил её на пол оглушительной оплеухой. Неожиданно за неё заступился Андрей, потребовав, чтобы Бык извинился. Чебыкин занимался штангой, да и по весу превосходил почти раза в два Стриженова, он хамовато ощерился.
- Этого котёнка я ещё не трепал…
Однако размашистый, богатырский удар завяз в цепком захвате худого, голенастого мальчишки, Чебыкин с вывернутой за спину рукой ткнулся носом в ноги поднимавшейся Татьяны. Но Юрка упрямо молчал и не извинялся, Андрей не стал его мучить, проговорил лишь назидательно.
- Я тигрёнок, а не киска.
- Нашёл за кого заступаться.
- Даже на дрянную девчонку не следует руку поднимать.
Таня вспыхнула. – Я – плохая?
Андрей глянул на неё не по-мальчишески строгим холодным взглядом и ничего не ответил, ушёл на своё место. Уязвлённая до глубины души, Таня села за парту и только сейчас бурно разрыдалась…
Вечером, дома Таня всё хорошо обдумала и решила круто исправляться, чтобы привлечь к себе его внимание. Это было в мае, вскоре прозвенел последний звонок, мелькнули экзамены. Лето она провела очень скверно, впервые с нетерпением ждала начало учебного года и на первый звонок пришла скромной девочкой в платье до колен. Однако Андрея Стриженова среди девятиклассников не было, он поступил в Суворовское училище.
Снова они встретились лет через пять в ДК на одном из последних Новогодних утренников для школьников. Прямо золотоволосый курсант (на него всё бабьё пялилось!) стоял в очереди к театральной вешалке с двумя девочками подростками. Лупоглазый, гадкий утёнок, по родственному, прижимался к нему. Другая девочка-мальчишка стояла рядом и даже не пыталась скрывать обожания к своему кумиру. Однако он, явно, не забыл сочных вишенок, которыми Таня и постреливала в него. Андрей изредка бросал короткие взгляды на кавалерист-девицу в маске, весело болтавшую в компании сказочных и исторических персонажей. Но к ней так и не подошёл. Она подошла к нему сама. Вздёрнула на лоб маску и смешливо вымолвила.
- Ку-ку! Это я – Танька Золотая Рыбка.
Он вежливо удивился. – Татьяна Николавна! Сколько лет. Сколько зим.
- Тормозим! Мы с тобой однокашники. Выкать не обязательно.
- Увы! Не тот уровень.
- Высоко взлетел?
Тогда петлицы и эмблемы десантников были, как у летунов, поэтому Таня и предположила, что он лётчик. Андрей опроверг её догадку.
- Да, нет. Я не летаю, а только прыгаю. Это я о тебе. Мне не дотянуться до твоего уровня.
- Тогда я к тебе спрыгну.
- Можешь расшибиться о твердь жизни честного советского человека.
Таня делано рассмеялась. – А ты подхватишь меня в свои крепкие руки.
Андрей промолчал, Таня с ходу предложила.
- Как раз подбирается хорошая компашка. Едем ко мне на дачу. Отметим, так сказать, встречу однокашников.
Но Андрей вежливо отказался. – Увы! Сестрёнка не отпустит. Мы и без того живём с нею в разных семьях, хотя бы в каникулы пообщаться. Да и друзей нельзя обойти – обидятся. Так что, ни как не могу. Все дни, как у генсека, расписаны чуть ли не по часам.
Его уже звали, девчонки получили шинель и шапку и нетерпеливо дёргались, на Таню они смотрели, как на самую последнюю «бэ». И снова Тане пришлось уйти от него словно обкаканой...
В тот вечер Таня напилась до поросячего визга и разогнала свою подхалимную кампанию. Папа её был председателем горисполкому, по-нынешнему, мэром почти миллионного города, к тому же, она была ещё и красива, поклонников - что двор наследной принцессы.
Отлёживалась она пару дней и, сломав гордыню, по Высоцкому только не на велосипеде, а на лыжах пошла его по городу шукать. Нашла на знаменитой горке плюс – минус, с которой мало кто мог спуститься. Андрей тоже её не прошёл, чуточку не дотянул до гребня горки минус и скатился вниз уже не на лыжах, где Таня стояла в небольшой толпе лыжников. На лыжи в этот день она ступила первый раз за несколько лет, устала, и вид её был довольно жалок. Она даже не хотела к нему подходить в таком виде. Но! Голова её уже не соображала, ноги сами вынесли к нему. Андрей удивлённо смотрел на неё, поняв, что лыжные мучения она принимает ради него.
- Что с вами, девушка?
- Влюбилась я зверски в тебя. Ещё тогда в школе, когда из-за меня ты Тигром стал.
Андрей хмыкнул. – Ну, это пройдёт.
- Сколько лет уже не проходит.
- Всё это блажь избалованного вседозволенностью номенклатурного чада. Я привлекаю тебя лишь своей недоступностью и пуделем для барчонка становиться не намерен.
Таня отчаянно вскрикнула. – Но это не честно. Сними эти чары своей доступностью.
Он несколько оторопело молчал, Таня уныло предположила.
- Невесте верность хранишь?
- Да нет у меня ни кого
- А что тогда недоступный такой?
И Андрей неожиданно согласился. – Ладно, доставай. Только душу не замарай.


Когда Андрей уехал в своё Рязанское, Тане так и показалось, что привлекал он её лишь своей недоступностью. С ним упоительно было только факаться, попросту она впервые получила настоящее чувственное наслаждение от соития, потому, что до сих пор не знала по-настоящему сильного мужчину. В общении же Стриженов оставался всё таким же идиотом, честным до дурости. И друзья – подруги были ему под стать. За неделю общения они довели её до белого каления своими дачными и банко – закруточными советами, приёмами морального воспитания детей, как обновить одежду и дёшево питаться. И, конечно же, рассуждения, что надо делать для страны и народа. Для неё всех этих забот не существовало, всех этих «честных советских человеков» она снисходительно презирала. Это было тут же замечено, и в весёлой компании она оставалась одна. В прощальный вечер Таня попросту сорвалась, обозвав его Андрюшечкой – дурачком. Но он лишь фыркнул на это. – Может, царём стану? У нас в России правят или маньяки или дураки.
Таня и вовсе психанула, выскочила в прихожую и стала поспешно одеваться. – Будешь царём у Марьи – ударницы комтруда в дружной только в беде коммуналке.
Он фыркнул, как показалось ей удовлетворённо. – Ну, вот видишь? И эта блажь у тебя прошла…
Рассталась она с ним без сожаления, так и бросила ему ехидно, когда он вышел за нею на крыльцо. – Андрюша сделал меня сексуальной женщиной, теперь можно от Андрюшиуйти.
Он не пошёл её провожать, тут же шагнув обратно в открытую дверь.
Но, увы! Восхитительные ночи с Андреем не забывались и ни с кем не повторялись. Месяца через три она уже изнемогла, от соития с другими получая лишь кратковременное удовлетворение. Оказывается, дело не только в одном лишь траханье. Таня снова затосковала. Даже ругня с ним была интересна. Сравнения с ним не было. Однако летом Андрей так и не показался, явно, избегая её. Вначале сентября Таня всё-таки раздобыла телефон десантного училища и позвонила ему. Но возобновить отношения Андрей отказался. Через несколько дней она снова позвонила ему, услышав её голос он положил трубку, не вымолвив ни слова. И золотая осень ушла. Она совершенно изнемогла и сразу после Октябрьской, Таня курировала ДК от райкома ВЛКСМ, поехала к нему в Рязанское десантное училище.
Но Андрей не выходил.
И тогда она встала генералом Карбышевым на морозе, скинув шубку, и пригрозив дежурному по КПП.
- Замёрзну, но не уйду пока не увижу курсанта Стриженова.
И Андрей таки вышел. Поцеловал растроганно и застыл счастливый. Оказывается, он её любил ещё до того, как она его заметила.
С папиными связями ни чего не стоило перевестись в Рязань. И здесь она запопугайничала в комсомольском обезьяннике по отделу Культуры, к тому времени Таня окончила партшколу комсомольских работников после Культпросветучилища. Они прожили больше года без оформления брачных отношений. Андрей отложил свадьбу на выпуск. Этот испытательный срок они выдерживали с трудом. Нет, его она любила, не выносила его друзей, а особенно их деловитых и экономных подруг балансирующих на грани героической нищеты. Как стирать и готовить, дачные и банко закруточные интересы её, обеспеченной всем, особенно раздражали. И он тоже был таким, не любил деликатесы, заставляя её готовить простую здоровую пищу. А те стервы и вовсе издевались, ладно там когда у себя принимали и, когда в гости приходили, приносили свои кулинарные шедевры. Ссоры вспыхивали по самому ничтожному поводу. И только уединение приносило умиротворение. Но дома Андрей не желал сидеть, в его компании Таня была не белой, а через чур ухоженной и богатой вороной, у честного советского человека тогда аллергия на богатых была, вот и представьте, каково ей было. Андрей оказался прав, они находились на разных уровнях понимания жизни. Тане, попросту, становилось скучно и неуютно в этой семейной повести с настоящими человеками. Она привыкла к всеобщему поклонению, а тут ею, мягко говоря, не восторгались. Папа был далеко, и в комитете ВЛКСМ приходилось работать. А работа, это такая занудная скука! Особенно с этими идиотами - артистами. Таня уже стала побаиваться предстоящего брака, дальнейшей жизни не с ним, а с его сослуживцами где-нибудь в небольшом гарнизонном городке. Надо было что-то решать. Она уже понимала, что на его уровне жизни она не сможет удержаться. Приближались выпускные экзамены, Андрей уехал на стажировку, Таня сама напросилась в село на посевную. Но и там было скучно даже в раскованной командировочной компании партийных толкачей. И не то, что она хотела, все девчонки - бабёнки без излишнего стеснения разбредались к вечеру по парам. И она тоже пошла, как в деревне глумили, ползуниху собирать. И всего-то пару-троечку раз. Ей самой от этого было неприятно. Парни вообще только в компании веселы и остроумны, и этот таким же скучным занудой наедине оказался. Они возвращалась в гостиницу на рассвете. Мужской пиджак был накинут на её не мёрзнувшие плечики. Таня рассуждала, чтобы сгладить впечатление от, по-сути, подленького вороватого соития.
- Ну, когда мы будем жить по-западному? Родили от себя, а потом ни какой ревности. Половое сношение с другим, если муж находится в длительной командировке, разве измена? А с презервативом, это, в общем-то, такая же мастурбация…
Любовник баснул. – Там жена и при муже может заняться петтингом с другим.
- Вот именно! И муж без меня пусть сексуально не голодает.
- Да и так. Подмылись и опять чистенькие.
Внезапно с лавочки за кустом сирени, который они обходили, поднялся рослый курсант в полевой форме. Вышел на асфальтовую дорожку, поправляя пилотку по-солдатски, эдак, пальцем от носа ко лбу, и прошёл мимо, будто их не было.
На этот раз в ней ни что не шевельнулось, правда, и облегчения она не получила. Всё чувственное в ней вдруг испарилось, лишь мелькнула мысль, и нечего теперь решать. Она скинула пиджак резким движением плеч прямо на землю:
- Больше ко мне не подходи.
С тех пор она, как царица Тамар, безжалостно отрубала чувства на рассвете одноразовым любовникам и уже думала, что освободилась от любовных чар…
Но вот он вновь появился.
Таня вышла из горестных воспоминаний и ближе подступила к Андрею. Только начинало вечереть. Зажигались фонари, но в полнакала. Мокрый после дождя асфальт лоснился отражениями сполохов рекламных огней. Здания окутывались сиреневым флером надвигавшихся сумерек. Наступала та минута, минута очарования зарождающейся светлой соловьиной ночи северных широт. Проняло и Таню.
- Любить хочется. Преданно и нежно. Одного. И на всю жизнь.
Стриженов хмыкнул. – Обкурилась?
- Третий раз уже в тебя влюбилась! И это насовсем.
- Ну вот, снова у тебя, как у людей – любовь появилась, - вымолвил он, не скрывая издёвки.
Она прикрыла глаза от нового унижения…
Тут громко захлопали двери, на крыльцо высыпала стайка молодых артистов, заскакала вниз по ступенькам, направляясь к автобусной остановке. Вскоре появилась и Бестия в белом плаще, перетянутом в талии.
- Чао-какао, тененте! - закричала она, помахав им ручкой. - Не буду мешать, такая жена меня устраивает.
- Антипова! Ты с ума сошла! - ахнула Рыбкина.
Но девчонка уже скакала вниз по ступенькам. Таня вспыхнула:
- Что она себе позволяет?
Андрей скривился. - Все вы берете пример не с матерей, а блядей, - и, махнув через перила, пошёл, не спеша, пересекая площадь, чтобы обойти остановку и не встретиться с Бестией.
Потом перешёл дорогу и зашагал по другой стороне улицы обратно. Пронёсшееся было мимо такси, неожиданно притормозило и сдало назад. Открылась задняя дверца, Татьяна выглянула из машины и окликнула его угрюмо:
- Эо! Суровый с женщинами воин, садись. Подвезу куда тебе надо.
Но лейтенант шел, не сбавляя ходу по тротуару, и даже не посмотрел на нее. Дверца захлопнулась, такси стало набирать ход, но вновь затормозило из-за остановившейся впереди машины. Тут же раздался звонкий крик Бестии.
- Заслужил эту ночь, мой верный рыцарь!
Дробный стук каблучков будто подстегнул лейтенанта. Он рванул в след медленно удалявшейся машине тигриными прыжками и, вломившись в заднюю дверь, попал в тесные объятия ошеломленной от радости Татьяны…


В Австрию его провожала Таня. Антипова нашла их в митинговой толпе на перроне, не поздоровавшись, вымолвила угрюмо.
- Прихватила я...
Андрей немного растерялся. - Триппер или чего покруче?
- Дурак! Забеременела. Но сейчас на корягу мне лезть нельзя. Предложили гастроли.
- Ну, а я здесь при чем?
Лялька смотрела Тане в глаза. - Помоги.
Та язвительно вымолвила. - Плод за тебя поносить? Так и я это время, что была с ним, не предохранялась.
- Вам мой ребенок ни к чему.
Андрей все еще не приходил в себя, поняв, что попал в двойную ловушку.
- А тебе, зачем дитя без отца? - спросил он Таню.
- Здорового и сильного самца для своего ребёнка хочу, - парировала Рыбкина язвительно.
Андрей промолчал.
Таня обняла его покровительственно. – Да не боись. В свободе я тебя не ограничу.
- Мне всего лишь двадцать три года. Это азиаты и закомплексованные придурки рано женятся.
Антипова поддержала Татьяну. - Дурак! Женись. Без жены со связями так и останешься сапогом чищеным. Лучше бы ты на прапорщика выучился. У тех хоть навар со службы имеется. А у тебя, что будет без номенклатурной бабы? Бесплатная форма да паёк.
Андрей с нарочитым удивлением выслушал её тираду.
- А ты то с чего так обо мне печёшься?
- Нужен ты мне! Нищету плодить.
- И мне от прости-господи дети не нужны, - Андрей тронул Таню за предплечье.
- Помоги Бестии освободиться от дитя. Ему такая мама не нужна.
Алевтина возмутилась. - Я танцовщица, а не проститутка. И кроме тебя никого еще не имела. Это только в кино блондинки блудливы. Мне мужчин и на дух не надо. Никакого удовольствия до сих пор я так и не поимела, кроме как противного чувства детородную бяку вымывать и страха, что залетишь на корягу.
Андрей хмыкнул.
- А вообще-то мне нужна жена, холостых офицеров в Афган не направляют.
Таня спросила довольно.
- Так я готовлюсь к свадьбе?
Он врезал солидной партдевочке по заднице! Таню, аж, покоробило и от боли тоже, но она смолчала.
- Ладно, ля-ля! Меня ждет Австрия! Как вернусь, все и обговорим окончательно.
Они не заметили, что закончился митинг, проводники уже громко призывали завершить посадку. Андрей направился к своему вагону и долго махал Тане рукой из-за спины проводницы.


Катарина совсем поникла, когда он закончил рассказ. Прижалась к нему и вымолвила трагично:
- Зачьем ду руссишь? Зачьем?
- Чтобы спиваться или в послушное состояние обращаться, - хмыкнул он, чтобы не драматизировать ситуацию.
И ему тоже становилось нехорошо. Затягивала любовь, красивая, как в кино. Глупое сердце снова хотело любить. Но надо было ломать чувства. Он вымолвил хмуро.
- Пора собираться.
Откинулся на спину, устремив невидящий взгляд в потолок. Но Кетрин прильнула к нему и снова стала ласкаться. И снова они слились в упоении. В упоении щемящей до боли в сердце тоски. Андрей дал ей время пережить свои ощущения, и поднял за руку, заставив сесть. Налил водки в бокалы и проговорил в грустной задумчивости.
- Прощальный бокал поднимаем.
Кет порывисто вскрикнула.
- Андре! Останься Аустрия. Только здесь тебе будет достойни существованье. Я есть един наследник. Мой папи - аппер мидлз класс. Немного мало миллион состоянье имеет.
Он выпил вкусную водку одним махом и хмыкнул.
- Такое же мне и на родине предлагают.
Выпить прощальный бокал Кет не смогла, зарыдала в голос и пролила вино на себя. Фужер, хрустнув, развалился на несколько осколков, оцарапав колено и ладонь, когда она пыталась схватить его. Андрей долго её успокаивал, прижимая к себе. Потом сказал решительно даже шлепнул по попке.
- Кет, мне пора. Вызывай такси.
Она снова простонала. – Зачьем ду руссишь? Зачьем? - и поползла к столику с телефоном.
Сняла аппарат на пол, и ткнулась в него, закрыв грудью. Пухлые половые губы в редкой каштановой бородке жалобно кривились улыбкой расставания между мясистых щек ягодиц. – Зачьем ду руссишь? Зачьем?
До странности короткий писк клавиш насторожил Андрея. Кет быстро проговорила длинную фразу, и швырнула от себя трубку, как опасный предмет. Номер был слишком коротким. Так вызывают спецслужбы во всех странах мира: скорую помощь, пожарных и... Полицию!
Чувство опасности окатило отрезвляющей волной, и на виллу они проникли словно воры, разбив окно, Андрей подскочил от страшной догадки. - Провокация!
Это он выкрикнул вслух. Кет с криком бросилась к нему.
- Найн! Найн! Тебе будет мали срок за проникновенья чужой собственность. Ти остаешься Аустрия...
Поняв все, он в ярости сшиб ее на лету оплеухой. Упав на пол, Кетрин застыла в шоке. Видимо, ударили ее первый раз в жизни.
Но не было времени на сантименты. Он быстро оделся и выскочил через разбитое окно на крытую галерею. Застыл в растерянности. Местность была совершенно открытой. Сплошной английский газон с редкими соснами и шпалерами кустарников. Виллы были огорожены решетчатыми заборами и хорошо просматривались. Здесь жили открыто, ни от кого не прячась. И полиция работала оперативно, послышался, нарастая, пронзительный вой сирены. Увидев массивные каменные ворота в стиле ретро, Андрей помчал к ним, вымолвив с мальчишеским упрямством. – Всё равно, немцы, по-вашему, не будет!
Успел встать за массивный столб и приоткрыть калитку. Вскоре подлетела и машина, раздался резкий визг тормозов, захлопали дверцы...
Первого полицейского Андрей свалил ловкой подсечкой и вырвал пистолет вместе с ремешком, уронив его под ноги. Со вторым немного замешкался, ломая сопротивление крутолобого здоровяка. И, тут, один за другим, раздались два выстрела. Ему обожгло бок и ударило в предплечье. Но Андрей устоял и, окончательно сломав сопротивление полицейского, выставил его перед собой, грозно крикнул, что помнил из книг о Великой Отечественной Войне.
- Хенде хох! Ихь совьет офицер коммандос.
И третий пистолет полетел к его ногам. Превозмогая боль, Андрей выглянул из-за плеча крепкого мужчины. Оказывается, стрелял водитель, сейчас он лез неуклюже из машины, выставив поднятые руки.
И тут раздался отчаянный вопль Катарины.
- Андре, найн! Найн сопротивленья полицай.
Это Андрея словно подстегнуло. Он оттолкнул от себя заложника и приказал водителю вернуться на место.
- Зитцен зи зихь!
Один за другим запнул пистолеты под машину и залез на заднее сиденье. Встретил в зеркальце тревожный взгляд полицейского и приказал. - Фарен посол Совьет унион.


До советского посольства они доехали быстро, везде для них был зеленый свет. Но в посольстве ворота не открывали, к нему вышел какой-то по счету советник посла и заявил холодно.
- Мы отказываемся принять тебя. Ты не герой, а уголовник. Пить надо меньше.
Андрей выпал из открытой дверки машины и развалился у его ног на асфальте. Советник посла выкрикнул что-то по-немецки, к Андрею тут же подошли санитары с носилками. В машину Скорой помощи залезли и двое полицейских. Они тут же помчали на предельной скорости под вой сирены. Врач на ходу осматривал его раны, останавливая кровотечение.
Твердил улыбчиво. - Гут. Карашё. Гут. Карашё.
Только сейчас до Андрея дошла вся дикость ситуации. За разоружение полицейских и захват заложника ему грозил срок на полжизни. Все померкло у него в глазах. Он лишь заметил волнение врача и успел подумать.
- И сидеть здесь будет красиво...