ГЛАВА 24

Проснулся я от солнечных лучей, которые, как бы осторожно, с опаской заглянули в маленькое окошко моей коморки. Глаза открывать не хотелось, хотя сна уже небыло и мысли , одна сменяя другую выплывали в моём восполённом мозгу. Перебирая их, я ещё некоторое время лежал с закрытыми глазами. Я вспоминал вчерашний вечер, «перекличку», свои чувства и эмоции, думал о том, как скоро встречусь с Женей и Артуром, как расскажу им всё, что пережил. У них тоже, наверное, много новостей. - Как они там? – спрашивал я сам себя. – Ждут ли? - Ну кончно, ждут, – тут же отвечал я сам себе, - Конечно ждут. Вдруг холодный пот покрыл мой лоб. Я с ужасом открыл глаза. А вдруг это был сон?! А что если мне всё это приснилось?! Как ошпаренный, я слетел с кровати и подскочил к тумбочке, на которой лежало вчерашнее письмо с «добром». Я схватил его и снова пробежал глазами, чтобы ещё раз убедиться, что это не сон, что это то самое письмо. От сердца сразу отлегло. Плохие мысли тут же улетучились и я, сладко подтянувшись, пошлёпал в ванную. Приняв освежающий душ, я почувствовал себя ещё лучше. Выпив чашку кофе, я через десять минут был уже на улице. День выдался солнечным и, относительно тёплым, как будто и природе, и всему вокруг, что окружало меня, передалось моё праздничное настроение. Но что самое удивительное, так это то, что слух о том, что я получил «добро» уже облетел почти весь Ладисполь. Как я писал раньше, в хорошую погоду на улицах и в скверах было многолюдно и по дороге в клуб мне пришлось делать много остановок, так как люди останавливали меня, поздравляли, желали успеха, расспрашивали подробности. Но в клубе меня ждал почти королевский приём. Все мои ребята были уже там и только ждали меня. С воплями они все разом кинулись мне навстречу и, чуть не задушили меня в дружеских объятиях. Слёзы душили меня, не давали сказать даже слова. Я молча обнимал всех, жал руки, целовал. Да и какие слова были уместны в эту минуту. - А у нас ещё одна новость, – вдруг сказала Лиля. – Валера тоже получил «добро» и уезжает через три дня после тебя. Валера Ломсадзе стоял рядом, наблюдая мою реакцию. Я, конечно, тут же подошёл и поздравил его тоже. - На сегодня репетиция отменяется! – услышал я вдруг голос Бориса, нашего звукоинженера. - Сегодня гуляем у меня! ...До упаду, – добавил он подумав. – И, улыбнувшись, он взял меня, прижал к груди, оторвал от пола и бережно понёс меня к себе в радиостудию, кивнув остальным следовать за нами. В радиорубке, как мы называли его владения, стоял столик, на котором уже красовалась легендарная бутылка «пепси», а рядом на бумажных тарелочках лежало немного порезаной колбасы и три-четыре солёных огурца, что вызвало неистовый восторг у всех присутствующих. Десяток разовых стаканчиков небольшой пирамидой возвышался на краю стола. Борис бережно опустил меня на пол и нежно, по - отечески поправил на мне одежду. - Спасибо, Борька, спасибо, ребята, – с чувством проговорил я. – Я согласен на выходной, только давайте минут десять обсудим план моего прощального концерта. Ну а потом – гуляем! – воскрикнул я. - Обсуждать особо нечего, – отозвался Миша «Жванецкий». – Мы с Лилей и с ребятами уже набросали план концерта, пока ждали тебя и обсудили с Мариной. Она одобрила. Вот, посмотри, – и он протянул мне несколько листов бумаги, где был намечен план концерта. Я просмотрел его с чувством удовлетворения ( как всё-таки приятно иметь дело с профессионалами) и, прищурясь спросил: - А чем закончим? - Есть предложение закончить концерт твоими знаменитыми «отказниками». - Нет, – ответил я, – с «отказников» мы начнём. А закончим мы вот чем, – я пригласил всех жестом следовать за мной. Выйдя в зал, я сел за пиано, вынул из кармана листок бумаги, на котором этой ночью была написана новая песня и запел. Уже после третьего куплета, припев подхватили все, профессионально разложив его на три голоса: «Ладисполь дорогой и опостылый Люблю тебя и мучаюсь тобой Хоть было это время мне немило Но в сердце ты останешься со мной.» Да, это была настоящая финальная песня. Когда утих последнй звук, все начали поздравлять меня, хвалить песню. Илюша, наш музыкальный гений сразу набросал всем партии и мы, уже все вместе, с аккомпаниментом, ещё раз спели эту песню. Надо сказать, без хвастовства, что песня удалась и по форме, и по содержанию, и слова сочетались с музыкой прекрасно. На том и порешили. Вернувшись в радиорубку, мы весело, мигом опустошили «пепси» и всё, что было ещё на столе и в отличном настроении вывалились из клуба. По дороге мы зашли в магазин, докупив «горючего» и кое- что из провизии и всей компанией завалили к Борьке во двор, где в беседке, у накрытого стола нас поджидала очаровательная Борькина жена Наташенька и две их изумительные доченьки. Надо сказать, что даже в Италии, в Ноябре месяце совсем не жарко, хоть и стоял солнечный день. Но это было как раз то, что нам было нужно, так как «размявшись» в клубе, мы уже не чувствовали холода, а четыре двухлитровые бутылки с «пепси» указывали на то, что холодно нам сегодня уже не будет. - За тебя и за Валеру! За то, что ваши мучения подошли к концу. Удачи вам и счастья! – разродился Борька тостом и что-то на подобии слезы блеснуло в его глазах . Голоса вдруг стихли, так как каждый пытался справиться с комком, подступившем к горлу. Все молча чокнулись и выпили. Наташа, опустив голову, торопливо убежала в дом под предлогом того, что забыла что-то принести, на ходу вытирая глаза передником. Обстановку разрядил Валера. - Лично я здесь абсолютно не мучался и с удовольствием посидел бы ещё несколько месяцев здесь, с вами. Но Наумчик, да и половина из вас, я знаю, действительно хлебнули достаточно. Давайте выпьем за него... - Нет! – оборвал его я. – Сегодня, в такой радостный для меня день, я хочу выпить за вас всех, ребята. За вас и тех, кто был со мной рядом все эти бесконечные месяцы. Вы помогли мне выжить и пережить этот кошмар, называемый эмиграцией, моей эмиграцией... Я на минуту задумался. В это время возле беседки появилась Марина, снимавшая квартиру в том же доме, что и Борис с семьёй. Она жила с мамой и папой и, придя домой на обед, вышла во двор посмотреть, что это за шум. - Бог слышит меня! – воскликнул я, указав на Марину. Подойдя к ней, я взял её за руку и подвёл к столу. Ребята быстро налили ей рюмку и положили в тарелку закуску. - Я продолжаю, – сказал я. – За вас всех и за эту чудесную девушку, которая спасла меня, если не от смерти, то от помешательства – это точно. За вас, мои дорогие! Закончилось наше застолье далеко за полночь. Было выпито всё «пепси» и ещё бутылка «Столичной», принесённая родителями Марины, которые присоеденились к нам позже. Мы смеялись, мы грустили, говорили о будущем, плакали и просили прощенья друг у друга. Словом, к концу дня мы были пьяные в стельку, и хоть я ничем не отличался от других, всё таки напомнил всем, что завтра репетиция.

ГЛАВА 25

В этот день я был в клубе уже с утра. Какое - то волнение охватило меня, как только я открыл глаза. Как бы предчувствие чего-то необычного и ощущения себя в новой роли. Я ведь уже не отказник, через несколько дней я улетаю в Америку, к своим близким. Но это предотъездное настроение почему-то не прибавило мне праздника в душе. Я опять, идя привычной дорогой в клуб, на работу, подумал о том, что может быть больше никогда не увижу эти улицы и дома, такого чужого и в тоже время, ставшего таким родным, города. Не увижу глаз жителей Ладисполя: добрых, злых, ласковых и внимательных. Не услышу, выходя из дома, повседневное «Бонжёрно» моего соседа по парадному. И его же «Бона сэра» каждый раз, когда возвращаюсь домой. И, представьте, мне стало грустно. Видно, так устроен человек, что ему всегда чего нибудь не хватает. Вот и мне то, чего я ждал с таким нетерпением, пережив одно из серьёзнейших испытаний в моей жизни, навеяло грусть. И не потому, что я не хотел уезжать. Нет, это было смыслом моей жизни на протяжении всего этого времени. Только благодаря вере в то, что когда - нибудь наступит этот день, я сумел пережить это всё. И, всё таки, мне было грустно. Но это была добрая грусть, грусть расставания. Почти целый день мы репетировали, ещё и ещё раз прогоняя программу, вернее её отдельные части, в которых я сомневался. В пять часов я всех отправил домой помыться и переодеться, чтобы к восьми быть всем при параде. Я тоже пошёл домой и прилёг отдохнуть, но уснуть мне так и не удалось. Полежав около часа с закрытыми глазами, я встал принял душ, одел свой единственный костюм и, помолясь про себя, пошёл в клуб. По дороге мне в голову пришла одна мысль: - А что, если вдруг никто не придёт на коцерт? Как мы и договаривались с Мариной, объявлений о моём прощальном концерте мы не давали в целях «безопасности». Но Ладисполь, вернее его эмигрантское население провести было невозможно. Здесь все знали всё и про всех. И здесь ничего нельзя было скрыть. Это я понял, свернув на улицу, где находился клуб. Ещё издалека я увидел толпу людей, стоящих у дверей клуба и, как потом выяснилось, это те, кто не сумел попасть в зал, так как все места уже были заняты. - Начало неплохое, – подумал я. – Зритель есть и он ждёт. И снова мне стало грустно. Да, это был мой прощальный концерт. И больше я не выйду на «сцену» этого клуба, не увижу сотни глаз, одинаково, по доброму, с пониманием глядящих на меня. Не увижу слёз горечи и отчаяния, не услышу больше эти взрывы аплодисментов и криков «Браво!», волновавших меня на каждом концерте. Но, кажется, я повторяюсь. Я с трудом пробирался вверх по леснице, на которой толпился народ. Каждый, пропуская меня вперёд, говорил что-то доброе, хорошее. Наконец я поднялся в зал. То, что я увидел, взволновало меня ещё больше. Как я и думал, зал был полный. Но, что удивительно, на окнах никто не сидел. - Это распорядилось начальство, так как будет сниматься фильм, – выпалила скороговоркой Марина, подбежавшая ко мне и, видимо увидев мой удивлённый взгляд. - Ты представляешь, тебя пришли провожать в Америку и “JOINT”? и “HIAS”, и “СОХНУТ”! - Да, это приятно, но что в этом необычного? – выразил я недоумение. - Как что? – воскликнула Марина, на какое-то мгновение перекрыв мощный гул зала и, тут же переходя почти на шёпот. - За всю историю эмиграции, организации, спонсирующие её, никого не провожали в Америку, считая, что все должны ехать в Израиль, а «американцев» считая даже немного предателями. Это они распорядились снять тебе в подарок, на память фильм. Смотри, они все здесь. Я на собраниях их столько не видела. И действительно, я увидел всё начальство, скромно сидящее в первых рядах зала. Некоторых из них я видел впервые. А в проходе на штативе стояла кинокамера, возле которой суетился Фарид – менаджер программ для иранских евреев. Он приветливо помахал мне рукой и снова занялся своей кинокамерой. Войдя в репетиционную комнату, я увидел, что все уже почти в сборе. Моё волнение наростало с каждой минутой. Мы ещё раз просмотрели программу концерта. Настроение у всех было праздничное, но, как я увидел, все волновались немного больше обычного. - Ну, с Богом! – проговорил я и мы все вышли на «сцену». В зале раздались аплодисменты. Я было уже думал начинать концерт, когда к микрофону вышел рэбэ Шая, тот самый, с которым я разговаривал в синагоге, очень уважаемый мной, да и всеми эмигрантами священослужитель. Мне редко доводилось и до, и после этого времени встречать людей, более образованных, эрудированых и, по настоящему верующих в Бога, не пытающихся из религии сделать бизнес. - Два слова, – произнёс он, дав понять, что хочет сказать несколько слов перед началом концерта. Подняв руку вверх, он попросил у зала немного внимания. Наконец воцарилась тишина. Шая сакзал несколько слов обо мне и жестом пригласил директора “JOINT”, который встал и подошёл ко второму микрофону. По русски он не говорил. Оглядев зал, он начал говорить на иврите. Рэбэ Шая взял на себя роль переводчика и аккуратно переводил всё, что говорил выступающий. А выступающий говорил о том, какой я хороший и сколько сделал для всей русскоязычной эмиграции в Ладисполе и т. п. Мне было очень приятно это слушать и даже в какой-то момент я подумал, что не слишком ли я вышел какой-то такой, «выдающийся». Но в зале слышались одобрительные голоса и, как я видел, многие кивали головами, давая понять, что всё сказанное является чистой правдой. Он закончил речь под бурные авации зала. Взяв в руки микрофон, я уже думал было начинать концерт с «отказников», но вдруг решил, что ненадо с грустного. Первая песня концерта даёт настрой всей программе. Обернувшись к ребятам, я сказал: - Давай новую! И всех участников на сцену. - Ребята понимающе кивнули и зазвучало вступление. На «сцену» вышли все участники концерта и мы все на подъёме и с настроением исполнили «Прощание с Ладисполем». Да, песня удалась. И не потому, что она была так хороша, не мне об этом судить, а то, что она была понятна всем и близка. Последний припев уже с нами пел почти весь зал: «Ладисполь дорогой и опостылый Люблю тебя и мучаюсь тобой Хоть было это время мне немило Но в сердце ты останешься со мной.» Буря аплодисментов укрепила меня в этом мнении. Длились они довольно долго. Наконец, когда они стали стихать и Лиля с Мишей «Жванецким» объявили начало концерта, произошло неожиданное событие. Меня вдруг позвали к телефону. Зная, что мне сейчас нужно петь, я стрелой помчался в кабинет, к телефону, думая, что смогу быстро ответить и вернуться, пока ведущие говорят вступительную часть. Но представьте, каково было моё состояние, когда на другом конце провода, я услышал голос Жени. Холодный пот вдруг покрыл моё лицо. Я сел в кресло, стоявшее рядом со столом. Пять месяцев, прошедших после отъезда Жени и Артура, я не слышал их голоса и, практически толком ничего о них не знал. Женя, видно чувствуя моё состояние, старалась меня успокоить. - У нас всё хорошо, - твердила она – не волнуйся. Лучше скажи, как ты? Комок, подступивший к горлу, мешал говорить, а мысли сразу спутались, создав невообразимый хаос в моей голове. Я с трудом смог ей объяснить, что получил «добро» и 27-го я улетаю в Америку. Женя очень обрадовалась и сказала, что встретит меня в аэропорту. Мы о чём-то ещё говорили, что-то друг другу рассказывали, смеялись, шутили... Из забытья меня вывел голос Марины: - Тебя все ждут, – прошипела она, заглядывая в кабинет и виновато улыбаясь добавила, - Пожалуйста. Я в двух словах объяснил Жене, что у меня сейчас концерт и что меня ждут. Она всё поняла и пообещав через несколько дней встречать меня в Америке, только сказала: - Целуем, ждём, до встречи! - Целую. – ответил я и положил трубку. Медленно возвращаясь к действительности, я осознал, что идёт концерт и что меня небыло довольно долго. Интересно, как они выкрутились в этой ситуации? Я иногда просматриваю видеоплёнку этого концерта и каждый раз в этом месте сердце моё бьётся чуточку быстрей. И уже с точки зрения зрителя, я вижу что на самом деле произошло. А произошло вот что. Лиля, стоявшая впереди у микрофона, ко мне спиной и начавшая вступительное слово к концерту, не видела, что меня позвали к телефону. И закончив речь, объявила мой номер, как и было запланировано в сценарии. Обернувшись, она видит, что меня нет и петь некому. Ей тут же кто-то шепчет, что меня позвали к телефону и что нужно немного потянуть время. Она возвращается к микрофону и начинает импровизировать, рассказывая о том, какой сегодня необычный вечер и так далее в этом роде. Проговорив так минут пять и не зная, о чём говорить ещё, она обернулась к ребятам, как бы спрашивая «Ну скоро?» Видя, что Лиля находится в затруднительном положении, Миша «Жванецкий» пришёл ей на помощь. Он вышел к микрофону и без обиняков объяснил, что меня позвали к телефону, что звонят из Америки и что они должны меня простить за это. - А пока, - сказал Миша, - я прочту вам свой последний монолог. И он начал читать. Талант – это дар Божий. А Мишу Господь наградил с лихвой. Талантливо написанный монолог сразу же захватил зал, заставив забыть о только что произошедшей накладке. Я появился в зале в самом конце монолога. Миша, закончив читать и получив заслуженные аплодисменты, поклонился. Обернувшись, и увидев, что я готов к выступлению, он объявил мой номер. Дальше всё было без сбоев и накладок. Один номер сменял другой, выступающие сменяли друг друга. Все были в ударе, каждый старался показать себя с самой лучшей стороны. Наша Маринка спела так хорошо, как никогда до этого. Я даже подумал, что не зря прошли занятия. Но всех покорил Валера Ломсадзе. Он блистал, как никогда. Его голос, сильный и красивый обволакивал зрительный зал, заколдовывал людей. Таких аваций, какие он получил после выступления, я не припомню. Потом я пел с моим школьным ансамблем, с моими девочками, к которым, как только они начали петь, высыпали все дети, присутствующие в зале. Получился один большой хор, да ещё весь зал стал подпевать детям. Вот на таком подъёме мы подошли к концу концерта. В конце я, как всегда на бис спел «отказников», как всегда все плакали. И заключительным номером концерта снова была моя новая песня «Прощание с Ладисполем», припев которой пел уже весь зал, но когда объявили конец концерта (который шёл около трёх часов), весь зал встал и продолжал хлопать в течении минут десяти. Шквал аплодисментов не стихал ни на секунду, прерываемый только криками «Браво» и «Бис». Я оглянулся, жестом предлагая всем ребятам встать, так как эти аплодисменты , конечно, были и для них. С нескрываемым удовлетворением я стоял в окружении семи музыкантов и притом, первокласных музыкантов, к тому же моих друзей. Рядом стояли четыре солиста и двое ведущих. Почти все из них были профессионалами высокого класса. Но в первую очередь это были замечательные люди и преданные друзья, без помощи которых небыло бы этого успеха. Помнится, в эту минуту я вспомнил первый концерт, когда выступал только я с Саней, также прекрасным пианистом и Беней. Но нас было только трое. И вот, после четырёх месяцев успешной работы со мной на «сцене» стояли рядом четырнадцать артистов. На первом концерте я даже не мог и мечтать об этом. Аплодисменты постепенно стали стихать, но никто не расходился. Люди взяли нас в кольцо, наперебой благодаря и желая всем успеха. Потом, почти целый час я не мог уйти со «сцены». Ко мне выстроелась целая очередь людей. Каждый жал мне руку, благодарил, желал удачи. Помнится, в эту минуту я подумал, что может быть, это было самое лучшее, что я сделал в жизни. Что не просто я людям песенки пел, а смог дать что-то такое, что им было необходимо в то время. Смог помочь пережить один из трагических моментов в их жизни...и моей. Последними ко мне подошли «высокопоставленные лица». Каждый жал мне руку и что-то говорил хорошее, во всяком случае я так думал, понимая далеко не всё, из того, что они говорили. Но по тону, с которым это говорилось, по улыбкам и рукопожатиям, я чувствовал, что это какие-то тёплые, хорошие слова. Маринка, стоявшая тут же, рядом, старалась переводить мне. Но переводчик был не нужен, так как всё было ясно и так. Последним подошёл директор “JOINT”, крепко пожал мне руку, сказал несколько слов и протянул мне конверт. Маринка объяснила мне, что это рекомендательное и благодарное письмо от еврейских организаций, спонсирующих эмиграцию, которое должно помочь мне в дальнейшей жизни в Америке. Ещё раз пожав мне руку, он ушёл, а Фарид протянул мне отснятую касету и крепко меня обнял. Только один неприятный момент немного омрачил наше праздничное настроение. Наш скрипач Гена, который всего две недели работал с нами, в этот вечер получил «ОТКАЗ».

ГЛАВА 26

Постепенно зал опустел. Остались несколько друзей и наша команда. Я зашёл в репетиционную комнату и устало сел на стул. Голова гудела, руки и ноги ещё немного тряслись от напряжения последних часов. В мыслях царила путаница, как перед генеральной уборкой. Я никак не мог собрать их вместе. Как в кино перед глазами пробегали события этого года: отъезд из Киева, Чоп, Вена, Италия, предательство друзей, отказ, отъезд Жени и Артура, первый концерт, последний концерт, «Добро», неожиданный звонок Жени... - Ну, что же ты приуныл? - услышал я голос, как во сне. Тряхнув головой, как бы отгоняя назойливые мысли, я поднял голову и увидел Моню, стоявшего рядом и смотревшего на меня с отеческой любовью, хоть и был он намного млачше, меня. Этого парня я знал с первого дня, как только приехал в Италию. Это он ещё в гостиннице в Риме купил у меня первый фотоаппарат. Его самого и его троих братьев знала вся эмиграция. Их история, вернее - история эмиграции их семьи достойна отдельной книги. Вот вкратце история этой семьи и, в частности Мони, о которой я хочу сказать несколько слов. Выходцами они были из Ташкента и уехали они оттуда с отцом, матерью, мониными тремя братьями и млачшей сестрой, когда Моне было 12 лет. Приехав в Израиль, они несколько лет жили там, но так и не смогли найти себя в этой стране. В конце концов они решили уехать на Запад. Но сделать это было совсем не просто. Ну, в общем, как-то через Грецию, они добрались до Австрии, где временно поселились, подав прошение в HIAS в надежде получить разрешение въехать в Америку или Канаду. Прожив чуть меньше года в Вене, кое как перебиваясь случайными заработками, они переехали в Рим, а потом в Ладисполь, где и поселились в надежде скоро получить разрешение на выезд. Но это временное ожидание затянулось почти на девять лет. Долго описывать их одиссею. В чужой стране, без документов, без денег, без права жить в этой стране началась их жизнь там. Отец, мать и старший брат с трудом находили подработку, часто перебиваясь подачками благотворительных организаций. Моня, его два брата и сестра ходили в школу. Со временем они превратились в стопроцентных итальянцев. Итальянский язык стал их вторым родным языком. Да и страна стала практически, родной. Через некоторое время они получили вид на жительство в Италии и уже даже подумывали о том, чтобы остаться здесь навсегда. Но вконце концов, в 90-м году они, наконец, получили разрешениев на въезд в Канаду. Сейчас Моня и его брат Алик живут в Америке. В Италии Моня и его братья придумали себе бизнес. Они скупали у вновь прибывших эмигрантов всевозможные вещи, такие как: фотоаппаратура, сувениры и много другой всякой всячены, чем были набиты чемоданы прибывающих. Давая цену немного ниже, чем эти вещи стоили на «Американо», но избавляя людей от мороки возится с продажей их, не зная где, как и кому можно их продать. Моня с братьями где-то перепродавал всё это, таким образом зарабатывая себе на жизнь. Многим это было выгодно ( и мне в том числе), так как люди могли в первые дни получить какие-то деньги, чтобы продержаться до пособия, снять квартиру и т. п. Все их называли перекупщиками и охотно пользовались их услугами. Кстати, не только они занимались этим бизнесом, а и многие другие. Кто более успешно, кто менее. Как я писал выше, я тоже продал Моне фотоаппарат в первый же день моего прибытия в Италию, что помогло мне на первых парах. Забегая вперёд, скажу, что до сих пор дружу с Моней, Аликом и их семьёй и ещё ни разу не пожалел об этой дружбе. - Ну, что же ты приуныл?! – Моня стоял и хитро улыбался. – Тебе готовится сюрприз! – загадочно произнёс он. - А что, сюрпризы ещё не закончены? – устало спросил я, – Сегодня их было слишком много. Хорошо бы уже без сюрпризов. - Этот – особый, – рассмеялся Моня, – Отдохни пока здесь, а потом я тебя позову. - Хорошо, – ответил я, не совсем вникая в сказанные им слова. Да и желание побыть одному было велико после такого насыщенного событиями дня. Не помню, сколько просидел я один в пустой комнате. Ребята меня тоже не трогали, видимо, понимая моё состояние. Но вот какой-то запах, идущий неивестно откуда, вывел меня из состояния прострации. - Что это? – подумал я, с трудом отрываясь от кресла и выходя из репетиционной. Войдя в зал, я замер, заворожённый открывшимся зрелищем. То, что я увидел, я даже не мог представить себе. Зал был разделён на две части. В одну часть зала были сдвинуты все стулья. А вторая часть зала напоминала картину « Охотники на привале» или « Пикник». Вся наша команда сидела на полу, образовав круг. В кругу, возле каждого стояли разовые тарелки, стаканы, всевозможные закуски. Между ними высились бутылки с водкой и нашей дежурной «пепси-колой». А посреди круга лежал большущий лист железа, на котором пылали дрова, пламя которого лизало огромный казан, в котором урча и пузырясь, дымился настоящий узбекский плов, издавая запахи, заставляющие замирать сердце. Возле казана суетился Моня, как заправский шеф-повар, колдуя над пловом. Все с нетерпением смотрели на этот плов, исходя слюной и глазами уже начиная его есть. Я вдруг вспомнил, что с самого утра кроме пяти – шести чашек кофе и почти двух пачек сигарет ничего не имел во рту. - Ещё пятнадцать минут! – подмигнул мне Моня. – Устраивайся... Я, до сих пор ещё не понимая, что происходит, сел на пол рядом со свободной тарелкой между Беней, - моим первым барабанщиком и другом и Валерой Ломсадзе. - Ну а пока плов доходит, - произнёс Моня, наливая себе в стакан водочки и приглашая всех следовать его примеру, – давайте выпьем за нашего Наумчика. - Почему за меня? – удивился я. – Я что, именинник? Давайте за нас всех, за то, что мы сегодня вместе, за то, что мы сделали большое и хорошее дело... – я на секунду задумался – и за нашу дружбу! – закончил я. Все дружно чёкнулись и выпили. У читателя может создаться впечатление, что я какой-то алкоголик и окружающие меня люди были того же пошиба. Нет. Это не так. Правда я, ни до, ни после Италии не пил так часто. Но если мы собирались раз в неделю или две за столом, то я не вижу в этом ничего страшного. Через десять минут у меня, как и у всех в тарелке, призывно благоухая и маня, высилась горка из плова. Это был не просто плов, а, как бы сказали музыкальные, литературные или другие критики, - это был шедевр кулинарного искусства. Сразу скажу, что ещё много лет после этого дня я вспоминал тот плов. Он даже снился мне во сне. Словом, это было настоящее чудо. И не потому, что я был голоден, а просто Моня, действительно был и есть большой мастер в кулинарном деле. Сейчас он имеет свой ресторан в Филадельфии, который по праву славится своей кухней. Но вернусь к нашему пиру. Было очень весело. Звучали тосты, анекдоты, интересные рассказы. Словом, «прощальный ужин», как назвала его Лиличка, выдался на славу. Всё было в этот вечер великолепно ( а особенно плов). Случайно я подметил, что Моня пьёт один и тот же стакан, содержимое которого почти не уменьшалось. Он поднимал со всеми, чёколся, но только пригублял и ставил обратно. Меня это очень удивило, так как я знал, что Моня мог выпить и любил выпить в хорошей компании. Я незаметно подошёл к нему, обнял, поблагодарил за «Божественный» плов и спросил, почему он не пьёт. - А это следующий сюрприз, – рассмеявшись ответил он. – Сегодня ты мой. Я пожал плечами, решив про себя не удивляться сегодня больше ничему, взял свой стакан и предложил всем выпить за нашего повара, т. е. за Моню. Все с удовольствием меня поддержали. Время было заполночь, когда первые из нас стали прощаться. Разомлевший от выпитого и ещё больше от плова, который мы весь, конечно, съесть не смогли, так как казан был огромных размеров, я встал тоже, думая, что пора уходить. - Нет, ты никуда не уходишь, – прошептал у меня над ухом Моня. – Ты мне нужен, – интригующе подмигнул он. Маринка и кое кто из ребят, кто был в состоянии, уже убирали следы нашего пиршества. Через полчаса всё было убрано и чисто. Я, Моня, Беня и Фил, - ещё один наш общий товарищь, вышли на улицу. После стольких часов проведённых в помещении, я с жадностью хватал свежий воздух, наполненный дыханием Тиренского моря. Усталость и напряжение дня куда-то улетучились. Я ощущал бодрость и ( впервые за много месяцев) желание жить. Всё было, как в сказке про Золушку: неожиданное «добро», звонок Жени, отлично организованный и проведённый прощальный концерт, сказочный плов на полу, в клубе в кругу друзей. Скорая встреча с моими родными щекотало моё воображение. Чего ещё можно было желать?.. - Садись! – Моня распахнул дверцу автомобиля, запаркованного недалеко от клуба. - Ничего, - ответил я, - не нужно, мне хочется пройтись. - Садись, садись! – подхватил Беня, - едем гулять дальше. - Куда? Зачем?...попытался разобраться я в происходящем, но Фил и Беня уже осторожно усаживали меня на переднее сидение. - Едем в Рим! – провозгласил Моня. – Гулять, так гулять! Возразить было нечего. Да, сегодня был день чудес и чудеса эти видно, ещё не кончились.

ГЛАВА 27

Машина мягко скользила по шоссе, которое отсвечивало огнями редких фонарей. Рим летел нам навстречу со скоростью сто километров в час. Автомобилей на трассе было немного. Предместье Вечного города было погружено в ночной покой. Моня вёл машину уверенно. Эту дорогу он знал, как свои пять пальцев. Он знал каждый поворот, каждую ямку или выбоину на обочине, каждый знак. Тысячи раз он проделывал этот путь, иногда по нескольку раз в день. Он вообще знал Италию прекрасно, исколесив её вдоль и поперек множество раз. Многие туристы и бизнесмены, говорящие по русски, приезжающие в Италию на отдых или по бизнесу, пользовались его услугами, как переводчика и гида. Это право давало ему прекрасное знание каждого уголка страны и безукоризненный итальянский язык. Рим ослепил нас тысячами огней. Рекламные щиты мигали разноцветными лампочками, машин было не намного меньше, чем днём, маленькие кафе, ресторанчики и бары манили к себе теплом и уютом. Не очень холодная, но по-настоящему осенняя погода также навевала мысли о горячем кофе. Мы подъехали к небольшому кафе, где Моня предложил выпить по чашке кофе. Мы с удовольствием согласились и выйдя из машины, вошли в кафе и сели за столик. В кафе было немноголюдно. Тихая музыка доносилась откуда-то издалека. Официант, подошедший к нам, приветливо с нами поздоровался и похлопал Моню по плечу, как старого знакомого. Моня заказал кофе и что-то сладкое, что я ещё никогда не пробовал. - Это моё любимое кафе, – пояснил он. – Я всегда заскакиваю сюда, когда бываю в Риме. Попробуйте эти пироженые – добавил он многозначительно, когда афициант поставил перед каждым чашку с с ароматным напитком и в центре стола водрузил блюдо с пирожными. Пироженые, действительно, оказались очень вкусными и необычными. Никогда в жизни я не ел ничего подобного. И хотя плов, съеденный чуть больше часа назад, ещё не совсем давал дышать, я с удовольствием съел пару пироженых, запивая их ароматным кофе. - А теперь я покажу вам настоящий Рим, который вы ещё не видели! – сказал Моня, когда мы вышли из кафе и сели в машину. Я знал Рим неплохо, много раз побывав там и зная, почти все известные места. Но я увидел совсем другой город. Это был Рим не глазами туриста или эмигранта, побывавшего в Италии проездом. Это был город и те его места, которые были известны только коренным жителям Рима. Я с удивлением и восхищением, уже в который раз, любовался городом, который полюбил с первого взгляда. Описанию всего, что я увидел, можно посвятить целую главу или больше, но я бы не хотел утомлять читателя тем, что может быть кому-то будет скучно. Позволю себе только рассказать о том, что было для меня и, надеюсь для вас будет интересно. Проездив чуть больше часа и вволю налюбовавшись ночным городом, Моня объявил, что сейчас мы идём в кино. И, хотя никто из нас в Риме в кино не ходил, тем более ночью, мы, всё же, выразили сомнение в выборе маршрута. - Сегодня командую я! – произнёс Моня тоном, дававшим понять, что никаких возражений он не примет. – Это не просто кино а... – добавил он таинственно. Когда мы подъехали к кинотеатру, мы сразу всё поняли, о каком кино идёт речь. На огромном щите, переливаясь в свете сотен огней, была изображена красивая женщина в костюме Евы, т. е. совсем голая, призывно глядя сверху на всех прохожих, как бы приглашая зайти и окунуться в этот мир удовольствий. Моня деловито вошёл и купил билеты для всех. Видно было, что он не впервые посещает это место. Пройдя через хол, мы вошли в огромный зал с большой сценой и экраном на всю ширину стены. Несмотря на ночное время, здесь было довольно многолюдно, хотя зал был и не полон. На стенах висели картины эротического содержания, как бы подзадоривая присутствующих и обещая им впереди много приятных минут. Как ни странно, в зале были не только мужчины, но и много женщин. Почти все присутствующие громко разговаривали и смеялись. Не успели мы сесть, как свет в зале стал медленно гаснуть и началось какое-то действо. На сцену одна за другой, стали выходить женщины и мужчины в красивых костюмах, танцуя и в танце снимая эти костюмы с себя, выставляя на показ свои прелести. Это было красивое эротическое шоу, хотя и довольно откровенное. Почему я решил написать об этом? Да потому, что ( многие меня поймут) я, как и все, приехал из-за железного занависа, из страны, где ничего подобного я никогда не видел, где на всё подобное был наложен строжайший запрет. На меня и, как я думаю, на остальных моих спутников всё это произвело ошеломляющее впечатление. Я сидел, как прибитый, всё время оглядываясь на окружающих меня людей. Мне казалось, что вот-вот сейчас зайдёт милиционер и всех арестует. Но итальянцы, сидевшие вокруг меня, вели себя, как в обычном театре. Небыло ни хамских выкриков, ни чего-то такого из разряда пошлости и грязи. Шоу шло около часа, а когда закончилось и стихли аплодисменты, на экране появилась надпись о том, что фильм, который сейчас будет демонстрироваться, содержит откровенные сексуально - эротические сцены и кому это не нравится, может уйти. Должен признаться, я так и не увидел, чтобы кто-то встал и ушёл. Фильм действительно был очень откровенный и, как я уже писал, ничего подобного я в жизни ещё не видел. Я много слышал о таких фильмах, но моё воображение не могло мне нарисовать даже и десятой части того, что я увидел. Правда, сюжет его был настолько примитивными, что через минут 30-40 нам стало скучно от одних и тех же сцен, где только менялись участники. И хотя для меня это было новое ощущение, новая атмосфера и новый тип кинематографа, я осторожно предложил ребятам уйти. Как ни странно, никто не возражал. Видно всем тоже надоело это кино, где кроме откровенных сцен, небыло ничего интересного. В это время года ночи стоят длинные и хотя уже было около четырёх часов утра, над Римом стояла глубокая ночь и ничего не предвещало скорого рассвета. Мы заехали в какой-то красивый район, где никогда небыл ни я, ни кто - нибудь из моих спутников. Только Моня знал этот район и на наш вопрос о месте, куда мы приехали, он только загадачно улыбнулся и сказал, что хочет нам ещё что-то показать. Мы ехали по красивой аллее. Огромные платаны, хоть и почти полностью сбросили свою листву, всё же стояли величественно, упираясь верхушками в низко нависшее осеннее небо. Вдруг в свете фар возникла фигура девушки, стоявшей у края тротуара, прислонившись к дереву. Мы остановились метров за двадцать до неё, продолжая освещать фарами эту одинокую фигуру. Девушка была одета вызывающе красиво. Белые колготки плотно облегали красивые по форме, стройные ноги, слегка прикрытые вверху короткой кожаной юбкой телесного цвета.Туфли на высоком каблуке изящно сидели на ней удлиняя и без того длинные ноги. Короткая кожаная куртка бежевого цвета, отделанная меховым воротником, была застёгнута на одну пуговицу, открывая большое декольте, из под которого почти полностью была видна красивая белая грудь. Весь вид девушки и то, что она нисколько не стушевалась под светом фар, направленных на неё, явно зная, что её рассматривают, можно было безошибочно предположить, что она пренадлежит к представителям самой древней профессии. Моня смотрел на нас, явно наслаждаясь нашей реакцией. А мы всё смотрели на эту гетэру, не отрывая глаз, настолько была она хороша. - Хотите узнать, сколько стоит? – Поинтересовался он. - У нас столько нет, – высказал предположение Беня. – Эта, - должно быть, очень дорогая. - А мы сейчас это узнаем, – ответил Моня, еле сдерживая себя, чтобы не рассмеяться. Он медленно подъехал к этой фемине и, открыв окно, по итальянски спросил: - Quanto? – ( сколько? ). Девушка не спеша подошла к машине, осмотрела всех нас и, сладко улыбнувшись, вдруг произнесла грубым мужским голосом: - Trenta de boka, – что означало – за 30 миль ( чуть больше 20 долларов ) может предоставить оральный секс. Ничего не ответив, Моня тронулся с места, а мы сидели с отвисшими челюстями, не в силах произнести ни одного слова. Мы отъехали уже довольно далеко, когда первое оцепенение прошло. - Так это что, мужик?! – спросил я, ещё не веря в то, что увидел и услышал. - Да, переделанный, – бросил Моня. – Это место гомосексуалистов и транссексуалов, – добавил он. Покидая это место порока и греха, мы видели ещё несколько таких же красивых « девушек », томными взглядами провожающих нашу машину. - А что, и эти все тоже?... – всё ещё не веря своим глазам, спросил я. - Тоже, тоже, – ответил Моня. Проституток мне и раньше доводилось видеть. В советском Союзе их было тоже достаточно, хотя они тщательно скрывали это от посторонних глаз, точнее от милиции. Со многими я даже был знаком. Но то, что я увидел, повергло меня в шок. Я знал о гомосексуалистах, некоторых видел сам, хотя в СССР они тщательно маскировались. Это было небезопасно. Но мужчин, переделанных в женщин, да ещё таких красивых, я никогда не видел. Как разнообразна всё-таки человеческая природа, вкусы, наклонности людей, их понимание жизни, запросы. Обо всём этом думал я, глядя в окно автомобиля, уносящего нас из Рима, из Рима, который был мне знаком и оказался вдруг таким незнакомым. Было уже совсем светло, когда мы въехали на Фонтан. Ладисполь просыпался. Люди спешили на работу, открывались лавки и магазины, запах кондитерских изделий и свежего кофе доносился из только что открытых баров и кафе. Я тепло поблагодарил Моню и мы распрощались. Уже лёжа в кровати, я прокручивал в голове события последних суток, таких насыщенных событиями и впечатлениями. Вспоминая прощальный концерт, звонок Жени, этот плов на полу в клубе, поездка в Рим, Моня... Веки стали тяжёлыми, в голове всё перепуталось и тяжёлый, глубокий сон унёс меня из реальности в мир грёз и видений.

ГЛАВА 28

Горы чемоданов, смех, плачь, пожелания на будущее, прощальные поцелуи, - всем этим был наполнен Фонтан, несмотря на поздний час. И действительно, на ночь это всё никак не походило. Сотни людей заполнили старую площадь этого маленького курортного городка. Транспорт! Это слово объясняло всё. Многочисленная группа эмигрантов и среди них добрая половина отказников, покидала Италию. И хоть ночь была по осеннему холодная ( стояли последние дни ноября ) и осенний ветер пронизывал насквозь, никто не замечал этого и ничего не могло испортить радости людей уезжающих в Америку навстречу своей судьбе, своей мечте, предвкушая встречу с близкими и родными. Транспорт! Сколько раз за последние дни я слышал это слово, каждый раз приводившее меня в трепет. И вот наступил этот день, вернее эта ночь. Я стоял среди гор чемоданов, в окружении друзей. Неподалеко от меня стояла Таня с ребёнком. Моя «дочь» тихо спала в коляске, укутанная в тёплое одеяло. Её беззаботный сон возбуждал во мне какую – то тихую зависть. - Вот кому, - думал я, - абсолютно до лампочки все эти страсти, переживания, изломаные судьбы... Как хорошо переживать эмиграцию и всё сопутствующее ей в таком возрасте, не подозревая и не понимая, какие катаклизмы происходят вокруг. Всего несколько дней назад я принёс Тане последнее денежное пособие и сообщил о дне и времени нашего отъезда. И вот это время наступило. Как я писал, Таня стояла рядом, но мы с ней почти не переговаривались. Да и о чём нам было с ней говорить?... Судьба или обстоятельства, связавшие нас, приближали, наконец, скорую развязку. Оставалось долететь до Америки, где наши пути, слава Богу, должны будут разойтись. Я ещё не представлял себе в полной мере, как всё это будет происходить. Я понимал, что ещё нужно сделать последнее усилие, подать на развод, рассказать обо всём, где нужно, ещё не зная тогда где и как, сообщить, что мы чужие друг другу люди, снять с себя это отцовство, принадлежащее не мне, а другому. Забегая вперёд, скажу, что ещё много всего пришлось сделать, прежде чем мы избавились от последних уз, связывающих нас. Как сам уплатил за развод, как бегал по адвокатам, вместо того, чтобы спокойно жить, работать, строить новую жизнь и как всё это нелегко было сделать находясь первые недели в стране, в которой я не знал ещё ничего. Правда, справедливости ради, надо сказать, что препядствий в этом мои «друзья» мне больше не чинили и хотя я сам всё оплатил и набегался по адвокатам, при нашей последней встрече Таня подписала всё, что надо было, не предъявляя претензий на элементы или что нибудь ещё. Честно говоря, после всего, что случилось, я вполне мог ожидать ещё какую – то каверзу с их стороны и, если честно, был готов к этому. Но всё прошло довольно гладко, без новых приключений. И вот я стою на Фонтане среди таких же, как и я эмигрантов и жду автобус, на котором нас отвезут в аэропорт, а оттуда, через океан в страну моих грёз, дорога в которую оказалась такой длинной и трудной. Почему-то весь последний день и до тех пор, пока я не сел в самолёт, с назойливостью мухи, в голове у меня крутилась моя последняя песня про Ладисполь. Я не мог отделаться от неё, она всё время звучала где-то у меня внутри. Устав бороться, я мысленно махнул на это рукой. – Да ну её, пусть крутится!.. Но вдруг, что-то вспомнив, я попросил прощения у всех, кто меня провожал и отошёл в сторону. А вспомнил я последний куплет песни, где говорится о том, что одна маленькая деталь осталась невыполненной. Пошарив в карманах, я нашёл несколько мелких монет и, подойдя к фонтану, бросил их в воду. - Я ещё приеду сюда, обязательно приеду! Последние дни в Италии были очень насыщенными. Оказалось, что очень многое надо было успеть сделать до отъезда, уладить кое какие дела. Я несколько раз ездил в Рим, где покупал подарки своим близким. Надо было в школе попращаться с моими детьми, с которыми я несколько месяцев занимался и которых полюбил, отдавая им всё лучшее, с радостью принимая их любовь ко мне. Со многими надо было попрощаться и многие хотели попрощаться со мной. Мой музыкальный коллектив, мои друзья, которым я безмерно благодарен, с которыми прожил нелёгкие и такие счастливые в творческом плане месяцы, старались помочь во всём, понимая моё состояние. Как вы сами понимаете, в связи с этим было немало выпито, много выслушано и хорошего, и не очень, но главное, что для меня архиважно, - это то, что люди, которых я почти не знал, благодарили меня за то, что я для них сделал. Я с теплом и благодарностью всегда вспоминаю Маринку – менаджера нашего клуба за то, что поверила в меня, дала мне шанс, вернула меня к жизни, счёты с которой я чуть было не свёл. Спасибо всем тем, кто помог мне выдержать удары судьбы. Одно маленькое проишествие всё-таки немного омрачалило радость моего отъезда. Буквально за несколько дней до него, наш скрипачь Гена, примкнувший к нашему коллективу последний месяц, неожиданно получил отказ. В это время уже отказов было мало и всё большее колличество отказников получало добро и уезжало. Поэтому никто уже не сомневался в том, что все уедут и всё, в конце концов, будет хорошо. Сейчас, пользуясь случаем и, заканчивая эту повесть, мне хочется сказать всем , кто знал меня, поддерживал, отвечая на мои чувства к ним, огромное, огромное спасибо! Спасибо за ваше тепло, за сердечное отношение ко мне, за понимание, на которое я расчитывал и которое получил от вас, мои дорогие отказники и те, кто не был в отказе, но близко к сердцу принимал нашу общую беду. Дай вам Бог! Живите счастливо на этой благодатной земле! ...Подошли автобусы. Началась погрузка, прощание, слёзы, поцелуи. Поцелуи! Их было множество в эту минуту. Я не видел и не помню, кто целовал меня, что-то говорил на прощание, обнимал и благодарил. Это был какой-то угар прощания. Уже в аэропорту я очнулся и последний раз попрощавшись с несколькими друзьями, провожающими меня, погрузил чемоданы моей «семьи» на тележку ( лично у меня была только одна сумка ) и, махнув последний раз рукой на прощанье, покатил её на посадку в самолёт. Впереди была Америка и другая, новая, неизвестная мне жизнь, которая несла мне новые радости, новые огорчения, новых друзей и новых врагов.