ГЛАВА 19

Переполненный автобус вёз нас в Рим. Погода стояла жаркая, несмотря на то, что была уже вторая половина Сентября. Море было ещё очень тёплым и притягивало всех своей лазурной прохладой. Осени не чувствовалось совсем. Зато в автобусе, который вёз нас в Рим, можно было задохнуться. Людей, желающих попасть на демонстрацию было такое колличество, что мы с ребятами смогли сесть, вернее стать, только в четвёртом автобусе. Три мы пропустили – они были битком. Нельзя было даже найти место на подножке. Надо сказать, что автобус почти полностью был заполнен отказниками, ехавшими на демонстрацию у американского посольства в Риме. Я почти всех знал в лицо и меня узнавали тоже все, приветливо кивая мне, протягивая руки, выкрикивая какие-то слова. Я немного волновался. Это была первая демонстрация в моей жизни, в которой учавствовал я сам, не считая той, которую даже нельзя было назвать демонстрацией, в Киеве, после получения отказа, несколько десятков человек, также получивших отказ, собрались недалеко от здания правительства. Но не успели мы пройти и двадцати метров, как подъехало несколько миллицейских машин и без труда разогнали нас, наивных, пытающихся бороться за свои права. Опыта в демонстрациях у меня, как и у всех остальных было очень мало. В буквальном смысле, мы высыпались из автобуса на раскалённую римскую мостовую. Дорогу к американскому посольству знали все хорошо. Поэтому, той же толпой, что ехала в автобусе, мы направились по прекрасным улицам Рима к месту сбора. До американского посольства было минут 40-50 ходу. Демонстрация была назначена на 1 час дня. У меня в запасе было ещё полтора часа. Поэтому я немного отстал от всех и шёл немного сзади, рассматривая в который раз великолепную архитектуру Вечного Города. Купив себе мороженное, я шёл, наслаждаясь и мороженным, которое по вкусу до сих пор осталось для меня непревзойдённым, и портиками фасадов старинных домов, их архитектурой и величием бывшей столицы мира. На площадь перед американским посольством я пришёл вовремя. Вся площадь была запружена народом и гудела, словно улей. Я всматривался в лица, знакомые и незнакомые, пытаясь прочесть по ним настроение людей, их решимость. Что-то было в лицах отказников особенное, чего я не видел раньше, но я никак не мог понять, что именно.Я пробирался сквозь толпу поближе к воротам посольства. Что же было такое в лицах людей, спрашивал я себя, в их поведении, чего раньше я не замечал. Этот вопрос прочно засел в моей голове. Отказников было около шести тысячь человек, да ещё тысяча – полторы приехавших за компанию тех, кто ещё не получил ответа из эмиграционной службы но, учитывая сложившуюся обстановку, считающих себя потенциальными отказниками. Да ещё несколько тысячь зевак, жителей города и туристов, решивших поглазеть на это чудо. Словом, собралась внушительная толпа в тысячь десять. Что же поражало меня в этой толпе, в лицах отказников? Я не мог дать себе ответ на этот вопрос. Откуда-то появились транспоранты с призывами к справедливому решению вопроса отказников, защёлкали фотоаппараты и зажужжали кинокамеры многочисленных кинооператоров и любителей - зевак. Демонстрация началась. Люди выкрикивали лозунги, давали интервью журналистам, спорили о чём-то. Я, наконец, нашёл своих ребят, которые также что-то кричали. Прислушавшись, я понял, что люди хотят видеть представителя посольства. Но я так и не увидел никого, кто решился бы выйти из здания на улицу. Надо сказать, что за нами зорко следила полиция, хотя и не вмешивалась ни во что. Демонстрация была на редкость корректной и спокойной. Негодование и гнев в связи с отказами, их необоснованность и даже нелепость, делали лица людей твёрдыми и придавали их голосам металлический призвук. И вдруг меня осенило! Я понял, что было необычного в лицах отказников, чего я не видел раньше. Находясь всегда среди разношерстной толпы, я не видел того, что увидел здесь, сегодня. Здесь, среди многотысячной толпы отказников, окружавших меня, в их облике и лицах было нечто такое, что указывало на их схожесть. Это были лица интеллигентных людей, почти на каждом из которых стояла печать о высшем образовании. Это были врачи, инженеры, артисты, учёные, - словом, цвет эмиграции, её лучшие представители. Я ни в коем случае не хочу обидеть других людей, каждый человек – это свой маленький мир, своя вселенная, своё горе и своя радость. Я просто пытаюсь описать свои ощущения. И на мой взгляд, - это действительно была лучшая часть эмиграции, её мозги и талант. В первых рядах демонстрантов выделялись активисты движения отказников, те, кто организовал эту демонстрацию. Они держали множество транспорантов на русском и английском языках и охотно раздавали интервью многочисленным журналистам, копошившимся в первых рядах. Многие из них неплохо говорили по английски и по итальянски и щедро делились своими соображениями по поводу отказов, стоя перед кинокамерами, давая интервью. Я без труда узнал Радика, с жаром о чём-то рассказывающего двум журналистам, активно жестикулируя, стараясь перекрыть гул толпы, шумящей, как водопад. (С Радиком и Милой – его женой, мы до сих пор поддерживаем тёплые дружеские отношения отношения, живя недалеко друг от друга) Простояв под палящим солнцем часа два, люди стали расходиться. Толпа быстро редела, напоминая глыбу льда, таящую под солнечными лучами. Я тоже неспеша стал выбираться из толпы. Настроение было удручающим. Постоянные мысли о Жене и Артуре не давали мне покоя ни на минуту. Только в работе я мог отвлечся, забыть на какое-то время о том, что мучило меня днём и ночью. Я до сих пор не имел достаточно конкретных сведений о них. Только Софа меня успокаивала когда я звонил ей по коллекту и говорила, чтобы я не волновался, что у них всё впорядке. Я понимал, что она меня утешает, хотя голос её и звучал убедительно. Софа говорила, как я уже писал, что Женя сняла квартиру и даже нашла какую-то подработку, что скоро ей поставят телефон. Об этом она узнала от дальней родственницы, у которой Женя с Артуром жили какое-то время по просьбе Софы и которая помогла им во всём. – Так что, - говорила Софа – думай больше о себе. Что я мог думать о себе? К тому времени у меня было практически всё впорядке, не учитывая моральную сторону происходящего. Я имел свой угол, прекрасных соседей, любимую работу, почёт и уважение в эмигрантской среде. Материально я не нуждался, так как зарабатывал уже совсем неплохо, получая за концерты, работая в школе и охранником в клубе. Везде платили понемногу, но вместе получалась сумма, позволяющая чувствовать себя довольно комфортно. Так размышляя, я не заметил, как попал на какую-то тихую улочку. Оглядевшись, я не увидел никого из знакомых мне людей. Сориентировавшись на местности, я зашёл в маленькое кафе и, купив бутылку холодной воды, неспеша зашагал к автобусной станции, в который раз рассматривая и восхищаясь неповторимой красотой Рима. В Ладисполь я приехал под вечер. Зайдя в клуб, я не нашёл своих ребят, но зато встретил Марину, которая с гордым видом объявила мне, что я могу организовать в клубе детский ансамбль, за что мне будут тоже немного платить. Я поцеловал Марину, поблагодарил её и отправился на поиски своих ребят. Никого из них я дома не застал. Все гуляли с семьями, наслаждаясь последними тёплыми вечерами осени. Но зато дома я застал всех. Саша и Галя сидели в кухне за столом. На столе стояла выпивка, закуска, за столом царило веселье. - Знакомся, - сказал Саша, указывая на парня, сидевшего рядом с ними. – Наш новый сосед, вернее твой, так как он будет жить в твоей комнатке и, естественно, ты будешь платить ещё меньше за квартиру. - Роман, – парень с улыбкой протянул мне руку. Я крепко пожал её, назвав своё имя. – А я знаю тебя, - сказал Роман – тебя все знают. Мне показалось лицо парня знакомым, но где мы могли встречаться, я вспомнить не мог. Мы выпили за знакомство. Роман был родом из Жмеринки, где жили много моих родственников по линии отца и, как выяснелось, он дружил с моим двоюродным братом Геной. Видно там мы когда-то встречались. Мы просидели за столом до поздней ночи, рассказывая анекдоты, истории из жизни, шутили, смеялись. Уже поздно ночью, лёжа в постели, я подумал, что при теперещнем стечении обстоятельств, мог бы свободно содержать Женю и Артура здесь, в Италии. И, если мне всё же не доведётся уехать в Америку, то я смогу забрать их сюда, в Ладисполь, где я на сегодняшний день неплохо устроен, тем более, что успел полюбить Италию всем сердцем. - Надо будет поговорить с префектом полиции Ладисполя, с которым я был уже знаком, так как он пару раз бывал на моих концертах и в школе, - подумал я. С этими мыслями я крепко заснул и проспал почти до полудня, едва не опоздав на репетицию. В клубе меня ждал сюрприз. Едва я только поднялся по лестнице, как увидел Марка. Мы не виделись с ним уже какое-то время и поэтому крепко обнялись. - Знакомься. – произнёс он – Это Анна, можно просто, Эн. Она из Лондона и снимает фильм об эмигрантах из СССР, в частности, об отказниках. Эн – режисёр и работает в телекомпании. По русски она не говорит, но я всё переведу. Я с улыбкой протянул руку женщине, лет тридцати пяти, стоявшей рядом с Марком. - Наум, – представился я. По английски я не знал ни бельмеса. - Эн. – также просто сказала она, добавив что-то по английски. Она была невысокого роста, в каком-то простом платьице. Черты лица её были правильными, лицо простым. Но простушкой её назвать было нельзя. В её взгляде было нечто такое, что я назвал бы это умом, знанием жизни, пониманием. - Она рада с тобой познакомиться – перевёл Марк – и хочет поговорить с тобой. - Поговорить можно, но я не говорю и не понимаю по английски. - Это – ерунда, я переведу. – ответил Марк. Я пригласил их обоих к себе в комнату для репетиций и мы сели. Эн начала что-то говорить и говорила довольно долго. Дослушав до конца, я взглянул на Марка. Он понял мой вопрос и, улыбнувшись начал переводить. - Она хочет – начал Марк – записать твою песню про отказников здесь в клубе, после репетиции, а завтра просит тебя сняться в сквере на фонтане с гитарой в кругу отказников. Как ты смотришь на это? - Я всегда хотел стать кинозвездой! – весело ответил я. – Скажи, что я согласен. Тем более, что это тоже способ борьбы за решение нашей проблемы. Марк перевёл и Эн протянув мне руку, с улыбкой сказала по русски спасибо, что-то добавив по английски. Я взглянул на Марка и он мне пояснил, что это значит – увидимся позже. После репетиции Эн уже меня ждала с двумя мужчинами, которые облюбовали в клубе комнату для хранения разного инвентаря, приспособив её под студию. - Здесь хорошая звукоизоляция. – Пояснил Марк, стоявший тут же рядом. – Здесь и будем писать. Ты готов? Двух дублей оказалось достаточно. Я под гитару пропел два раза «отказников» и на этом запись окончилась. На следующий день в парке, на фонтане собралось много народа. Эн усадила меня в центр круга, образовонного людьми. Я взял гитару. Зажужжала камера включились прожектора и зазвучал мой голос. Эн пояснила, что я должен петь, как вчера на записи, чтобы губы совпадали с теми словами, что звучали на записи. Марк перевёл и я утвердительно кивнул головой. Я уже имел небольшой опыт в записи, так как в Киеве озвучивал два музыкальных спектакля на киностудии имени Довженко. На этот раз Эн сделала шесть дублей, но видно осталась довольна сделанным. После съёмки я, Марк и Эн пошли поужинать в кафе, куда она нас любезно пригласила. Мы провели приятный вечер, но ни я, ни Марк не дали Эн заплатить за стол. Все её настоятельные просьбы рассчитаться были нами отвергнуты и мы, как настоящие мужчины, скинулись и уплатили за себя самих и за даму. Ни я, ни Марк теперь не нуждались и могли себе это позволить. Теперь хочу забежать вперёд. Этот фильм я увидел только несколько лет назад. Его копию мне подарил мой Радик, о знакомстве с которым я упоминал выше и который тоже был отказником и активистом движения отказников и как я писал выше, мы с ним до сих пор поддерживаем дружеские отношения. Он также снялся в этом фильме. Но я хочу рассказать одну занятную историю, связанную с этим фильмом. По приезду в Америку, а приехал я в Нью Йорк, буквально через два дня мне звонят из НАЯНы (Организация, поддерживающая имигрантов в New York) и спрашивают меня, можно ли дать мой номер телефона Анне, режисёру из Лондона, которая разыскивает меня. Я, конечно, дал согласие. Так как я по английски всё ещё не говорил, Женя позвала свою подругу, которая уже жила давно в Америке и свободно говорила по английски. Когда раздался звонок, она взяла трубку. Объяснив, кто она такая, она выслушала Эн на другом конце провода и попросила ручку и бумагу. Записав что-то, она попрощалась и стала мне рассказывать. Оказалось, что Эн звонила по такому поводу. Из моей песни «Отказники» на студии сделали музыку к этому фильму, которая проходит через весь фильм в различных вариациях и за это мне положен гонорар. Эн спрашивала номер моего счёта в банке, куда можно перевести деньги, но счёта у меня ещё небыло и она оставила номер своего телефона с тем, чтобы сообщить ей номер счёта, когда я его открою и тогда она переведёт деньги на этот счёт. Сумму гонорара Нана, (так звали женину подругу), спросить забыла. Спрятав бумажку с номером телефона в джинсы, я через время забыл о ней, а через день я увидел свои джинсы постираные и, конечно, бумажка с номером телефона была постирана тоже. С тех пор, сколько я ни пытался найти Эн или эту киностудию в Лондоне, мне это не удавалось. Даже с появлением интернета, я не могу выяснить где находятся мои деньги. Единственное, что я узнал, так это то, что деньги могут много лет лежать на депазите и когда нибудь, может быть, я их смогу отыскать и получить. А вдруг я уже миллионер?! (Шутка!) Вот такая история вышла со съёмкой этого фильиа и со мной.

ГЛАВА 20

Октябрь принёс с собой долгожданную прохладу. Нельзя сказать, что надоело тепло, просто изнурительная жара действовала на меня удручающе. На пляж я уже давно не ходил, так как работал практически с утра до вечера. Только в работе и было моё спасение. И поэтому я сидел в клубе столько, сколько мог, иногда заставляя Марину ждать себя, чтоб закрыть клуб. Концерты моего коллектива пользовались всё большим успехом и я был горд этим. Мой ансамбль увеличился почти вдвое. Это была уже не маленькая групка из трёх – четырёх человек, это был уже ансамбль, состоящий из семи музыкантов и пяти солистов, да ещё и Боренька – звукорежисёр. Мы очень сдружились за то время, что работали вместе. Что ещё больше заставляло меня гордиться нашим коллективом, так это то, что недавно я взял двух прекрасных музыкантов. Один из них был саксофонист, которого мы нежно называли Тёма. Он был одним из тех музыкантов, которые способны украсить любой ансамбль. Его музыкальная фантазия и мастерство внесли в нашу работу что-то новое, прочное и приятное. Он быстро вошёл в программу и также быстро влился в наш коллектив саратников и друзей. И, наконец, в нашем коллективе появился человек, о котором можно рассказывать очень много. Он сразу стал и нашим любимцем, и любимцем публики. Это был певец, больше того, Народный артист Грузии, Валерий Ломсадзе, много лет проработавший в ансамбле Орэра с такими мастерами, как Вахтанг Кикабидзе, Нани Бригвадзе и т. д. У него был необычайно красивый голос, который сразу покорил ладиспольскую публику. Мы сразу стали друзьями. Он часто удивлялся, что обычно в таких коллективах между двумя певцами всегда что-то стоит: или ревность, или зависть, или просто недоразумение. Между нами небыло никаких проблем. Мы прекрасно уживались вместе, не мешая друг другу, а только помогая. Репертуар у нас был разный, наши интересы в этом не пересекались и в наших отношениях был полный комфорт и понимание. У меня всю жизнь была одна слабость: я очень любил и люблю до сих пор профессиональных людей в любой области, а в музыке особенно. Поэтому, к тому времени у меня уже был коллектив из настоящих профессионалов. Валера Ломсадзе внёс последний штрих в картину нашего коллектива. Я уже получал истинное наслаждение от работы. С нами играл прекрасный человек и барабанщик Марк, проработавший всю жизнь в киевском цирке, разноплановый и очень интересный музыкант, которого я знал ещё по Киеву и с которым мне доводилось немного работать вместе раньше. Его жена, Лиля, вела программу концерта, разбавляя его остроумными репризами и монологами. У нас был даже свой Жванецкий, которого тоже звали Миша, умный и талантливый человек, который писал изумительные юмористические рассказы о жизни эмигрантов, которые не раз заставляли публику смеяться до коликов в животе. О каждом из ребят, работавших со мной в то время, можно написать отдельную книгу, но это будет уже другой рассказ. А пока мы играли вместе, получая удовольствие друг от друга и доставляя удовольствие тем, кто приходил на наши концерты. Мне было приятно осознавать, что я помог этим людям в такое нелёгкое время, скрасив их жизнь в этой тяжёлой эмиграции любимым делом, а те крохи, что мы получали за концерты, были для нас огромным подспорьем. Я даже не побоюсь сказать, что некоторым это помогло выжить в той нелёгкой ситуации. И в первую очередь, мне. Я по сей день благодарен вам, ребята за то, что вы были со мной в то время рядом. Словом, жизнь шла своим чередом. Работа в клубе, концерты, школа, детский ансамбль, который уже через две недели заиграл и запел. Мучало теперь только одно – неизвестность. Я до сих пор не имел конкретной информации о моих. Те сведения, которые я получал от Софы, которой я звонил каждую неделю, не вселяли в меня оптимизма, так как были очень приблизительными, без подробностей. Как-то, придя в клуб на репетицию, я увидел Марину в необычном состоянии. Она всё говорила загадками, подмигивала, словом, вела себя странно. Когда я уже начал волноваться за её самочувствие, она подошла ко мне, лукаво улыбаясь и протянула конверт, на котором я без труда узнал почерк Жени. Сердце в груди забилось так часто, словно хотело выскочить наружу и увидеть это письмо. Выхватив его из рук Марины, я стрелой проскочил в комнату, закрыл её изнутри и, буквально разорвав конверт, с жадностью впился глазами в небольшой листок, исписанный мелким почерком. Письмо было, как я и предполагал, небольшое Женя писала, что не хочет подробно обо всём рассказывать, так как не уверена, что оно дойдёт до меня. Я взглянул на адрес и тоже удивился тому, что письмо дошло. Письмо было написано на адрес клуба. В адресе был указан город (Ладисполь) и клуб Шалом. Ни улицы, ни номера дома небыло. Это было своего рода тоже чудо, что письмо меня нашло. Я понял, почему оно было таким коротким. Женя писала, что у них всё впорядке, что она получает пособие и имеет ещё небольшую подработку. Артур ходит в школу. Она также рассказывала, как прилетев в Америку, Володя чуть не бросил её в аэропорту одну с ребёнком. И только благодаря его другу, который встречал его и который не позволил ему сделать эту гнгусность, она избежала участи быть брошенной в аэропорту города, где у неё никого небыло, где она никому не могла бы позвонить, чтобы её забрали с ребёнком и грудой чемоданов из аэропорта. По английски она не знала ни слова и ничего спросить ни у кого не могла. Словом, он не дал свершиться той подлости, которую намеревался сделать Володя. Яша, так звали его друга, настоял на том, чтобы Женю с Артуром увезли к нему домой. Он привёз их к себе, устроил на пару дней, а сам, с Володей уехал куда-то к их общим друзьям отмечать приезд Володи в Америку. Женя сумела позвонить Софе в Бостон, а Софа в свою очередь связалась с Нью Йорком, попросила друзей и они приехали и забрали Женю с Артуром к себе. Я по сей день благодарен и Яше, и тем людям, которые смогли приютить моих близких в первые дни, низкий вам поклон. Перечитав письмо ещё два раза, я сложил его и сунул в карман. Мне хотелось перечитать его ещё, прежде, чем писать ответ, обдумать всё, как следует, но не здесь, а дома, в тишине. В этот день я не мог дождаться конца работы. Когда же наступил этот час, я наспех попрощался со всеми и побежал домой. Ребята меня не останавливали, понимая моё волнение. Прибежав домой и зайдя в свою комнатку, я тихо заперся и ещё раз, неспеша, перечитал измятый листок, исписанный мелким почерком. Женя также писала, что ей помогли снять неплохую квартиру и на днях ей должны поставить телефон. Она постарается сообщить как-то его номер. Писала, что Софа с её мужем Юрой, приезжали к ней, помогли чем могли, поддержали в трудную минуту. Написала, что по приезду в Америку, она сообщила в организацию, которая принимает эмигрантов, что Володя ей не муж, а скорее заклятый враг и что она с ребёнком хочет от него отделиться. Ей пошли навстречу и сейчас она уже получала пособие отдельно от Володи, не пересекасаясь с ним никаким образом. Писала, что в Америке говорят о скором конце этого абсурда с отказниками, что скоро всех выпустят, надо ещё немного потерпеть. - Да, еслиб только знать наверняка, что это скоро закончится, пускай даже не скоро, пусть даже через год, хотя каждый день, прожитый тогда, стоил целой недели, принося с собой переживания, душевные муки и горечь. Можно было бы ждать, но это, если быть уверенным, что рано или поздно, мы попадём в Америку и увидим своих близких. Во мне, да и в душах тысячь других отказников, этой уверенности небыло. Наоборот, всё больше и больше семей поворачивали на Израиль, устав ждать, устав жить в этом «райском аду». Писать ответ я закончил поздно ночью. На всякий случай, я указал номер телефона клуба, чтобы Женя, при первой возможности, могла позвонить. В своём письме я подробно описал свои успехи, опустив рассказ о своих скитаниях и мытарствах. - Расскажу, когда приеду, - думал я, - сейчас не стоит огорчать Женю и давать ей лишний повод волноваться. Уже лёжа в постели, я снова перечитал письмо и с мыслями о нём, уснул. Рано утром я уже был на почте и отправил ответ Жене. Настроение было гораздо лучше, чем накануне. Я уже хотя бы знал, что у моих всё впорядке, да и Женя писала, что скоро решится вопрос отказников, что вселило в меня какую-то надежду. - Нет дыма без огня, – думал я. – Раз так говорят, значит, действительно этот вопрос обсуждантся и должен решиться. Силой нас в Израиль не отправят и в Союз вернуть тоже не имеют права. Мы в свободной стране. Но и в Италии нас не могут оставить. Значит, в самом деле появилась надежда на благополучный исход этого дела. Эти мысли подняли мне настроение, вселили надежду, придали силы. - Всё в этом мире рано или поздно кончается. Наступит день и закончится моя Одиссея. Дай Бог, чтобы побыстрее. Я уже в мыслях представлял это. Проигрывал в мыслях каждую деталь. Представлял, как приеду в Америку, увижу Женю, Артура, начну новую жизнь полноценного человека в стране, о которой мечтал, в обществе, которого боялся, так как не знал его, но к которому влекло, как влечёт молодого моряка к неизведанным морям. Но реальность старалась отобрать эту надежду. Всё также продолжалась волна отказов, всё больше и больше становилась армия отказников.

ГЛАВА 21

К концу месяца значительно похолодало. Всё чаще стучал дощ по крышам, листва на деревьях пожелтела и осенний ветер срывая её с деревьев , гнал куда-то в свою неведамую страну. Ночи становились всё длинее, оставляя людей со своими невесёлыми мыслями наедине. Ночь была самым тяжёлым временем. Если днём можно было как-то отвлечься от грустных мыслей, найти себе занятие или пообщаться с кем нибудь, то ночью я подолгу не мог уснуть, думая об одном и том же, перебирая в памяти события прошедших месяцев, задавая себе один и тот-же вопрос – ПОЧЕМУ? Этот вопрос не давал мне покоя. Я задавал его себе, вспоминая поведение Володи. Я также задавал его себе, вспоминая интервью в американском посольстве, и вызов в ХИАС, где я получил отказ и, конечно, как любой другой человек в моей ситуации, я спрашивал себя, почему именно со мной это должно было случится. Тысячи людей уехало за эти годы и никогда ничего подобного небыло. Стоило уехать мне, как начались отказы. Что это, судьба такая, невезение? Я не находил ответа. Ночи отбирали у меня силы. Я подолгу не мог уснуть, ворочаясь в кровати, выкуривая пачку сигарет за ночь. Умом я понимал, что я не один в таком положении, что таких, как я, тысячи уже, что рано, или поздно, этот нарыв должен лопнуть, да и слухи стали всё настойчивей появляться, что в Италии нас держать не будут, так как в 90м году в Италии должен состояться чемпионат Европы по футболу и Италию закрывают для беженцев. И, действительно, с каждым днём всё меньше и меньше людей прибывало в Ладисполь. Если раньше я видел на Фонтане с каждого автобуса сходило 3-4 семьи вновь прибывших, то к концу Октября редко приезжала 1-2 семьи, а то и совсем никого. - Нет дыма без огня, - думал я. – Если есть слухи, то что-то должно скоро произойти. Да и Софа меня успокаивала, говоря, что скоро всё окончится. Скорей бы! Марина сразу завела меня к себе в кабинет, как только я явился в клуб. До репетиции было ещё довольно долго, но я не мог быть один, я должен был что-то делать, чтоб не думать обо всём этом. - В Субботу на коцерте будет вся верхушка JOINTa и городские власти Ладисполя, – начала Марина. – Кроме того, будут снимать концерт две телекомпании: одна из ФРГ и другая из Англии. Я знаю, - продолжала она – что наши концерты итак проходят на ура, но на этот раз нужно выложиться по полной программе. - Будет сделано! – ответил я, изобразив на лице нечто наподобии улыбки. – Не подведём. До репетиции ещё было время и я сел за фортепиано, что-то наигрывая, при этом думая о чём-то своём. Вдруг я поймал себя на том, что получается что-то, вроде песни. Правда, песни немного грустной, под стать моему настроению, но выходила песня и песня неплохая. Я быстро взял нотную бумагу и набросал мелодию и аккомпанемент. – Нужно будет немного доработать и написать текст, – подумал я. - но это потом, дома, в тишине. Мысленно я уже назвал эту песню «Осень». Не знаю почему, но я всегда остро чувствовал смену времён года. Чувствовал не визуально, а как-то душой, настроением, внутренним каким-то чувством. Сейчас меня переполняла настоящая осенняя грусть и я снова подумал о Жене и Артуре. Как они там, что они делают, как живут без меня? - Тебя спрашивают! – услышал я за спиной голос Марины. Не спеша я встал и вышел в зал. В зале меня ожидала интересная женщина лет 28 – 30. - Здравствуйте, - сказала она – меня зовут Оля. - Здравствуйте, – ответил я – чем могу? Оля немного смутилась. - Понимаете, мы с вами не знакомы. – продолжала она – Но я с первого вашего концерта, ваша, так сказать, почитательница. Я не пропустила не один ваш концерт и помню, практически, весь ваш репертуар напамять. - Большое спасибо, - ответил я – но чем могу помочь вам? - У меня к вам огромная просьба, – продолжала Оля. – У меня сегодня день рождения и у нас соберуться друзья. Это весёлая компания, все киевляне и некоторые помнят вас ещё по Киеву. Мне было бы очень приятно, если бы вы пришли вечером к нам. Я приглашаю вас и добавлю, что это был бы самый дорогой для меня подарок. Оля говорила немного сбивчиво, волнуясь, но в общем, держала себя свободно и с простотой, свойственной женщине её достоинств. Её красивые, серо-зелёные глаза смотрели на меня с интересом и, в допустимом смысле, немного с вызовом. Видно, она хорошо знала силу этого взгляда, взгляда от которого очень тяжело оторваться и в бездне которого также очень легко утонуть. Её изящную, хрупкую фигуру обтягивал лёгкий свитер цвета весеннего неба, прикрывая почти полностью её шею и плечи, но подчёркивая небольшую, но красивую грудь. Две стройные ножки были открыты довольно высоко, но никто не смог бы сказать, что юбка слишком коротка. Всё, что было одето на ней, было подобрано со вкусом и, в то же время с простотой и изяществом. Я немного смутился. Мне было довольно приятно и лестно, что такая красивая женщина пришла ко мне и просит о встрече, пусть даже совсем безобидной. - Вот мой адрес. Это здесь недалеко, – она протянула мне листок с адресом. – Я буду очень вас ждать. – сказала она и, повернувшись пошла прочь, ещё раз одарив меня на прощанье своей чарующей улыбкой. Я вдруг вспомнил один из моих любимых фильмов «Бриллиантовая рука», где Семён Семёныча красивая контрабандистка приглашала к себе в гостинницу, заманивая в ловушку. Я улыбнулся в душе этой мысли. Репетировали мы целый день с совсем небольшим перерывом. Ребята пошли пообедать, а я сбегал в школу и отменил урок с моими «птичками», которых я по их просьбе взял с собой на репитицию в клуб. Честно говоря, я совсем забыл о приглашении, полученном накануне. Уже вечером, после репетиции, попрощавшись со всеми и направляясь домой, я случайно всунул руку в карман и, вдруг нащупал бумажку. Вытащив её из кармана и прочтя адрес, я вспомнил об Оле и её просьбе. - Как можно, - думал, – прийти в незнакомый дом, к незнакомым людям, в совсем незнакомую компанию?.. Мне было немного не по себе. Но вспомнив згляд Оли, её голос и просьбу прийти, я подумал, что ничего страшного не будет, если я на часик загляну, тем более, что соберуться киевляне и, так сказать, мои почитатели. Да и не последнюю роль сыграло то, что я весь день ничего не ел и при мысли о хорошо накрытом столе, я почувствовал обильное слюновыделение. Усмехнувшись, я назвал себя бульдогом, вспомнив, как у многих собак, а я был их большим любителем, при виде еды, текут слюни и даже надуваются пузыри. Будь, что будет! – сказал я сам себе и зашагал в сторону дома, указанного в адресе. Оля сама открыла мне дверь и, как бы мой приход был сам по себе чем-то естественным, просто, с улыбкой пригласила войти. Войдя в комнату, я увидел изящно накрытый стол, в центре которого красовалась запотевшая бутылка смирновки и бутылка шампанского. Многочисленные закуски, со вкусом разложенные по тарелкам, громоздились вокруг выше названных бутылок, издавая такие запахи, что у меня на какое-то время даже закружилась голова. Стол был накрыт белоснежной скатертью, на которой и блюда, и приборы сверкали, как на солнце, указывая на радивость и чистоплотность заботливой хозяйки. На диване сидели две женщины, приблизительно такого же возраста, как и Оля, одетые не празднично, но довольно прилично и со вкусом. - Мои подруги, - представила Оля. - Это Мила, - указала она на жгучую брюнетку с такими же чёрными, как уголь, глазами, которые, казалось, смотрели на меня с изумлением и любопытством. Её пухлые губки оттенял едва заметный пушок над верхней губой. Формы её были достаточно пышными, но я бы не сказал, что она была толстушкой, скорее просто женщина в теле, что абсолютно её не портило. – А это Саша. – Оля протянула руку в направлении небольшой, худенькой женщины. Её густые каштановые волосы, как бы водопадом спадали с небольшой, изящной головки на худенькие плечи. Взгляд её красивых, светло-карих глаз был каким-то рассеянным и всё время куда-то ускользал, ни на минуту не останавливаясь на чём-нибудь одном. Она улыбнулась мне обворожительной улыбкой и лицо её покрылось едва заметным румянцем. Я стал оглядываться вокруг, пытаясь отыскать глазами ещё кого - нибудь из гостей, но взглянув на стол, где стояло только четыре прибора, я понял, что больше никого не будет. Оля, видимо поняв моё замешательство, со вздохом сказала: - К сожалению, больше никого не будет, – она попыталась изобразить на своём личике огорчение. – У всех какие-то проблемы. Но мы и так не будем скучать, правда же? – и она посмотрела на меня таким взглядом, от которого я почувствовал лёгкий холодок между лопатками. – А сейчас все к столу. – И она, взяв меня за руку, решительно повела к столу и усадила на стул рядом с собой. Саша и Мила сели напротив нас. Я, как единственный мужчина за столом, открыл шампанское и налил женщинам. Себе я налил в рюмку смирновку, так-как чувствовал, что мне надо что-то покрепче, для храбрости. Будучи к тому времени уже довольно длительное время без Жени, без какого нибудь женского общества, я очутился вдруг в обществе трёх красавиц и чувствовал, что мне нужно чем-то себя поддержать. Подняв тост за именинницу, я со всеми чокнулся и мигом осушил рюмку. Приятное тепло разлилось по всему телу. Оля подкладывала мне в тарелку разные вкусности. Я ел с удовольствием, так как всё было, действительно вкусно, да и многочасовой пост давал себя знать. Через несколько минут, в течении которых я ничего не видел, кроме еды, Оля снова налила мне в рюмку водку и подняла тост за меня. - За украшение нашей жестокой имиграции! – провозгласила она, – За человека, без которого жизнь здесь была бы подобна ссылке. За тебя! – проникновенно сказала она, глядя прямо мне в глаза, без всяких условностей, переходя на «ты». Мы снова выпили и тут я почувствовал, что, наконец, меня начинает покидать скованность. Нервы мои, до сих пор натянутые, как струна, расслабляются, голод отступил и нежная истома, как весеннее половодье, разлилась по всему телу. После непродолжительной паузы, я снова наполнил бокалы женщинам, не забыв и себя. - За прекрасных дам! – поднял я тост. Разговор оживился. Женщины задавали мне вопросы, я отвечал на них, рассказывал анекдоты, которых всегда знал целую пропасть, шутил, женщины смеялись. Словом, всё было по доброму, замечательно. Откуда-то появилась гитара и я пел дамам песни, иногда прерывая свой импровизированный концерт, очередным тостом. Я совсем сомлел от выпитого и съеденного. Мне было хорошо. Какое-то приятное чувство переполняло меня. - Давайте потанцуем! – вдруг предложила Оля. И, взяв меня за руку, подвела к Миле. Зазвучала приятная музыка и мы с Милой танцевали медленный танец. После этого Оля подвела меня к Саше и мы с Сашей также закружились в танце. Когда музыка затихла, Оля попросила перерыв и провозгласила тост за скорейшее окончание эмиграции и отъезд из Италии, такой прекрасной и такой постылой. Все три женщины тоже были в отказе, но подробно расспрашивать каждую из них, я не решился. - Можно теперь и мне пригласить вас на танец? – театрально, как бы играя, спросила Оля. – Теперь моя очередь, – добавила она немного смущаясь, но, глядя прямо мне в глаза. От этого взгляда у меня пробежал лёгкий холодок по телу.. Взяв мою руку в свою и прижимаясь ко мне всем телом, она застыла. Музыка была где-то очень далеко, отдоляясь всё дальше от музыки тел, монолитно слившихся в одно целое. Её молодое, упругое тело, казалось, обжигало меня, впиваясь в кожу тысячами иголочек. От волнения мне стало тяжело дышать. Я чувствовал её дыхание на своём лице, наши тела, казались чем-то единым. Я чувствовал тепло её тела через лёгкую блузку, пахнувшую весенними цветами и ощущал еле заметную дрожь, пронизывающую её с головы до пят. Сам я был в каком-то необъяснимом экстазе. Куда-то ушло всё: и горечь отказов, и все переживания, и боль. Было только это тело, пахнущее не то ромашкой, не то архидэей, манящее, зовущее, отвергающее всё, кроме своей власти надо мной. Время перестало существовать для нас. Ничего не замечая вокруг, мы расстворились в нём. Больше ничего не существовало в мире, кроме нас. Сколько мы были в этом состоянии, я не помню. Мы что-то пробормотали неврозумительное даже тогда, когда Саша и Мила тихонько оделись и, пожелав нам спокойной ночи, ушли, не тревожа нас церемонными прощаниями, понимая, очевидно наше состояние. Потом мы долго сидели на диване, рассказывая друг другу о себе. Оля рассказала, как семь месяцев назад, получив отказ, её муж уехал в Рим добиваться личного приёма у консула. Его небыло четыре дня. А потом её вызвали в ХИАС и сказали, что её мужа нашли на улице в Риме, с ножевой раной. В больнице он скончался и она должна поехать в Рим, опознать тело и похоронить мужа. Ей дали деньги на похороны, которых оказалось не достаточно, но у них были кое какие сбережения и она сумела кое как похоронить его на одном из римских кладбищь. Спасибо, помогли друзья. Детей у них небыло. Они думали завести их по прибытию в Америку. Я также рассказал ей свою историю, всю, без прикрас. Оля плакала, слушая мой рассказ. Потом мы ещё пили: за упокой её мужа, за меня, за неё, за что-то ещё. После этого она повела меня в соседнюю комнату, достала из шкафа альбом с фотографиями и мы, сев на кровать начали рассматривать его. Но это был самообман. Мы продолжали находиться в том же состоянии, что и до этого и, сидя на кровати, склонившись над альбомом, мы всё равно ничего не видели. Сердце моё билось так сильно, что, какзалось, стук его был слышен на улице. Я не помню, как всё произошло, но почему-то альбом вдруг оказался на полу, а наши губы слились в каком-то первобытном, полузверином поцелуе. Я чувствовал, что мы оба уже не владеем собой, как вдруг в моём сознании, как бы наяву, появилось лицо Жени, с укором смотрящее на меня. Эффект был подобен тому, как будто на меня вылили ведро ледяной воды. Я вдруг с ясностью осознал реальность происходящего. Даже хмель улетучился куда-то. Я быстро вскочил, тряхнул головой, как бы сбрасывая с себя это наваждение, быстро прошёл в комнату, где был накрыт стол с остатками нашей пирушки и налил себе большой стакан воды. Выпив его залпом, я начал приходить в себя. - Как я мог? – спрашивал я сам себя, - Что это со мной? В том положении, в котором я сейчас, это же просто глупость, предательство, подлость. Я подбирал эпитеты и ругательства по отношению к себе, всё во мне кипело. Читатель может подумать, что я всегда был такой праведник. Кто-то, я уверен, скажет- дурак. Абсолютно нет. Я никогда небыл человеком, таких сильных моральных принципов, как это может показаться и никогда раньше не упустил бы, конечно такую возможность, чего греха таить, но в том положении, в каком я был тогда, в том душевном состоянии мне ничего подобного за всё время ни разу даже в голову не пришло и это при том, что я, выражаясь очень скромно, повидал немало на своём веку. Те, кто меня знает хорошо, вряд ли поверят во всё это, но тем не менее, - это факт. Оля не выходила из спальни. То ли ей тоже было стыдно, то ли злилась на меня, не знаю.Я набросил куртку и, не прощаясь, вышел из дома. Прохладный ветер и моросящий дождик совсем вернули меня в реальную жизнь и я, подставляя лицо ветру и дождю, совсем не прячась от них быстро зашагал домой.

ГЛАВА 22

Зал взорвался оглушительными аплодисментами, как только я спел первую строчку «отказников», с которой я и решил начать концерт. Вспышки фотоаппаратов и жужжание кинокамер, расположенных слева и справа от сцены ( позвольте я буду так называть то место, где мы выступали ), слепили, не давали сосредоточиться. Но я мужественно допел до конца, получив свою долю аваций и даже успел разглядеть зал. В первом ряду сидела верхушка местного JOINTa. Рядом с ними Лориса из Сохнута, кто-то из городских властей Ладисполя. Второй ряд занимали израильтяне и американцы, - молодые ребята, волонтёры, приехавшие из Израиля и Америки для работы с эмигрантами в школе, в клубе и в быту. Далее всё было, как обычно, большинство отказников, в основном знакомые лица и какая-то часть незнакомых, видимо приехавших недавно, с интересом рассматривающих и меня, и людей вокруг. Как всегда, люди сидели в проходах, на окнах, в пролёте лестницы. Словом всё было, как обычно. Только две кинокамеры и рядом с ними операторы в наушниках, нарушали обычную картину концерта. На этот концерт я подключил все лучшие силы, лучшие номера из того, что было сделано к тому времени. Я выдал на гора все свои песни: как я уже писал выше, «отказников», те две злые песенки, которые я уже однажды исполнял, а также свою новую песню «Осень», которую к тому времени уже закончил, написав и текст. Её я тоже вынес на суд публики. Как всегда Марина спела все свои две песни и дуэт с Рикки.. Как всегда блистал Валера Ломсадзе, сыпал остротами наш домашний Жванецкий – Миша. Итальянцы, израильтяне, американцы, ничего не понимающие по русски, при каждом взрыве смеха в зале, тоже покатывались от хохота, хотя ни бельмеса не понимали, о чём идёт речь. Выступал мой детский ансамбль. Лиля блестяще вела концерт, рассказав также два смешных монолога, исполненных ею с большим мастерством. Ребята – музыканты играли слажено и на подъёме. Словом, концерт действительно получился каким-то очень ярким, не похожим на все предыдущие. В конце концерта, когда я исполнял «Хава нагилу», все - израильтяне, американцы и даже итальянцы, встали и, взявшись за руки, образовали круг, оставив меня в центре этого круга.Они танцевали «Хаву» с таким задором, что если бы не теснота в зале, то вскочили бы танцевать все присутствующие. Затем, когда Лиля объявила конец концерта и зал закончил стоя аплодировать, ко мне поочереди подошли все «высокие» гости. Кто жал руку, кто даже целовал. Говорили на иврите, по английски, по итальянски, но всё было понятно без переводчика. Я понял, что им всё очень понравилось. - Всё это хорошо, - думал я, - но если бы всё это помогло бы нам, отказникам, в нашей проблеме и ускорило, хоть как-то, наш отъезд и встречу с близкими, я бы мог считать, что не зря делал своё дело, хотя многие и говорили, что благодаря нашим концертам, смогли пережить это тяжёлое время. Придя домой, я сразу разделся и лёг в постель. Меня всего колотило. Нервы мои были настолько истощены, что я чувствовал, что могу не выдержать, сойти с ума или, что ещё хуже... - Нет, нельзя так расслабляться! Господи, дай мне силы! Помоги! И, как бы в ответ на мою мольбу, на меня вдруг нахлынуло непонятное чувство. Нервы мои, до зтой минуты натянутыее, как тетива, вдруг расслабелись, обмякли... Но это было не безразличие, не покорность судьбе, а как бы открылся какой-то шлюз, который выпустил всю воду накопившуюся в нём и, вот-вот готовую перелиться через край. Я плакал. Мне не стылно признаться в этом. Умный читатель меня поймёт, а другие... не важно. Если они не поймут этого, то они вовсе не поняли о чём я хотел рассказать в этой книге. Правда, может быть я плохой рассказчик, но об этом судить не мне, а вам, мои читатели. И так, я плакал. Но слёзы эти были уже не слёзы обиды и отчаяния. Это были слёзы, обновления, очищения от скверны, это были благодатные слёзы. Я просто плакал. Слезаы мои выливались из глаз, как будто чистый родник вдруг ударил где-то внутри меня и, казалось не будет конца этим слезам. Не помню как и когда я уснул, но проснулся я довольно поздно, проспав не менее десяти часов. На подушке ещё были видны следы не высохших слёз ( видно я плакал и во сне ), но на душе, впервые за долгое время, было легче, спокойнее. Я ощущал, что прошедшая ночь очистила меня, добавила мне сил и по новому вселило в меня надежду. Я чувствовал, что полон сил и готов выдержать ещё много испытаний. А главное, что я почувствовал перемену не только в себе, но в окружающем меня мире. Я иначе смотрел на всё, как бы зная наверняка, что всё плохое уже позади и что вот теперь всё будет по другому, иначе. Как иначе, я ещё не знал, но, почему-то появилась уверенность в будушем, появилась вера в то,что очень скоро всё должно закончиться. И, как бы в подтверждение моих чувств, в этот вечер, на перекличке, куда я, как и все отказники, ходил по инерции, как бы для очистки совести, произошло чудо. Семей двадцать отказников, бывших в отказе долгие месяцы, получили «добро» и «транспорт». Это вызвало целую бурю в среде отказников, наполнило всех належдой и, даже несколько «отказов», которые также пришли в зтот вечер, не смогли омрачить настроение всей массы отказников, которые в этот вечер как-то ободрились, воспряли духом. Они загадачно улыбались, собираясь кучками о чём-то шепчась, многозначительно подмигивая друг другу. - Я же говорил! – слышалось то тут, то там. – А мне сказали!... – говорили другие. Но что-то новое было в голосах людей. В них чувствовалась надежда, которая теперь витала в воздухе, наполняя собой души людей, потерявших её, казалось, навсегда. И действительно, произошла перемена. И хотя отказы продолжались, но их становилось всё меньше. Всё больше отказников, потерявших всякую надежду на положительный исход, проведщих многие месяцы, а кто и годы в отказе, стали получать «добро». Чувствовалось, что начался отсчёт времени уже в обратную сторону. Много ходило слухов. Одни говорили, что в следующем году в Италии состоится чемпионат Европы по футболу и Италию должны очистить от эмигрантов, что было, несомненно, правдой, но не только это было причиной. Чувствовалось, что сломался какой-то механизм отказов, стёрлась какая-то шестерёнка и стала проскакивать. Слишком много стали говорить о нас в средствах массовой информации. Конечно сыграло свою роль и активное движение отказников: - это и голодовки, и демонстрации, и письма общественным деятелям, и, может быть в этом была и моя частичка. Я тоже боролся с отказами со сцены, ходил на демонстрации, давал интервью журналистам. Теперь в голове у меня вертелась одна и таже фраза: - Грядут перемены! - Грядут перемены! – Подсказывало что-то внутри. - Грядут перемены! – Кричал внутренний голос. - Грядут перемены! – Чирикали воробьи на крышах домов. И даже шум дождя напоминал монотонный голос, шепчущий мне: - Грядут перемены! Грядут перемены! И перемены чувствовались во всём: в лицах людей, в их настроении, в их, наполненых надеждой глазах на перекличках. Солнце, которое всё реже показывалось из-за тучь, казалось стало теплее и ярче. И даже итальянцы, смотревшие на нас всегда с какой-то не то неприязнью, не то с сожалением, теперь как-то смотрели иначе, с пониманием. На следующий день, возвращаясь из школы, где я провёл очередное занятие с девочками и которые, как всегда, провожали меня до дома, я услышал слова, которые поразили меня и взволновали до глубины души. Одна из девочек ( имя её я уже не помню ), вдруг взяла меня за руку и, посмотрев на меня грустными глазами, в которых стояли слёзы, произнесла срывающимся от волнения голосом: - А мы получили «добро» и, наверное, скоро уедем. - Глупенькая, радоваться надо – воскликнул я, - это же здорово! - А я не хочу расставаться с вами, не хочу! – сказала она с грустью, прижавшись к моей руке мокрой от внезапных слёз щёчкой. На вид ей было лет одиннадцать – двенадцать. Она подняла на меня свои чёрные глазёнки, из которых ручьём катились слёзы: - Мы едем в Чикаго, - сказала она – но я вас всё равно найду, всё равно и, буду вашей женой! Я остановился, как вкопаный. Для меня это было не редкостью и мне не раз доводилось слышать признание в любви от своих учениц, многие из которых были и постарше. Я всегда мог найти правильные слова, утешить, объяснить, перевести разговор на другую тему. Но перед этим ребёнком я стоял и не находил слов от необъятной какой-то нежности, в её взгляде, силы и уверенности в её голосе, от неподдельного детского горя, звучавшего в её голосе. Девочки, шедшие с нами, тихонько захихикали, но смех их тут же смолк. Она резко к ним повернулась и взглянула на них таким взглядом, что даже мне стало не по себе. - Всё равно! Всё равно! – упрямо повторила она и, как-то внезапно сникла. Её плечики опустились, она только тесней прижалась к моей руке и мы пошли дальше. Она была похожа на маленькую старушку, немного сгорбленную и несчастную. Я тоже не мог вымолвить ни слова, так как в горле у меня стоял комок. Мне редко доводилось видеть такое неподдельное детское горе, сквозившее в каждом движении этого ребёнка. - Неужели, - думал я, – за эти два – три месяца, я смог внушить ей такую привязанность, силу которой я только что ощутил. Что такого сделал я для этих детей, кроме того, что разучивал с ними песни, брал их на свои концерты, словом, проводил с ними какую - то часть своей жизни? А, может быть, как раз этого и не хватало этой девочке. Может быть она была обделена именно этим. Может быть в семье у неё не хватало именно тепла, хорошего отношения, ласки. Может быть именно это она и нашла здесь, со мной и не хотела потерять это вновь. До самого дома мы больше не проронили ни слова. Только когда мы уже прощались, она с силой сжала мою руку, которую не выпускала до конца пути своей ручёнкой и ещё раз посмотрела на меня тем взглядом, который я помню до сих пор. ГЛАВА 23 Осень уже чувствовалась во всём. Ноябрь принёс с собой холод и сырость. Листья на деревьях совсем пожелтели. Ветер срывал их и стаями носил по тротуарам и мостовым, ещё недавно такого зелёного и красивого курортного городка, погружая его улицы в неуютное провинциальное уныние. На улицах становилось всё пустынней и угрюмей. Итальянцы, видимо привыкшие к таким резким переменам, сидели в барах, пили ароматный кофе и играли в карты. Наши тоже всё реже показывались на улицах, разве только днём и в хорошую погоду. По вечерам они обычно сидели по домам, уставясь в телевизор, работающий с горем пополам и, пытаясь уловить какие-то знакомые итальянские слова. Только по выходным было оживление. Всё также утром по Субботам и Воскресеньям армия торговцев своим нехитрым скарбом, наводнившим Италию уже до предела, с сушками наперевес и с огромными сумками, штурмом брала электртичку на Рим. Но центром, как всегда был клуб. Здесь в любое время было многолюдно. Днём показывались фильмы, проводились лекции, а вечерами туда попасть можно было с большим трудом. Ежедневная «перекличка», после которой ещё долго, до позднего вечера обсуждались последние новости, или концерт, затягивающийся обычно допозна. Я, практичесеи, большую часть времени проводил в клубе. Каждый день мы репетировали с моими ребятами или я занимался с детским ансамблем. Во время «перекличек» я зорко смотрел за порядком, выполняя функцию охранника и следил за тем, чтобы никто из посторонних не мог зайти в клуб. Иногда мой день заканчивался у кого-то из ребят дома, за столом, где в компании друзей, да за доброй рюмкой водки, мне было легче коротать эти длинные осенние вечера. Засиживались мы обычно до глубокой ночи. Этот день ничем не отличался от других последних дней. Так же моросил дождь, так же на душе было противно и только маленькая надежда в то, что это всё должно в конце концов закончиться когда нибудь, ещё теплилась во мне. Всё больше отказников получало «добро» и я искренне был рад за них, но тем хуже становилось у меня на душе, тем тягостнее и мучительнее было ожидание, всё мрачнее мысли посещали меня, разлагая волю и мучая бессонницей. - С моим счастьем, - думал я – могут уехать все, а я, с тем же счастьем, могу остаться. Все меня вокруг успокаивали, подбадривали, говорили, что ещё немножко, ещё чуть-чуть и всё будет хорошо, но действовали на меня эти слова не совсем так, как хотелось бы. Да ещё последний случай, о котором много говорили вокруг, также не добавил мне оптимизма. А случай был такой. Ехала одна семья. Престарелый отец, его дочь с мужем и их двое детей. Дочь с мужем и детьми получают отказ, а отец меньше, чем за месяц получает «добро» и «транспорт». И сколько они ни ездили в Рим, в посольство, в ХИАС, объясняя чиновникам, что это невозможно, что старика даже некому встретить в аэропорту, - всё было тщетно. Они даже готовы были все оставаться в отказе и ждать, только бы быть всем вместе, но им пригрозили тем, что если он не уедет в назначенное время, их снимут с пособия и департируют обратно в Союз. И сердце старика не выдержало. За день до отъезда его бьёт инфаркт. Его срочно госпитализируют, пытаются спасти, но... А через день , на похоронах представитель ХИАСа, который помогал в проведении похорон ( надо сказать, что Хиас полностью или почти полностью оплачивал подобные мероприятия), уставившись глазами в землю, вручил дочери умершего, конверт, в котором было «добро» и через неделю «транспорт». Этот случай потряс всю эмигрантскую братию. О нём судачили на Фонтане, старушки на скамейках в скверике, на «перекличках» в клубе. Словом, этот случай был у всех на языке. Поговаривали даже, что нужно снова идти на демонстрацию, рассказать журналистам об этом чудовищном произволе, но до этого так и не дошло. ...Итак, в этот вечер я сидел на стуле у дверей клуба и, зевая от скуки, с риском вывихнуть себе челюсть, выполнял обязанности охранника, как сейчас говорят – «секюрити». Охранять было нечего, да и не от кого, так как кто ещё мог придти на «перекличку» к «русским», тем более, что я знал почти всех в лицо, не говоря о том, что все знали меня. И, как всегда возле меня было много людей, хотевших поговорить со мной, узнать обо мне больше. Вопросы были одни и те же и, соответственно – ответы тоже. Я так к этому привык, что отвечал уже автоматически, но делал это так, чтобы не обидеть собеседника. «Перекличка» шла уже полным ходом и из зала на втором этаже, до меня доносился только гул голосов. Кто получал «добро», громко делились радостью с окружающими, кто отказ, ругался на чём свет стоит. Его подбадривали, говорили, что скоро всех выпустят и тому подобное, но я знал по себе, что утешить в этот момент невозможно. Вдруг, среди гула голосов, я услышал своё имя, которое выкрикивало несколько человек. И, как будто во сне, раздалось – «Добро!». «Добро!» «Добро!» Гул всё нарастал, а письмо уже шло по рукам, вместе с гулом приближаясь ко мне. Чья-то рука вынырнула из толпы и протянула мне конверт. Я взял его в руки и впился в него глазами, как бы стараясь прочесть что там было написано через конверт. Такие же ощущения я испытывал несколько месяцев назад до этого, увидев одну из картин Рембранта, во Флоренции и поразившую меня до глубины души. Я смотрел на этот клочёк бумаги, в котором заключалась моя судьба и судьбы близких мне людей. Это слишком хорошо для меня, подумал я, – это какое-то очередное письмо информационного характера. Но внутри у меня всё кипело, так как я не раз видел подобные письма, где сообщалось сухим, казённым языком, что вы получили статус беженца и... И всё-таки я боялся открыть его, зная о том, что если опять что-то плохое, я этого не вынесу. В конце концов, собравшись, я дрожащими руками разорвал конверт и не читая, понял, что это - «Добро!» Читать я не мог, так как глаза уже не видели ничего. Я сделал вид, что не пойму написанного в этом письме и протянул его наугад кому нибудь, чтобы мне его прочли. Вдруг я услышал крик и поднял голову. Марина, как быстроходный катер разрезает волну, так она скатывалась ко мне по лестнице, разрезая толпу, которая расступалась под её напором. В прыжке, раньше, чем кто либо успел, она вырвала письмо у меня из рук и пробежала его глазами. Через несколько секунд она уже висела у меня на шее, как будто мы выполняли акробатический этюд. - «Добро!». Ты понимаешь, «Добро!», шепнула она мне в ухо и крепко поцеловала меня. - Поднимись ко мне. – Сказала она, – охранять уже никого не нужно. Я, всё ещё не осознав случившегося, всё ещё находясь далеко от реальности, с мокрыми глазами, которые я, почему-то, не прятал, не стыдясь слёз, как в тумане, стал подниматься вверх по лестнице. Мне не пришлось прокладывать себе путь. Люди расступались передо мной, освобождая проход. Каждый что-то говорил, поздравлял, трепал по плечу, по голове, но я этого не чувствовал. Как в тумане, я поднялся на второй этаж и вошёл в кабинет Марины. Без сил я опустился в кресло, а Марина, улыбаясь, закрыла за мной дверь. - Ты понимаешь, что ты получил «Добро»! – Почти крикнула она. - «Доброоо»! - Ещё нет, – ответил я, всё ещё не понимая, что это случилось со мной. Я часто представлял себе этот день и этот час, внутренне был готов к этому, но реальность оказалась гораздо сильнее. Я был в глубоком нокауте. Тем временем Марина открыла ключём ящик своего стола, достала оттуда начатую бутылку коньяка и две рюмки. Аккуратно разлив коньяк, она протянула мне рюмку. Это произвело на меня такое же сильное впечатление, как и письмо, так как я никогда не видел её пьющей, хотя мы с ребятами много раз приглашали её присоединиться к нашим застольям. - За окончание твоей одиссеи! – провозгласила она. Мы чёкнулись и выпили. Через минуту я мог уже владеть собой. Я осторожно взял письмо и внимательно, неспеша стал читать его. В нём было написано, что я, моя «жена» и моя «дочь» получили статус беженца и через четырнацать дней, в 00 часов, на Фонтане, за нами придёт автобус, чтобы отвезти нас в аэропорт. Я перечитывал эти строчки, написанные сухим, казённым языком, которые для меня звучали нежнее любых стихов. К реальности меня вернула Марина. - Когда будем делать твой прощальный концерт? – спросила она. - Наверное в следующую пятницу. – немного подумав, ответил я. И, хотя «транспорт» был у меня через две недели, но до отъезда нужно было очень много успеть сделать. - Только объявления вешать не будем, – задумчиво сказала Марина. - Это почему? – спросил я. – Всегда вывешивали объявления, а теперь – нет? - Да потому, что если узнают, что это твой последний концерт, - с улыбкой отвечала она – то разнесут клуб в щепки, а я ещё никуда не еду и мне здесь работать. Это было чистой правдой. На обычные концерты зал не вмещал всех желающих и всегда огромная толпа слушала под окнами, а если узнают, что это мой прощальный концерт, то последствия могут быть непредсказуемые. - Подготовь на прощание всё, что сможешь. – попросила Марина, а я приглашу гостей из всех организаций. Первые два ряда будут только для них. Я посмотрел на Марину так, что она поняла, - концерт будет неординарный. Она налила ещё по рюмке и мы выпили. После этого я встал и попрощался с ней, ещё раз поблагодарив за участие. - Иди, тебе надо отдохнуть. – сказала она. Я вышел на улицу. Осенний ветер охладил моё лицо. Я растегнул куртку и рубашку. Моё расскалённое от пережитого тело, пронизало холодом, но я его не чувствовал. Я медленно шёл домой, думая обо всём, что надо было успеть сделать до отъезда. Но самое интересное было то, что Ладисполь выглядел уже не так уныло, как мне казалось раньше. В эту минуту он был снова красивым и добрым. Проходя мимо какого-тот магазинчика, я увидел, что он ещё открыт, несмотря на довольно позднее время. Я зашёл в него и купил три бутылки настоящей «смирновки». Через пять минут, открыв дверь, я вошёл в квартиру. На моё счастье в комнате за столом сидели все мои соседи. Они встретили меня весело и пригласили к столу. Но их удивлению небыло предела, когда я вынул из сумки бутылку «смирновки». Напиток из пепси-колы и спирта так прочно вошёл в жизнь эмигрантов, что многие уже о настоящей водке забыли. Все смотрели на меня, вытаращив глаза. Первым очнулся Сашка. - Что, получил?! – спросил он, делая голосом какое-то неимоверное крищендо, – Да? Да? - Да, – просто ответил я. И тут поднялось такое! Все кинулись ко мне и давай меня тискать, поздравлять, что-то говорить, трепать по голове. Я видел, что их радость была неподдельной и понял, как все они переживали за меня. До сих пор у меня ко всем тем, кто был со мной в то тяжёлое время и морально помогал мне, поддерживая в трудную минуту, вам самые нежные чувства признательности и благодарности. Через полчаса пустая бутылка «смирновки» уже стояла под столом, а на столе появилась новая. И что интересно, так это то, что в этот раз я не пьянел, хотя и хотел расслабиться, чего нельзя было сказать о моих друзьях. И Сашка и Ромка были уже хорошо навеселе и, поэтому пожелав друг другу спокойной ночи, мы разошлись по комнатам. Саша и Галя пошли к себе, а мы с Ромкой в свою коморку. Минут через десять Ромка уже мерно похрапывал, а мне не спалось. Да и было бы странно, еслиб я заснул в такую ночь. В голове у меня проносились фрагменты моей жизни здесь, в Италии и, самое интересное было то, что я поймал себя на мысли о том, что мне было немного жаль отсюда уезжать. Всё это время я рвался отсюда, молил Бога об этом, жил только надеждой на это. И вот сейчас, когда всё свершилось, непонятная тень сожаления закралась ко мне в душу. Нет, я всё также мечтал вырваться отсюда, как и раньше грезил в мыслях встретиться с семьёй, снова почувствовать себя человеком. Но здесь, в Ладисполе я оставлял небольшой, но очень тяжёлый и необычный отрезок своей жизни. Я вдруг подумал о том, что, может быть больше никогда не пройдусь по улицам этого городка, где столько пришлось пережить и с которым я каким-то образом сроднился за это время, не увижу больше этих глаз в зрительном зале и мои «отказники» больше никого не заставят плакать от обиды и горя. Включив на тумбочке настольную лампу, я взял тетрадь и ручку, лежавшие всегда под рукой и задумался. Через минуту ручка заскользила по чистому листу. Стихи выливались из под пера сами собой, как тогда, когда были написаны «Отказники». Я уже слышал мелодию новой песни, прощальной песни, песни радости и тоски, песни о пережитой боли и грусти расставания. Уже в моём представлении я видел всех, кто будет петь со мной эту песню в моём прощальном концерте. И ещё я знал, что это будет финальная песня концерта. Есть город, о котором не забуду Где я судьбу со многими делю Тот город, где я есть и сколько буду Я не смогу сказать, что не люблю Здесь было много встречь и расставаний И слёз внезапных, и счастливых глаз Здесь точно знают цену ожиданью Те, кто услышал горькое «отказ» Ладисполь дорогой и опостылый Люблю тебя и мучаюсь тобой... Хоть было это время мне немило Но в сердце ты останешься со мной... Как берега твои целует море Я вспомню, посмотрев на океан Я вспомню дни и радости, и горя Тревожный и ликующий Фонтан С годами всё забудется плохое И только часто буду вспоминать Хорошее и тёплое такое Что смог ты безвозвратно нам отдать. Ладисполь дорогой и опостылый Люблю тебя и мучаюсь тобой... Хоть было это время мне немило Но в сердце ты останешься со мной... И летом, и в холодную погоду Ты небыл ни угрюмым, ни чужим Люблю тебя в любое время года Люблю ходить по улицам твоим... И знаю я, что слёзы навернуться Перед отлётом через океан Я всёже, чтоб когда нибудь вернуться Монетку брошу в старый твой Фонтан Ладисполь дорогой и опостылый Люблю тебя и мучаюсь тобой... Хоть было это время мне немило Но в сердце ты останешься со мной...