ГЛАВА 14

Шёл Август месяц. Дни стояли невыносимо жаркие, асфальт напоминал поверхность раскалённого утюга и даже море уже не спасало от жары, нагревшись до температуры не способной, хоть немного охладить, изнывающее под солнцем тело. Воздух был, как расскаленный свинец, вливающийся в глотку с каждым вздохом. В дневное время можно было только спать, предварительно облив простыню холодной водой. На улицу я выходил только утром и ночью, когда не только я, но и всё вокруг оживало. Уже почти месяц я жил в одной комнате с тётей Соней, дядей Мишей и Сашкой. У меня была своя кровать, крыша над головой, словом, сытое спокойное существование, нарушаемое периодически мрачными мыслями о будущем, о котором не хотелось думать. Каждый день приносил всё новые переживания, дикую безисходность, убивал последние капли надежды на перемены к лучшему. Отказников становилось всё больше и больше. Отказы получали уже до семидесяти процентов от общего числа, приезжающих в Италию. Что будет дальше? Об этом страшно было думать. От Жени известий небыло, что изматывало мои нервы до состояния сумашедствия. Неделю назад я звонил Софе в Бостон, но кроме общих фраз о спокойствии и терпении ничего не услышал. Я стал всё больше замыкаться в себе, избегал разговоров, чаще стал прикладываться к бутылочке. Я чувствовал, что ещё немного и я не выдержу. ...Я открыл глаза от неистового крика и шума, раздавшегося в передней. - Ура! Ура! У нас добро! – кричал Сашка. Я машинально посмотрел в окно. Было уже темно. – Значит он пришёл с переклички. - Быстро вскочив, я вышел в переднюю, где Сашка с дядей Мишей наперебой рассказывали тёте Соне и Марку, как они получили добро и что через неделю у них беседа в ХИАСе по поводу гаранта. Лицо Сашки сияло. Тётя Соня старалась взглядом и жестами остановить его шумную радость, показывая глазами на меня. Наконец он понял и, как-то сразу умолк и опустил взгляд. - Ну что случилось? – спросил я. – Чего умолкли? Это, действительно, радость. Давайте к столу, это надо вспрыснуть. Я помог тёте Соне накрыть на стол, вынул из холодильника бутылку «пепси» и разлил по рюмкам. - За ваш отъезд. – поднял я тост. Мы все чокнулись и выпили. Я в самом деле был очень рад за них. Кому-то должно же было повезти и я был рад, что это мои родные. Я ещё не отдавал себе отчёт, как буду жить, когда они уедут. За этот месяц я очень привык к ним. Привык к доброй, как мать тёте Соне, которая готовила изумительно вкусные обеды, к рассудительному и спокойному дяде Мише, советы которого я всегда с благодарностью выслушивал, к красавцу Сашке, эмоциональному, как все юноши и рассудительному, как его отец. Что меня ждало после их отъезда? Снова ночёвки на пляже или у кого-то на балконе. Но скоро наступит осень и я уже не смогу выходить из положения таким образом. А снять угол или комнату моих средств не хватит. В эту ночь уснуть было тяжело, как никогда. Я всё лежал и думал. И чем больше я думал, тем мрачнее становилось моё настроение, тем крепче тоска сжимала моё горло. И тут меня прошиб холодный пот. Я впервые подумал о самоубийстве, как о естественном и единственном реальном выходе из положения. Я поднялся, пошёл в ванную и стал под холодный душ. Это меня немного освежило и успокоило. Но полного спокойствия не принесло. Я изо всех сил старался отогнать эти мысли, но до конца так и не сумел. Выкурив три сигареты подряд, я уснул сном больного человека, впадающего в беспамятство, в холодном поту и в ознобе. - Вставай, к тебе пришли. – Услышал я мягкий голос тёти Сони. - Кто мог ко мне прийти? У меня никого здесь нет. Видно я ещё сплю, подумал я и перевернулся на другой бок. Но настойчивая рука тёти Сони продолжала трясти меня за плечо. Я понял, что это не сон. - Кто меня спрашивает? - спросил я. – Не знаю, какой-то парень, говорит, что из клуба. Я подскочил на кровати, как ошпареный. За секунду оделся, заскочил в ванную и через пару минут вышел на кухню, где увидел незнакомого парня, лет тридцати. - Я от Марины из клуба, она менаджер, вы разговаривали с ней когда-то...Вы музыкант, да? Парень говорил сбивчиво, но я понял, что меня вызывают в клуб по поводу работы. Забыв всё на свете, я потащил парня на улицу. По дороге в клуб я пытался разузнать всё, но парень был не в курсе происходящего. Ему просто поручили найти меня. - Как же ты нашёл меня? – Да через почтальона. – Точно, - подумал я, - я же оставлял адрес Марка и Оли для корреспонденции. Меня искали через почтальона, значит, я действительно понадобился. Мне хотелось бежать, но я сдерживался, стараясь придать себе равнодушный вид. Это видно у меня не получалось, так как мой провожатый сказал: - не волнуйтесь, успеем. Клуб «Шалом» я знал хорошо, так как не раз бывал там на перекличках, несколько раз смотрел фильмы и просто заходил, узнать по поводу работы. Видел много раз Марину – менаджера клуба. Каждый раз я задавал себе вопрос. – Как она могла устроиться на такую работу, не имея ни специальной подготовки, ни образования. И было то ей всего двадцать с небольшим. Ну да ладно, каждый устраиваится, как умеет. Сумела – молодец. И вот я у неё в кабинете. - Здравствуйте, как хорошо, что вас нашли. – Сказала она вставая и протягтвая мне руку. – Вы когда-то говорили, что вы музыкант и с большим опытом. - Да, это так - ответил я, еле сдерживая внутреннюю дрожь. - У нас здесь был ансамбль, - продолжала она, но у них что-то не сложилось и я пригласила вас, чтобы спросить, сможете ли вы сделать ансамбль и давать концерты в клубе для наших эмигрантов? Мы будем платить вам двадцать миль за концерт. Согласны? Я не верил своим ушам, мне казалось, что я всё ещё сплю. На всякий случай я незаметно ущипнул себя. Нет, это был не сон. Это было настоящее приглашение на работу. Слова Марины звучали для меня сладкой музыкой. Мало того, что я мог заниматься своим любимым делом, по которому я сильно истосковался за время эмиграции, но и мог заработать немного денег, чтоб поправить своё финансовое положение. Жизнь давала мне шанс и я думаю, что действительно Бог услышал меня. - Я согласен. – Ответил я. - Отлично, тогда приступайте. - Она повела меня в комнату, где стояли кое-какие музыкальные инструменты: ударная установка, орган, гитара. - Вот ваше хозяйство. – сказала Марина, - желаю удачи. Если что нибудь нужно, обращайтесь. Как человек, который долго шёл по пустыне без воды и пищи, не надеясь уже ни на что, вдруг выходит к оазису и перед ним возникает озеро с прохладной водой, на берегу которого ростут всевозможные фруктовые деревья, ветви которых гнутся до земли под тяжестью плодов. Такое-же, приблизительно чувство охватило и меня. Изголодавшийся, измучаный, я накинулся на эту работу с таким остервинением, что казалоссь, в этом был весь смысл моей настоящей и будущей жизни. За два дня я нашёл двух музыкантов. Саша был пианистом и притом, хорошим пианистом. Мы быстро подружились и нашли общий язык. Мне всегда было легко с профессионалами. Вторым, кого я нашёл, - был Беня. Беня был барабанщик. И хотя он небыл профессионалом, но для той музыки, что мы собирались играть, он вполне подходил. Зато также, как и Саша, Беня был прекрасным и весёлым парнем. Немного забегая вперёд, скажу, что с Беней мы прошли до конца нашей имиграции и, живя уже в Америке, наша дружба продолжается и мне, я надеюсь, что и ему тоже, всегда приятно встречаться с ним. Саша был родом из западной Украины, а Беня – из Ташкента. Как и я, они видно, соскучались за любимым делом и мы дни напролёт репетировали, готовясь к первому концерту. Я старался подготовить репертуар, который был бы подходящим для всех возростов, учитывая запросы людей, приехавших сюда из самых различных уголков Союза. Я должен рассказать ещё об одном человеке, который влился в нашу команду очень легко и безболезненно. Дело в том, что в клубе была аппаратура, не совсем подходящая для тех целей, которые мы себе наметили. Нам срочно нужен был звукооператор или человек, разбирающийся в аппаратуре. В это время в Ладисполе жил, ожидая разрешение на выезд в Австралию, великолепный мастер по электронике - Борис. Его знали все эмигранты в городе. Он находил на мусорниках поломаные телевизоры, восстанавливал их и продавал людям за совсем небольшие деньги. Это было для него каким-то материальным подспорьем, да и люди могли купить вполне нормальный телевизор за ничтожную плату, что тоже скрашивало их нелёгкую жизнь. В электронике он был большой дока, да и вообще руки у него были золотые. Я высказал Марине свои соображения по поводу аппаратуры и на следующий день Борис уже пришёл к нам на репетицию. Он быстро разобрался с тем, что нужно было и привёл всё в должный порядок. Репетировал он вместе с нами каждый номер, чтобы на концерте знать, как настраивать звук для каждой песни. Надо сказать, что и человек он был прекрасный, отзывчивый и добрый. Мы быстро с ним подружились и, как я уже говорил, он очень легко влился в нашу команду. Тётя Соня искренне радовалась за меня, приговаривая, что теперь , мол , не страшно оставить меня одного. Да и те деньги, что мне обещали, давали надежду на более ни менее безбедное существование. Конечно, квартиру я снять не смогу, но на угол, свой угол, я мог расчитывать. Словом, появился лучь надежды и вся жизнь моя каким-то волшебным образом переменилась. С самого утра я шёл в клуб и сидел там до самого закрытия со своими музыкантами. Это было прекрасным лекарством от меланхолии, тоски и мрачных мыслей, не дававших мне жить.

ГЛАВА 15

В этот день с самого утра я был в клубе. Я волновался, как новичёк, который должен впервые выйти на сцену. Странное чувство. Работая на сцене к тому времени уже двадцать лет и выступая не только в ресторанах, а и в дворцах спорта, и на стадионах, перед тысячами людей, я волновался перед концертом в небольшом клубе, не будучи даже уверенным, что кто-то вообще придёт на этот концерт. Мы с Сашей и Беней репетировали целый день, состовляли программу, меняли местами номера, последний раз отшлифовывали отдельные места. В семь часов вечера стали появляться первые зрители. Это был хороший знак, так как концерт был назначен на восемь. Вскоре пришла тётя Соня с дядей Мишей и Сашкой, которые гордо сели в первом ряду. Зал не совсем подходил для такого рода мероприятий. Сцены небыло, а было просто место, называемое сценой, где мы должны были выступать и первый ряд был, буквально, в двух метрах от нас. К восьми часам было уже чуть больше половины зала. Человек семьдесят, - прикинул я. Мысленно помолившись, я вышел на импровизированую сцену, сказал вступительное слово и начал концерт. Честно говоря, я очень смутно помню подробности этого первого концерта. От волнения из памяти испарились все детали выступления. Всё было, как в тумане. Очнулся я только тогда, когда зал взорвался аплодисментами. Я не верил своим ушам. Люди хлопали, кричали браво, бис. Потом началась церемония прощания. Каждый уходящий из зала, подходил ко мне, жал мне руку, благодарил, спрашивал о дате следующего концерта. Не скрою, мне было очень приятно, может быть даже приятней, чем на концертах в пристижных местах, где были цветы, банкеты, богема. Тётя Соня подошла одной из последних, поцеловала меня, обняла. В глазах у неё стояли слёзы. - Какой ты молодец! – только и сказала она. Когда зал опустел, откуда-то вынырнула Марина с сияющим от удовольствия лицом. - Ну, кажется я не ошиблась. – сказала она. - Зайди завтра, у меня есть к тебе разговор. Я кивнул в знак согласия. С некоторых пор я смотрел на эту молодую женщину, как на что-то неземное, ниспосланное мне Господом, на человека, круто изменившего мою жизнь в эмиграции. Зайдя в нашу комнату для репетиций, я остолбенел. В комнате стоял стол, на котором стояла бутылка водки, овощи, какая-то мясная закуска, зелень, фрукты. Рядом со столом стоял Беня и хитро улыбался. Саша и Борис стояли тут-же у стены и не скрывая своего удовольствия, кинулись поздравлять меня. Я также поздравил и их. Ведь без их участия, у меня вряд ли что нибудь получилось. - Ну что, маэстро, отметим первый концерт? Я по очереди обнял Беню, Сашу и Бориса поблагодарил их за работу и мы весело воздали должное и спиртному, и закуске. Позже к нам присоединилась и Марина. Это был прекрасный вечер. Ничего подобного я не испытывал уже давно. Это было моё пробуждение, если хотите, выздоровление. Я почувствовал себя нужным, почувствовал, что я ещё жив, что могу и должен бороться за своё счастье. На следующий день я, как и обещал, зашёл в клуб к Марине. Она ждала меня. - Садись, - сказала она, указывая мне на стул. – Скажи, ты смог бы со мной заниматься… учить меня петь? - Конечно, - ответил я, - с радостью. - Я уточню, - продолжала она, - я хочу, чтоб ты со мной сделал несколько песен и чтобы я тоже могла выступать в концертах. - Разумеется - ответил я, - сделаю всё, что в моих силах, тем более, что это моя специальность по образованию. - Прекрасно, я тоже для тебя кое что сделаю. Ты ведь хочешь заработать, не так ли? - Естественно. – Ответил я. - У нас в клубе один из охранников уезжает, получил «добро» и, если ты хочешь, это место твоё. Деньги небольшие, восемдесят миль в неделю, но немножко здесь, немножко там – уже кое что. Тем более, что работать надо через день, по два часа. Работа лёгкая.Сидеть на стуле при входе в клуб и следить чтоб не входили посторонние. - Что это? – подумал я – пошла полоса удачь? После такой ужасной безисходности, как снег на голову посыпалась удача за удачей. Я искренно поблагодарил Марину и назначил ей на вечер репетицию. Домой я летел, как на крыльях. Тут же за обедом всё рассказал своим, которые очень за меня порадовались. Чувствовал я себя новорождённым. У меня была работа, притом, любимая работа. У меня появилась возможность подработать ещё немного. Да мог ли я мечтать об этом всего неделю назад? Вечером, идя в клуб, я купил себе сигареты Мальборо. До этого я покупал только самые дешёвые итальянские сигареты или наши советские у таких же эмигрантов, как и я. Я шёл и с удовольствием втягивал в себя приятный дым, думая о хитросплетениях жизненного пути, о неожиданных сюрпризах, которые приподносит нам капризная Судьба. Марина была славной девушкой, хотя, как я чувствовал, с чуть повышенным самомнением, что впрочем не меняло моего отношения к ней. Многие девушки в этом возрасте склонны переоценивать свои умственные и внешние данные. Мне было всё-равно, тем более, что я был очень благодарен ей за всё. Поговорив несколько минут, мы начали занятия. Марина не имела больших музыкальных данных, но очень хотела выступать в концертах. Я не стал её разочаровывать, помня о том, чем я ей был обязан, а постарался сделать максимум, что было в моих силах.Я давал её упражнения, показывал приёмы пения, учил работать с микрофоном... Домой пришёл я поздно вечером. Все уже спали, кроме тёти Сони. Она сидела на кухне, подперев руками голову и о чём-то думала. Увидев меня, она подняла глаза и взглядом пригласила меня сесть. Я был в хорошем настроении, не оставляющим меня вот уже несколько дней. Обняв тётю Соню за плечи, я сел за стол. -Есть хочешь? - спросила она. -Если можно, чаю – ответил я. Несколько минут она возилась у плиты и наконец поставила передо мной чашку с горячим чаем. Затем она достала из холодильника большой кусок наполеона и положила мне на блюдце. Улыбнувшись, она села рядом. Она знала, как я люблю наполеон, особенно, в её приготовлении. Это был действительно шедевр кулинарного искуства. Я поблагодарил её и с удовольствием начал есть его, запивая душистым чаем. Тётя Соня сидела и смотрела на меня. Её глаза излучали материнскую доброту и нежность. -Ну как, вкусно? – спросила она. -Угуу! – ответил я с полным ртом, и только глазами показав, на какой вершине блаженства я нахожусь в данную минуту. -Ну ешь, ешь. Съев последний кусок и допив чай, я с удовольствием откинулся на спинку стула и с благодарностью взглянул на эту уже немолодую, добрую женщину. -Наелся? -Спасибо – ответил я, - это было божественно. Она улыбнулась и вдруг я увидел в её добрых, умных глазах какую-то печаль. Что-то сдучилось? – спросил я. Она молча достала из кармана конверт и протянула мне. На конверте я увидел адрес ХИАСа. Открыв письмо, я пробежал его глазами. Да, ошибки быть не могло, - это было «гарант» и «транспорт». Ещё раз перечитав его, я увидел дату. -Скоро? – спросил я. Она только кивнула головой. – Так чего же унывать, радоваться надо, что вас минула эта чаша. Это же просто счастье. Оглянитесь, что делается вокруг. Поздравляю! -Спасибо. – ответила она. – Но так всё быстро и...ты опять останешься один. -Да ерунда! – воскликнул я – Пробьёмся. Мы ещё долго сидели на кухне и разговаривали. Вспоминали, что было и прикидывали, что будет. Спать мы легли уже очень поздно. Мне было жаль, что они скоро уедут, но и в то-же время я был очень рад, что хоть им повезло больше, чем мне. На следующий день утром мы все уже сидели за столом вместе с Марком и Олей. За столом царило веселье: звучали анекдоты, шутки, весёлые рассказы из прошлой жизни Марк вдруг принёс из своей комнаты гитару. -Спой «отказники» – попросил он, - они ведь ещё не слышали. -Велика беда! – ответил я, помня о том, что мне говорил Алик, мой сосед по первой квартире. Да и Марк слышал её давно. Как-то изрядно выпив, я спел ему эту песню и честно говоря, думал, что он не помнит о ней, так как больше не вспоминал её. -Спой – попросил он. -Спой – попросила тётя Соня. -Хорошо – ответил я и взяв гитару начал петь. Закончив первый куплет, я увидел, что наши женщины слушают меня с глазами, полными слёз, да и мужики как-то странно шмыгают носами и отводят глаза. Песня закончилась и воцарилось молчание, которое через минуту нарушил Марк, начавший как-то поспешно разливать знаменитую «пепси-колу». -Ты должен спеть её в коцерте – сказал он. -Да, да – подхватили все. -Это тоже вид борьбы за справедливость, ты должен спеть её в концерте – сказала Оля, до сих пор не проронившая ни слова. Все посмотрели на неё. -А ведь это правда – подумал я, - чего бояться, что мне могут сделать? Насильно отправить меня обратно не может никто. Не лишат же меня пособия за эту песню. Да Господи, где я нахожусь?! Это же не СССР, это свободная страна, да и в крайнем случае я всегда смогу уехать в Израиль, а Женя приедет ко мне. Сколько же можно бояться?! Бояться сказать лишнее, спеть не то, что «нужно». Кому нужно?! Постоянно жить с оглядкой на кого-то, сдерживать лучшие порывы души, боясь, что кто-то поймёт не так, не так посмотрит. Стоп! Всё это осталось в той, прежней жизни. Я ведь уехал для того, чтобы больше никогда не думать об этом. Довольно, хватит жить с оглядкой! Надоело всего бояться. А песню..? Плевать, спою её в концерте, а там – будь, что будет. Я пообещал что спою её в концерте, правда выразив сомнение, что она понравится кому-то ещё. А присутствующих назвал необъективными ценителями, которые ко мне слишком хорошо относятся. Не такая уж и замечательная песня и есть множество других хороших песен. Но тем не менее пообещал спеть её на ближайшем концерте. Поблагодарив всех и взглянув на часы, я сказал, что мне надо уходить на работу, что сегодня моё первое дежурство, после чего у меня репитиция. Ещё раз поблагодарив всех за компанию, за угощение и встав из-за стола, я откланялся.

ГЛАВА 16

Этот день был каким-то особенно нервным. За прошедшую неделю произошли некоторые события, добавив нервозность(правда приятную) в мою жизнь. Во - первых, я встретил своего товарища по Киеву, хорошего музыканта-басиста Ромку. Приведя его в клуб, я сразу познакомил его с Мариной, сказав при этом, что мы зазвучали бы гораздо лучше с бас-гитарой, которую Ромка, кстати, привёз с собой из Киева. Марина ответила не сразу. – Я приглашу на следующий концерт директора JOINT – сказала она,- и хоть он не понимает по русски, но он должен увидеть, что люди ходят на концерты и им это надо, поскольку его организация субсидирует работу клуба. После этого, я думаю, что смогу выбить дополнительные ставки. Ну, что ж, возразить было нечего и, поскольку Ромка также, как и я соскучался за любимой работой, мы сразу приступили к репитициям. Реритировали мы целыми днями. Второе, что волновало меня, это была песня «Отказники», которую я обещал спеть на этом концерте, не зная, какой будет реакция людей на эту песню и какой резонанс это будет иметь для меня. Показав её ребятам, я услышал массу комплиментов, но они не слишком убедили меня и на душе, всё же, было не спокойно. Я всё время вспоминал слова Алика, моего соседа по первой квартире. Но, или я действительно устал бояться, или моё положение отказника не давало бросить мне на противоположную часу весов более убедительные доводы против этой песни, которая пока что нравилась всем. Я решил спеть её, но единственное, что смущало меня, так это то, что в этой песне были мои собственные мысли, которые, может быть, не разделяют другие люди. Но выбор был сделан и песня была готова. Правда репитировали мы её тогда, когда Марины в клубе небыло, так, на всякий случай. Третьим моим объектом тревоги – была, как раз, Марина. Как я рассказывал выше, она не обладала какими-то приличными музыкальными данными, хотя и утверждение отсутствие оных полностью, было бы неправдой. У неё был приличный слух, а недостаток голоса я восполнил приёмами, показанными ей мною на репирициях. Правда времени было очень мало для подготовки, к тому же она выбрала песню, которая по своей сложности была ей не по зубам. Но что я мог сделать? Она хотела петь именно эту песню, хоть я и предлагал множество других. Идти с ней на конфликт я не мог, да и не хотел, помня, чем я ей обязан. Словом, я приложил все усилия, чтобы как-то было не совсем плохо. В конце концов – думал я – люди понимают, что она не профессиональная певица и отнесуться к этому с тактом и благосклонностью. Вот такие мысли бередили мои нервы в тот день. Я репитировал с ребятами в этот день с самого утра. Но когда я увидел, что в пять часов вечера стали появляться первые зрители (концерт был назначен на восемь), волнение моё усилилось. Достигло пика оно в семь часов, когда зал был уже заполннен, а люди, приходившие после семи, занимали места в проходах. К началу концерта и проходы были все заняты. Было не менее трёхсот человек. Я готовился начать концерт. Заглянув перед выходом в кабинет Марины, я увидел её со стаканом воды в трясущихся руках. Я улыбнулся ей, сказал пару ободряющих слов и, взяв себя в руки, вышел в зал. Зал гудел, как улей, но увидев меня, люди замолчали и воцарилась тишина. Очевидно пауза была чуть больше, чем надо и я услышал за спиной шёпот Бени: - Начинай! Дальше пошло всё, как по маслу. На нервной почве, после всех репитиций и волнений, предшедствующих этому концерту, моё стрессовое состояние достигло предела. Но что странно, так это то, что эффект от всего этого получился абсолютно противоположный. Я был на подъёме, у меня получалось всё. Я пел, читал, вёл концерт. Всё происходило без единого сбоя, без единой заминки. Это моё состояние, видимо передалось всем остальным. Ребята играли без ошибок, на подъёме, как будто мы вместе играли уже не один год. В конце концов вышла Марина и спела песню настолько сносно, что я бы даже назвал это хорошо. Да, в этот день нам всё удавалось. И вот подошло то место в программе, где стояла моя песня. Я вставил её почти в конце выступления. Надо сказать, что в зале находилось 99 процентов отказников. Многих из них я уже знал в лицо. Это были лица людей, уставших от ежедневной борьбы, волнений, раздавленных морально, но ещё надеявшихся на чудо. Они смотрели на меня, как на врача, к которому они пришли после посещения другого врача, поставившего им диагноз – рак. Они искали здесь чего-то того, чего не могли найти ни у себя в квартирах, ни на улице, ни даже в душе. Их измучанные лица, тронутые тенью бессониц, переживаний и боли, казалось впитывали в себя каждое слово, каждую интонацию голоса. Это была самая благодарная публика, когда либо сидевшая в зале передо мною. Я был одним из них, такой же, как они, испытавший на себе всю прелесть положения отказника и они знали это. Вдруг мои глаза встретились с глазами тёти Сони. - Когда же она пришла и почему я её не заметил раньше? – промелькнуло у меня в голове. Она смотрела на меня, как смотрит мать на сына, совершившего что-то геройское, с гордостью. На душе сразу стало легче и я объявил номер. Рассказав небольшое предисловие о том, как эта песня была написана и попросив прощения у публики, на суд которой я выносил эту песню, я кивнул ребятам и зазвучало вступление. БОНА СЭЙРА, ГОСПОДА ЭМИГРАНТЫ НАМ ОТНЫНЕ ДРУГИЕ ПРОБЛЕМЫ ДАНЫ ПЕРЕКЛИЧКИ, ОТКРЫТИЕ ВИЗ И ГАРАНТЫ КТО В ОТКАЗЕ С ПРОШЕДШЕЙ ВЕСНЫ... Я старался не смотреть на людей. Не мог. Облюбовав себе лампочку на стенке в конце зала, я смотрел на неё всё время, пока длилась песня. Когда стих последний аккорд, я поклонился и так застыл, боясь поднять глаза в зал. Но стояла гробовая тишина и от этой тишины я весь покрылся холодным потом. В голове проносились одна мысль за другой. – Что-то не так – думал я. Каждый номер до этого был встречен аплодисментами, криками – Браво! А тут – тишина. Не знаю сколько она длилась, может быть секунду, может две, а может десять. Мне показалось, что целое столетие, но когда я поднял глаза, меня стала бить мелкая дрожь. Я мог ожидать чего угодно, но не того, что я увидел. Это был эффект разорвавшийся бомбы. Все люди, сидевшие в зале: старики, дети, люди молодые и не очень – все плакали. Я видел перед собой плачущий зал. Слёзы текли по лицам людей, слёзы обиды за жестокую несправедливость, за боль и за то, что, как мне потом сказали, я смог передать в песне всё то невыссказанное и наболевшее, что было в душе каждого отказника, что мучало и не давало жить, отнимало последние силы и волю. Зал буквально взорвался аплодисментами. Нет, это были не аплодисменты, это была авация, это было то, что я ещё никогда в жизни не слышал ни до того, ни после. Я стоял не зная что мне делать, что говорить. Да и вряд ли я мог что-то сказать, так как у меня тоже стояли слёзы в глазах и тяжёлый комок в горле не давал мне сказать даже слово. Неожиданно помощь пришла со стороны Марины. Она вышла на нашу импровизированную сцену, тоже вытирая платком глаза и что-то стала говорить вроде того, что - давайте поблагодарим Наума за прекрасный концерт, за песню, которую он написал... Потом пожелала всем удачи и объявила конец концерта. Но вместо того чтобы расходиться по домам, весь зал встал и продолжал аплодировать. Мы тоже стояли и аплодировали залу. Так длилось довольно долго, после чего каждый из присутствующих перед уходом подходил к нам, жал нам руки, благодарил за концерт. Меня перецеловали все женщины и многие мужчины Когда уже все разошлись, я выглядел, как клоун в гриме. Я был весь в губной помаде, в слезах, ещё в чём-то. Когда зал опустел, ко мне подошла тётя Соня. Заботливым движением она вытерла моё лицо платком, поцеловала меня и, видно не желая показывать мне свои слёзы, как я видел, подступившие прямо к её добрым глазам, повернулась и вышла. Я смотрел ей вслед. – Какое счастье – думал я – что Бог послал мне эту женщину, в такое тяжёлое время. Как часто Проведнние низвергает нас в пучину отчаяния и бросает нам спасательный круг тогда, когда мы уже этого не ждём... Мои мысли прервал Борис, последним появившийся из своей радио-звуковой резиденции, отгороженной от зала небольшой перегородкой. – Ну, чувак, - сказал он – так можно и до инфаркта довести. Я слушал эту песню на репетиции, но как она прозвучала на концерте!... Я пожал ему руку и поблагодарил за работу. – Сегодня всех угощаю я! – произнёс я торжественно. Но тут из двери появилась Марина. – Иди сюда! – позвала она шёпотом. Я подошёл к ней. – На концерте присутствовал директор JOINT, - продолжала она, не смея повысить голос, - он дал нам ещё две ставки и сказал, что позже даст ещё. – Вот это подарок! – воскликнул я. – Ш-Ш-Ш – Прошипела Марина, - он ещё здесь. - Ухожуу, ухожуу – прошипел я в ответ и пошёл к ребятам сообщить эту прекрасную новость. - Пить будем у меня – сказал Борис тоном, не дающим право кому либо возражать против этого. Возражений небыло и мы вместе вышли на улицу, принимая поздравления и благодарности от людей, всё ещё стоящих у клуба и обсуждающих концерт.

ГЛАВА 17

Осень подкралась как-то незаметно, да и трудно уловить разницу между концом лета и началом осени, тем более в Италии. Стояли такие же жаркие дни, море было всё таким же тёплым. Вот только ночи стали чуточку прохладнее, что делало их даже ещё приятнее, да аромат цветов придавал им невообразимую прелесть, наполняя воздух божественным ароматом. Настроение моё значительно улучшилось. Я звонил Софе в Бостон и она, наконец-то сообщила мне некоторые сведения о Жене и Артуре. Женя нашла подработку и сняла квартиру, Артур ходит в школу, всё, в общем, неплохо. На душе стало спокойнее, во всяком случае - за них. Со мной дело обстояло тоже относительно, лучше. Я имел работу, любимую работу, что делало моё пребывание здесь не таким одиноким и мучительным. Правда вокруг всё оставалось так же. Отказы получали всё больше и больше людей и просвета небыло видно. Нам продолжали говорить, что мы в Америку никогда не попадём и что лучше нам повернуть на Израиль. Это отравляло жизнь не только мне, а и всем отказникам, число которых к тому времени доходило уже до шести тысяч. Продолжали разбиваться семьи, росло число несчастных случаев, продолжался произвол эмиграционных служб. Многие, потерявшие надежду когда либо увидеть своих близких, к которым они ехали, чтобы соединиться, не хотели больше испытывать Судьбу и поворачивали на Израиль. ...Тётя Соня уезжала ночью. Мы все, погрузив вещи на две тележки, прибыли на Фонтан в 12:30 ночи. До прихода автобусов оставалось пол-часа. Фонтан был уже полон народа. Слышался плачь тех, кто оставался и тех, кто уезжал. Ни у кого небыло твёрдой уверенности в том, что когда нибудь увидятся опять, во всяком случае никто не ожидал этого в обозримом будущем. - Не волнуйся, я найду Женю, как только приеду и мы вместе напишем тебе. – сказала тётя Соня. – Не переживай. - Куда напишите? – спросил я. – Я ещё не знаю, где буду жить. - Ах, да, я и забыла. Но у меня есть телефон клуба и мы с Женей постараемся дозвониться тебе туда. Правда не представляю ещё себе как. Пока приеду, устроюсь... - Ничего, отдайте Жене письмо от меня, чтоб и ей стало легче, ведь она тоже волнуется, успокойте её, а позвоните, когда будет возможность, я всё понимаю. И действительно, я ещё не представлял, где буду жить, ведь один я не смогу оплачивать такую комнату, где жила тётя Соня, да и ни к чему мне она была для одного. Но за это я уже не переживал, так как имел работу и хоть сам мог прокормить себя. Комнату тёти Сони мы уже сдали, но въехать туда должны будут только послезавтра. Так что на эту ночь и следующую я имел крышу над головой, а там Бог даст день... Словом, всё было не так плохо, как ещё полтора месяца назад. Рёв двигателей возвестил о приближении автобусов, которые через несколько секунд ворвались на Фонтан, наполнив площадь ночного города шумом, криками и плачем. Тяжело описывать сцены прощания тех, кто уезжал, не надеясь когда нибудь встретиться с близкими, которых оставляли здесь без надежды на улучшения их будущего. Трудно передать мысли и чувства тех, кто оставался, не видя впереди ничего хорошего, не только в обозримом будущем, но даже не будучи уверенным в завтрашнем дне, в буквальном смысле. Всё это облако человеческих чувств висело над площадью, напоминая грозовую тучу, вот-вот грозившую пролиться на головы людей дождём несчастий и невзгод. Я ещё раз обнял тётю Соню, дядю Мишу и Сашку, поблагодарив их за всё. Они в свою очередь говорили мне ободряющие слова, наказывали не падать духом и, как могли утешали меня. Я всё отлично понимал. Понимал свою безисходность и бессилие своего положения и не только своего, а и тысячь людей, таких же, как и я, всю тщетность слов, но всё равно был благодарен за них. Долго я ещё стоял и махал рукой вслед удаляющимся автобусам, увозивших от меня последних близких здесь мне людей, к которым я так привык за последнее время, с которыми у меня были связаны и сохранились до сих пор самые тёплые воспоминания о том отрезке времени, о котором я повествую. Я неспеша шёл домой, закуривая одну сигарету за другой. Много разнообразных чувств переполняло меня. Нужно было подумать о жилье, о том, как жить дальше и о тех капризах Судьбы, которые ждали меня впереди. Вдруг резкая мысль, ворвавшаяся в мой измученный мозг пронзила и обожгла меня. - Я должен обратиться к Богу. Бог – моё последнее прибежище, мой спасательный круг, моя надежда. Всё в Его руках, в Его власти. И, почему-то сразу почувствовав облегчение, я зашагал домой быстрее. Прийдя домой, я лёг спать с более спокойным сердцем, чем накануне. На следующий день, проснувшись и наскоро позавтракав, я направился в синагогу, расположенную в двух минутах ходьбы от Фонтана. Признаться честно, я никогда до этого не бывал в синагогах. В Киеве, где я родился и вырос была одна единственныя синагога, которую посещали в основном, одни старики и, которая, как я знал всегда находилась под наблюдением соответствующих органов. Позднее мне, как педагогу, появляться там было не совсем безопасно, да и видно я не созрел ещё для этого шага, тем более, что всю мою жизнь меня пытались убедить, что Бога нет и, если я небыл полным атеистом, то сомнения в моей душе продолжали жить с упорством сорняков, которые вырываешь из земли, но они вновь проростают. В этот день я не чувствовал никаких сомнений. Я шёл в синагогу твёрдо зная, что это единственный правильный путь успокоить мою уставшую душу и, может быть получить ответы на вопросы так мучавшие меня и не дававшие мне жить последние месяцы. По дороге со мной многие здоровались, некоторые пытались заговорить, но я только ускорял шаг, вежливо отвечая, что очень спешу. Да, я стал в этом городе довольно знаменитым, благодаря концертам, на которые приходило всё больше людей. Зал в клубе уже не вмещал всех желающих. Зайдя в синагогу, где уже было несколько десятков человек, в которых я без труда унал отказников, молящих Бога за свою Судьбу и Судьбу своих близких, я лицом к лицу столкнулся с человеком, в котором без труда узнал одного из представителей священнослужителей – хасидов. На меня смотрели умные, пытливые глаза, которые, казалось, проникают в самую глубину моей души и читают там, как в открытой книге. - Меня зовут рэбэ Шая, - просто сказал он. – Я вижу, что нам нужно поговорить, не так ли? Он увлёк меня в дальний угол синагоги, где мы сели на лавку и он снова заглянул мне в глаза. От этого взгляда мне стало даже, как-то неловко. Казалось, он читает всё, как по написанному в моей душе, и даже в тех местах, куда я сам не всегда решался заглянуть. И вдруг я почувствовал такое расположение к этому человеку, такое доверие, что без утайки рассказал ему всю мою историю, со всеми подробностями. Выслушав меня не перебивая, он сделал паузу, обдумывая всё услышанное. Да! – сказал он. – Я думал, что видел уже всё на свете, но видно ошибался. Безгранично в человеке доброе начало, так же, как и безгранично худое. Все мы дети Господа и, как все дети мы очень разные. Есть те, которые не слушают Отца своего и часто бывают наказаны, а есть те, которые живут по законам, начертанным Им и заслуживают лучшего отношения к себе. Но и те, и другие – есть Его дети и любит Он всех одинаково. Мы все равны перед Ним и, часто, чтоб не выделять одного ребёнка среди другогих, Он выбирает пути нашего воспитания, часто нам совсем непонятные, но, в конечном счёте, я уверен, что справедливые. Нам, к сожалению не дано понять всего, мы можем только верить или не верить, но вера в Его справедливость может сделать всё, даже то,что ты считал совсем безнадёжным. Я слушал этого ещё довольно молодого человека и чувствовал, что мне становится легче, то ли от того, что я излил своё горе человеку, который, казалось, понимал меня, то ли от того, что вера, с которой он говорил, наполняла меня такой же верой, твёрдой верой во всё лучшее. Мы беседовали довольно долго, после чего попрощались, договорившись о том, что будем видиться чаще. Не знаю почему, но вышел я из синагоги какой-то успокоенный, как будто у меня упал камень с души. Справедливости ради надо сказать, что таких людей, как рэбэ Шая, мне не приходилось встречать ни до того, ни после. Все кого я встречал потом, были какие-то не такие. Много рабаев я встречал потом в своей жизни, но у них в каждом слове чувствовалось, что материальное преобладает над духовным, чувствовалось, что это всё-таки бизнес, хотя никто не отрицает этого Рэбэ Шая был не такой. У меня было ощущение, что я поговорил с очень образованным и мудрым человеком, прожившим долгую жизнь и умудрённого жизненным опытом, хотя лет ему было не больше, чем мне. Как я писал, я вышел из синагоги и направился домой, но не успел я пройти и нескольких шагов, как меня окликнул чей-то голос. Я обернулся и увидел парня, лицо которого показалось мне знакомым. - Вы меня? – спросил я его подойдя. - Да, тебя. – ответил он улыбаясь. – Не помнишь? Мы из Киева в Чоп и из Чопа до Вены ехали в одном вагоне и в Вене жили в одной гостиннице. - Да , да – ответил я, вглядевшись в добродушное лицо парня. – Теперь вспомнил. У меня что-то последнее время с памятью не очень, – ответил я. - Ничего! – он улыбнулся. – Саша. – просто сказал парень и протянул руку. Я назвал своё имя. – А я знаю тебя. Тебя теперь знают почти все. Я, правда, ещё не бывал на твоих концертах, но люди говорят, что очень хорошо. Я тоже в отказе уже три месяца, но у меня есть работа и семья моя со мной. Я выучил итальянский язык и теперь работаю переводчиком у врача. Ничего, жить можно. Кстати ты не знаешь кому нужна комната? Я снял большую квартиру, хотя и дорогую, но там много места и мы можем взять к себе жить ещё два человека. Получится всем дёшево. - А сколько? – спросил я. - 200 миль, ерунда. Я стоял, как заворажённый. То, о чём я мечтал и искал очень долго, потеряв всякую надежду, вдруг само пришло ко мне в руки. Я долгое время ничего не мог найти за 300 миль, а тут вдруг за 200. Я всё ещё не верил в свою удачу. - А когда можно вселяться? – спросил я неуверенно. - Да хоть сегодня! – ответил он, - Хоть сейчас. – Если это тебе, то пошли, я тебе помогу перенести вещи. - Да какие у меня вещи, только одна сумка. - Всё равно пошли, я покажу тебе квартиру. Я шёл с этим добродушным парнем, размышляя о крутых поворотах Судьбы, о том, что может быть Фортуна, наконец, повернулась ко мне лицом. Слишком много серьёзных неудачь было за последние месяцы, чтобы я мог поверить во что-то хорошее. Мы подошли к старому дому. Поднявшись на второй этаж, Саша ключём открыл дверь и мы вошли в просторную квартиру. Квартира состояла из огромной гостинной, разделённой на две части самодельной занавеской и маленькой комнатки, дверь в которую я увидел не сразу. - Вот за занавеской живём мы с женой и с дочкой. Это наши хоромы, а здесь, на этой половине комнаты, живёт пара, которая уезжает через два дня. Тогда мы займём всю комнату, так как мы вдвоём с женой работаем то можем себе позволить такую роскошь. А вот эта комната – он открыл дверь в крохотную комнатку, дверь в которую я не сразу заметил, – будет твоя. Мы вошли в комнатку, которая была очень маленькая, но довольно чистая и уютная. По бокам стояли две кровати и в изголовье каждой находилась тумбочка. Убранство комнаты довершал коврик на стенке и небольшое окно. - А тут кто живёт? – спросил я, указывая на вторую кровать. - Пока никто. – Ответил Саша. – Здесь жили двое, но вчера они уехали. Мы кого-то подберём. За эти деньги любой согласится. Ну как, нравится? – спросил он. Там кухня, холодильник, ванная, словом всё, что надо. А главное, - никаких маклерских! - Мне нравится. – ответил я. – Особенно цена. Я о таких ценах никогда и не слышал. Мы ударили по рукам и я побежал за своими вещами, до сих пор не веря в такую удачу. Наконец-то у меня будет свой угол, который я смогу оплатить даже из своего пособия. Это было как дар Божий. Когда я вошёл в своё бывшее жилище, то столкнувшись с Марком в дверях, поведал ему о своей удаче, на ходу собирая сумку, Марк сказал мне то, от чего я сел на пол и уставился на него, как будто увидел его впервые. Он сказал, что с завтрашнего дня я могу работать ещё и в школе, вести музыкальные занятия с детьми. Часов не очень много, но всё-таки неплохой подработок Я сидел на полу, всё ещё не веря в то, что услышал. Моя жизнь полностью менялась и менялась к лучшему. Имея такую дешёвую квартиру и, работая в школе и в клубе, я мог жить довольно безбедно, почти ни в чём себе не отказывая. Да, было от чего сойти с ума. Сердечно поблагодарив Марка, я взял сумку и пошёл устраиваться на новом месте

ГЛАВА 18

Зайдя в класс, я увидел шесть пар пытливо – восхищённых глаз. Шесть девочек в возрасте 9 – 10 лет смотрели на меня выжидающе и с некоторой опаской. – Меня зовут... – начал было я. Мы знаем, мы знаем! – закричали дети, - мы были на ваших концертах! Они вскочили с мест и бросились ко мне. – Как хорошо, что вы будете с нами заниматься! Вот здорово! Да, чёрт возьми, слава – приятная штука. От удовольствия я сомлел. В общем-то, я догадывался, что пользуюсь уже кое-какой популярностью, но реакция детей мне, конечно, польстила. Я стоял среди них, боясь нарушить их благоговейный экстаз. Одна девочка держала меня за одну руку, другая за другую, третья обнимала меня спереди, четвёртая сзади. Такое проявление любви или уважения я не ожидал и стоял как пригвождённый к месту, не смея пошевелиться. В это время мне вспомнились мои дети из киевского Дома Пионеров. – Как они там? – подумал я. – Вспоминают ли обо мне? Теперь мне казалось, что всё это было в какой-то другой жизни, очень давно и, может быть даже не со мной. Я снова вернулся в реальность. Дети наперебой что-то говорили, спрашивали. Понять что нибудь в этом гаме было трудно. Это вызвало в моей памяти воспоминание о птичьем базаре, который мне довелось увидеть однажды на Дальнем Востоке, где я был на гастролях. Вспомнив этот эпизод из моей жизни, я мысленно их окрестил « птичками», так мило они щебетали, точно птицы. - Садитесь по местам – сказал я, стараясь придать своему голосу немного твёрдости. Когда дети расселись по местам, я разложил на столе песенники, которые взял у Марка в офисе и, окинув ещё раз всех присутствующих взглядом, заговорил: - Вы знаете меня, - сказал я – но я ещё не знаю вас. Давайте знакомиться. Каждая из них по очереди вставала, и называла своё имя. Третья по счёту девочка поднялась, назвав своё имя и затем продолжила: - Мы с мамой и папой в отказе уже полгода, а бабушку и дедушку выпустили. Они поехали к моей тёте, - маминой сестре, в Сан Франциско. – В глазах у неё пробежала тень печали. - Скучаешь за бабушкой и дедушкой? – спросил я. - Да, очень. Может быть я их никогда больше не увижу. Я подошёл к ней. – Увидишь, обязательно увидишь, – сказал я и обнял её за плечики. – Очень скоро увидишь. Видно в моём голосе небыло большой уверенности. Девочка отстранилась от меня и села на своё место. Остальные трое также встали и назвали свои имена. Две другие девочки тоже были в отказе и одна из них с родителями уже год ждала разрешения на Австралию. Надо сказать, что те, кто ждал разрешение на выезд в Канаду и в Австралию, так-же ждали около года, а то и больше. - Что же мы будем петь, - хитро глядя на них спросил я. По опыту я знал, что в этом возрасте дети любят определённые песни и был уже готов услышать от них название песен, приготовленных мною, отмеченных закладками в песенниках, лежащих на столе. Но в ответ я услышал то, что меня очень сильно удивило и озадачило . Дети хотели петь еврейские песни. Я стоял, не зная что им ответить. Всю мою жизнь я получал пинки за то, что пел еврейские песни, пару раз даже был за это уволен с работы и, каждый раз, когда я пел эти песни: то ли на свадьбе, то ли на дне рождения или просто в ресторане, я всегда боялся, что это кто-то услышит и у меня будут неприятности. - Что за ерунда. – сказал я сам себе, - До сих пор не могу отделаться от советского синдрома? Как бы стряхнув с себя пыль нахлынувших воспоминаний, я улыбнулся и продолжал: - А какие еврейские песни вы знаете? – всё также хитро спросил я. Дети наперебой стали выкрикивать название песен, исполняемых мною в концертах. Да и откуда эти дети могли слышать другие песни, когда в стране, из которой мы все приехали сюда, на эти песни был наложен строжайший запрет. - Хорошо, - сказал я – первым делом мы выучим Гимн Израиля. Это не только гимн, но и красивая песня с прекрасной мелодией и словами. Я спел им и сыграл на пиано израильский Гимн, который и сам очень любил. Потом роздал им слова и мы пели вместе. Я показал детям ещё несколько песен, после чего мы вспомнили некоторые песни Шаинского и Крылатова. Дети были в восторге. После занятий я должен был идти в клуб на репетицию. Выйдя на улицу, дети не захотели расходиться по домам, а попросили провести меня до клуба. Я возражал, говорил, что они должны идти по домам, но дети были настойчивы и я сдался. Так я, в окружении шумной стайки девочек шёл на репетицию. По дороге они распрашивали меня обо всём: откуда я, что я делал в союзе, есть ли у меня дети и т. д. Дойдя до клуба, я попрощался с ними, сказав, что увидимся опять послезавтра. Ладисполь был небольшим городком и я не боялся, что дети не найдут дорогу, всё здесь было очень близко. Зайдя в клуб, я увидел много людей, сидящих,стоящих, которые о чём-то спорили и шумно что-то обсуждали. Без труда я узнал в них отказников. Найдя Марину, я спросил у неё, что происходит . Она ответила что сорок отказников решили объявить голодовку в знак протеста и проводить её будут в клубе. Я тотчас сказал, что присоединюсь к ним, но Марина ответила, что я должен давать концерты и мне нужны для этого силы. - Да и бороться с несправедливостью можно и со сцены. – добавила она. Я подошёл к группе отказников. Многих из них я знал. Поздоровавшись, они рассказали мне, что собираются голодать в знак протеста. - Мы должны обратить на себя внимание общественности, иначе мы никогда не увидим своих близких, – объяснили мне они. - Ты должен бороться своими методами, со сцены, а мы так. В эту пятницу мы устраиваим демонстрацию отказников в Риме у Американского посольства. Радик уже пишет объявление. Я подошёл к Радику, который возился с объявлениями о демонстрации. Поздоровавшись, он сказал, что я должен тоже объявить в завтрашнем концерте о демонстрации. Я ответил, что конечно объявлю об этом на концерте и сам, разумеется, буду. Придя вечером домой, я заперся в своей комнатке и стал писать стихи. Это были те минуты, которые мы называем вдохновением. Я точно не понимал, что именно хочу писать, но по опыту знал, что в такие минуты всё получится само собой. Стихи получались злые и хлёсткие. Я высмеивал в них работников НIASa и INS, которых часто видел на Американо, скупавших за бесценок льяные простыни, сувениры и аппаратуру у эмигрантов, таких же, как и я. Нажились они на этом довольно прилично и на годы вперёд запаслись многими вещами впрок, практически потратив сущие копейки. Обо всём, об этом я писал в своих стихах. Закончив уже глубокой ночью, я посмотрел всё и остался доволен. Утром прочитав на свежую голову всё, что написал ночью, я взял гитару и положил их на нехитрую музыку, не придавая ей особенное значение, так как главным в таких песнях я считал текст, а не музыку. К сожалению, я не могу показать их Вам, читатель,сегодня, так как записи куда-то пропали, а напамять я их запомнить не успел. Вечером в клубе, как всегда, было полно желающих попасть на концерт. Стало уже привычным сидение людей на подоконниках и в проходах, в лестничном пролёте, на перилах и просто на полу вокруг нашей импровизированной сцены. Клуб был небольшой и не вмещал всех желающих попасть туда. Десятки людей стояли на улице под окнами и слушали оттуда. Я не без труда пробился во внутрь сквозь толпу и то, благодаря тому, что меня все знали и с уважением пропускали. В этот день людей было, как никогда. В дальнем углу зала сидели «голодающие», у одного из окон расположились киношники, неизвестно откуда взявшиеся. Как я потом узнал, это была киногруппа из ФРГ. Оператор уже снимал зал перед концертом, а женщина, по всей видимости репортёр, с магнитофоном и в наушниках ходила по рядам и брала у людей интервью. Я успел перед концертом показать ребятам две свои новые песни. Они посмеялись моим злым шуткам, я показал им как мне подыграть и мы вышли в зал. Прямо перед «сценой» я увидел сидящих на полу моих «птичек» и, подморгнув им, начал концерт. К тому времени мой ансамбль уже насчитывал пять человек и, кроме меня и Марины с нами пела Рикки – израильтянка американского происхождения. Она приехала в Италию волонтёром с группой израильян. Надо сказать, что пела она неплохо, особенно американские и израильские песни. Одну песню даже я сделал ей дуэт с Мариной, хотя пела она получше Марины, но вместе у них получалось неплохо. Да и занятия с Мариной не прошли даром и она заметно продвинулась. Одно меня огорчало и в то же время радовало – это то, что Ромка работал в этот день последний концерт. Несколько дней назад он получил добро и скоро должен будет уехать. Я был и рад за него, и в то же время мне было грустно с ним расставаться. В этот вечер, после концерта мы наметили весело отпраздновать его отъезд. Концерт прошёл хорошо, весело. Кинохроника снимала нас, а мы во всю старались. Мои новые песни произвели хорошее впечатление. Люди смеялись моим шуткам и злым выпадам в адрес тех, от кого зависила их судьба. Мне показалось, что люди устали бояться и переживать, что они стали смелее и злее. Чувствуя свою правоту и общую несправедливость, они готовы были кричать, бороться, молчать они уже больше не могли. Поэтому мои новые песни вызвали ажиотаж в зале. Как всегда, и это стало уже традицией, по просьбе всего зала, я спел «отказников». Эта песня стала своеобразным гимном тех, кто был в отказе. Небыло ни одного концерта, чтобы меня не просили спеть её. В такие минуты я всегда вспоминал слова Алика, моего соседа по первой квартире, который, как вы помните, предостерегал меня петь её где - либо. Но людям свойственно ошибаться и хорошо, что я не послушал его совета. Эта песня сделала меня популярным и с ней я прошёл всю имиграцию. Даже сейчас, через много лет, если я встречаю бывших отказников, они всегда просят меня спеть эту песню. Словом, концерт прошёл прекрасно, мои «птички» подпевали мне и хлопали громче всех. После концерта я дал маленькое интервью телекомпании из ФРГ и в хорошем настроении мы пошли обмывать Ромкин отъезд.