Далеко не все знают о событиях, происшедших в Италии, в 1989 году. Эмиграция из СССР в Америку в том году была не такая, как была до тех пор и, тем более, не такая, как сейчас. Более шести тысячь человек подолгу сидели в отказе, что сказывалось на их психике и здоровьи. Десятки людей остались в итальянской земле навечно, сотни повернули на Израиль, потеряв всякую надежду когда либо попасть в Америку к своим близким и родным. Огромное давление со стороны посольства США в Италии, ХИАС, «ДЖОИНТ» и «СОХНУТ», сделали своё мрачное дело – люди не выдерживали. Их пугала неизвесность, неуверенность в завтрашнем дне, боязнь за жизнь своих детей и родных. “Отказников” собирали каждые два дня и убеждали вновь и вновь, что у них нет выбора, что есть только два пути: или в Израиль, или обратно в Союз. Но были и те, кто отказывался мириться с этим, продолжая бороться за свои права. Несколько раз устраивались многотысячные демонстрации в Риме, у посольства США, проходили парады протеста в Ладисполе, проводились встречи с журналистам, в попытках привлечь внимание общественности к их проблемам. Люди устраивали длительные голодовки, готовые на всё, только чтоб добиться справедливости. Множество телекомпаний снимало репортажи и фильмы об отказниках. Каждый старался , как мог, отстаивая свои права: кто плакатом, кто голодовкой, кто со сцены, кто актами протеста. И только благодаря всем тем, кто не сдался, кто верил в лучшее и боролся, рухнула стена отказов и, практически все, кто хотел, смогли уехать в Америку, где их ждали родные и близкие.
Почему я решил написать об этом? Потому, что я был одним из отказников, дважды отказником - в Союзе (10 лет) и в Италии. Потому, что я тоже боролся, как мог, с этой чудовищной несправедливостью, потому, что я также перенёс на себе эту драмму, усугублённую моей собственной историей, о которой ходили слухи, легенды и, правду о которой я хочу поведать, дабы положить конец всем домыслам. И просто, я хочу написать обо всём, потому, что поклялся там, в Ладисполе, что обязательно напишу об этом, чтобы все знали, что нам пришлось пережить.
Почти все имена героев повести изменены, но всё, что описывается в повести, случилось, (или могло случиться) со мной на самом деле. Важно, что это – правда и всё это – было.
Отказникам 1989 года посвящается эта повесть. Так много лет прошло с тех пор, а так ешё свежо в памяти то время, те незабываемые дни, недели и месяцы, ещё ноет где-то внутри и под лопаткой при воспоминании о всём том, что случилось не только со мной, а и со многими людьми, моими соотечественниками, бежавшими от оскорблений, несправедливости, ужасов и обид, веря в мечту, которая окрыляла и придавала смелости, влекла в неизвесность и сжимала сердце (…а что же нас там ждёт…?) Этот невероятный синтез безисходности, надежды, страха, веры и решимости поднимал людей с насиженных мест, бросал в пучину испытаний, в водоворот жизни, на милость случая. И, надо сказать, что не только люди, хлебнувшие фунт лиха и пережившие невзгоды, бросились в этот марафон, отсчитывая расстояние между жизнью и смертью, а и многие другие, игравшие на человеческом горе, извлекая из него выгоду, устраивавшие свою жизнь за счёт других. И те, и другие были в одной упряжке, связанные одной уздечкой, только тащили они этот груз по разному: одни отдавая все свои силы, напрягая всю свою волю, иногда ценой, огромной, как сама жизнь, а другие только делали вид, что тянут и каждый раз пользовались случаем отдохнуть за счёт других, поесть за счёт других, пожить за их счёт. Эмиграция… Когда-то это слово вызывало в нас романтические чувства, будоражило воображение. Нам виделись дальние страны, неизвестные горизонты, много нового и интересного. Но это оказалось не совсем так, вернее совсем не так. Сама по себе эмиграция – это уже, анамальное явление. Для меня, да и для любого нормального человека, покидать страну, где ты родился, вырос, где сделал первые шаги, где тебе всё близко, - это чудовищный шаг, на который может толкнуть только отчаяние и безисходность. Да, я слышал очень много сказок об эмиграции и, что не понятно для меня, так это то, что для некоторых людей эмиграция действительно была чем-то приятным и состояла из удовольствий и развлечений. Может быть, не спорю. Но я видел другую эмиграцию, обезображенную человеческим горем, с лицом, искожённым мукой. Теперь, глядя с высоты прошедших лет, пройдя все те ступени лесницы, которая называется эмиграцией, я могу твёрдо сказать, что несмотря ни на что, мой выбор был правильным и я повторил бы это всё опять, хотя от многих сейчас слышишь: - «Если сейчас начинать все сначала, я бы не сделал этого.»

ГЛАВА 1

В этот апрельский день со мной творилось что-то невообразимое. Такое переплетенье ощущений, новых чувств, настроений, каких я не испытывал ещё никогда в своей жизни. Уезжаю!!! Долгие годы я думал об этом дне, мечтал о нём, представлял себе его во всех деталях, в лицах. Это был целый спектакль, игравшийся все эти долгие годы в моём воображении. И вот, этот день настал. Кавалькада машин моих друзей, провожавших меня и я сам, будучи за рулём своего старенького «жигулёнка», с которым я не мог расстаться до последнего дня, тронулась в путь. Возле дома меня никто из соседей не провожал, да и я мало кого знал в этом доме, в котором жил совсем недавно. Помню только соседка с первого этажа, сидевшая на скамейке возле подъезда, махнула рукой очень незаметно, как-то по детски и не понятно было, что этот жест означал: толи – прощай, толи - катись, катись. Но я тогда об этом не думал. Десять лет, проведённые в отказе, изменившие всю мою жизнь, убившие мою мать, оттолкнувшие от меня жену (или меня от неё), лишившие меня многих друзей, уехавших тогда, в семидесятых, не только не отвернули меня от мысли об отъезде, но и укрепили в ней. Ничто меня не пугало и не могло изменить моего решения. Наоборот, за все эти десять лет, проведённые в отказе, и испытав на самом себе все прелести своего положения, я чувствовал всё, что меня окружало, костью в горле, это был какой-то сон и я твёрдо знал, что когда нибудь проснусь. Обо всём этом я не думал тогда, в день отъезда. Я уезжал! Наконец, уезжал из страны, которую любил, как мать и которая была мне мачехой, уезжал от всего того, с чем я мирился всю свою жизнь и с чем так и не смог примириться до конца. Я ехал по знакомым мне с детства улицам города, который я любил и люблю до сих пор, города, подарившего мне жизнь, полуголодное детство, первую любовь, много счастливых и горестных минут и, самое главное, память, которая навсегда останется в моём сердце, в самом тёплом его уголке. Память – это то, что нельзя отнять ни у кого, память – это та маленькая страна, куда мы убегаем от горестей, невзгод и обид, чтоб окунуться опять в те минуты жизни, которые нам были дороги, снова ощутить материнскую ласку, почувствовать себя ребёнком, пуститься в детские игры и вспомнить то давно забытое ощущение, ощущение радости жизни, какого-то огромного, неописуемого счастья, которое мы, становясь старше, ощущаем с годами всё меньше и меньше, где мы храним всё самое дорогое, что было у нас в жизни. С годами забываются обиды, новые заботы сглаживают из памяти горести давно прошедших лет. Так устроен человек, что в его памяти отчётливо остаётся только хорошее. И не потому что мы не помним плохого, - мы не хотим его помнить. Память… Сколько ты хранишь тёплого, дорогого, сокровенного!
Киев! Мой родной город! Как грустно было расставаться с ним. А он, по весеннему оделся в зелень и, казалось, тоже понимая торжественность этого дня, одел свои лучшие одежды, чтобы проводить меня, как друга, в далёкий путь. Красоту Киева так и не смогли уничтожить ни Днепровская ГЭС, ни Чернобыль, ни какие либо научные внедрения. Киев был великолепен. Проезжая через Подол, где я родился и вырос, я смотрел на знакомые мне с детства улочки, дома и от этого у меня болезненно сжималось сердце. Вернусь я когда нибудь ещё или нет? Увижу ли ещё раз эти родные, до боли знакомые мне с детства места?!
Мы подъезжали к железнодорожному вокзалу. Я, на всякий случай, нащупал в кармане билет на поезд и документы на выезд. Всё было на месте. Шумной толпой мы все вышли из машин, шутя, смеясь, стараясь скрыть то волнение, охватившее меня и всех, кто меня провожал, волнение, предшедствующее долгой разлуке, может быть вечной. Сколько друзей я проводил за эти годы, всегда волновался, но никогда не думал, что самому уезжать, так трудно. Я смотрел на всех с любопытством, стараясь понять их чувства и настроение.
- Ну, Валерка, принимай аппарат! - С показным равнодушием я отдал ключи от моего старенького жигуля Валерке, которому я продал его ещё два месяца назад с договором, ездить до последнего дня. Всё! Квартиру сдал, машину отдал. Теперь в этой стране мне больше ничего не принадлежит, я свободен, передо мной весь мир и я гражданин этого мира. Только часть моей души останется здесь с теми, кого я покидал, покидал, быть может, навсегда.
Приблизительно с такими чувствами, в сопровождении друзей, с тележками, появившимися, как из под земли и нагруженными чемоданами, я двинулся в помещение вокзала. На пероне, возле поезда ждала огромная толпа людей, желающих проводить меня и моих попутчиков, о которых я расскажу ниже. Я даже не мог представить себе, что так много людей придёт меня провожать. Здесь были и друзья, которых осталось уже очень мало, и родственники, которых видишь лишь раз в году, и приятели, и просто знакомые, но главное, главное для меня, здесь были «мои дети»! Все, от мала, до велика. Читатель спросит, о каких детях идёт речь. Тут следует немного отступить и вернуться назад, чтоб объяснить, что я не отец-герой, как могут подумать некоторые, а просто много лет проработал с детьми в Доме пионеров. Для тех, кто уже не помнит тех времён, я объясню. Дом пионеров - это был, как мы-бы сказали сейчас, детский клуб, или клуб детского творчества, где дети с первого по десятый класс проводили свободное от учёбы время, занимаясь своими любимым делом. Тут был и хор, и оркестр, и детский театр, и кружок моделирования, и танцевальный кружок, и многое, многое другое, что интересно детям и то, что они любят. И скажу по правде, это было то, немногое, что сделала и чем могла по праву гордиться советская власть, это была моя любимая работа, это было то, чего мне не хватает до сих пор и то, за чем я буду скучать до конца моих дней. Я вёл детский вокально-инструментальный ансамбль, жанр, который был в то время и, я думаю, будет всегда в моде. Большое колличество детей прошло через моё сердце на протяжении тех лет, в течении которых я работал в Доме пионеров. И вот они здесь, на вокзале. Вообще, я подозревал, что мои дети ко мне хорошо относятся, но то, что я увидел на вокзале, поразило меня. Их было человек двадцать, не меньше! Маленькие, большие, те, кто уже не учился у меня, закончив школу и те, кто только первый год ходил ко мне в ансамбль... И это было ещё в то время, когда от тех, кто уезжал, шарахались, как от прокажённых. Не зря, подумал я, прожил свои 36 лет, не зря что-то делал и, наверное, оставляю память о себе, добрую память в сердцах этих маленьких людей, которым я отдал часть своей жизни, своего тепла, своей любви. И если из кого-то из них получится большой учёный, артист, музыкант или, просто хороший человек, то в этом есть немного и моей заслуги. Поборов свои чувства, нахлынувшие на меня и справившись с предательски подступившем комком в горле, я расцеловал всех детей, что-то каждому сказав на прощанье. Некоторые из них плакали, просили писать. Ко мне на шею кинулась девочка, вернее сказать – девушка. Танечка – была моя ученица на протяжении шести лет. И хотя ей было уже восемнадцать, она училась в музыкальном училище и уже работала на сцене, для меня она была маленькой девочкой, которую я опекал все эти годы, учил музыке, относился, как к дочери. Её слёзы обожгли меня и, на какое-то мгновение, даже отняли у меня мужество. Мне показалось, что я виноват перед этими маленькими людьми, что с моим отъездом, я отнимаю у них что-то дорогое, сокровенное, забираю кусочек их детства. Они, как будто, все внезапно повзрослели и в то-же время стояли передо мной такие беспомощные и какие-то обречённые. Передо мной стояла часть моей жизни и далеко, не самая худшая её часть. Ни в одном взгляде я не видел осуждения или упрёка, только грусть, безисходная грусть, блестевшая в глазах детей, застывшей слезой, не давала мне сойти с места. Я понял, что не смогу забыть их никогда в жизни. Но, как бы я не любил моих детей, я должен был успеть попрощаться со многими другими, кто пришёл меня проводить и отдать дань своей любви и своего уважения мне. Всё было, как в тумане. Лица, поцелуи, просьбы, наказы и т.п. Я отыскал взглядом моего сына. Это была самая большая боль, которую я увозил с собой, боль беспощадная, ноющая, не дававшая мне покоя последние месяцы перед отъездом. Единственное, что меня успокаивало, это то, что он с мамой, (моей первой женой) собирался тоже скоро уезжать. Но когда и куда, я тогда не знал и это было самым большим для меня испытанием. Я подошёл к нему. Мы обнялись. Я думаю, почему-то, что он тогда переживал теже чувства, что и я. Я не мог найти слов, которые я, наверное, должен был сказать ему. – Папа, - сказал он, - не переживай и не думай ни о чём, мы скоро увидимся. - Промямлив несколько фраз, таких глупых и избитых, как «Слушай маму», я смахнул предательскую слезу и ещё раз поцеловал его. Мы крепко обнялись и я пошёл прощаться дальше с отцом и сестрой. Я оставлял всех самых дорогих и близких мне людей, без твёрдой уверенности в то, что мы когда нибудь ещё встретимся. И хотя я всех ободрял, успокаивал, пытался шутить, на душе у меня было мерзко. Отец, который давно не жил с нами, но которого я любил и люблю, вызывал у меня серьёзные опасения, так как часто жаловался на боли в сердце, я боялся за сестру, которую я обожал и которую я старался опекать даже тогда, когда она уже была и замужем. Тут-же, рядом стоял Володя – самый близкий мой друг, преданность которого я испытал за все эти годы не раз и никогда мы не могли упрекнуть друг друга ни в чём. Я отдавал себе отчёт в том, что оставлял всё то, из чего складывалась до сих пор вся моя жизнь. Оставлял могилу матери и ещё много могил, близких мне людей. Но выбор был сделан и сделан давно. Несколько прощальных фраз, слёзы, снова обьятья, поцелуи и лица, лица, любимые, встревоженные, заплаканые лица, только их я помню в этом хаосе прощания. Теперь я должен остановиться на тех, с кем я уезжал, кто должен был быть мне опорой в нелёгком пути и кому должен был стать опорой я, с кем расчитывал преодолеть все трудности эмиграции и испытания, которые должны будут выпасть на мою долю и на долю тех, кто уезжал вместе со мной. Женю я называл женой. Хотя мы с ней и не были рассписаны, я считал её женой, а её сын Артур называл меня папой, чем я очень гордился. Артуру было тогда семь лет. Но официально я был женат совершенно на другой женщине, которая ехала вместе с нами, а её муж, – был женат на Жене. Постойте, скажет читатель, что за неразбериха с мужьями и жёнами, чертовщина какая–то. Нет, всё предельно просто, только вначале я должен сделать некоторые пояснения и опять вернуться на несколько месяцев назад. Таня и Володя были нашими близкими друзьями. Они мечтали уехать уже давно, но возможности у них небыло, так-как они были украинцами по национальности. Поскольку все тогда уезжали по израильским вызовам, якобы в Израиль, то естественно, шансов выехать у них небыло. Даже имея вызов, (как у всех, липовый вызов) глупо было бы идти в АВИР с такой фамилией и с такой внешностью чтобы сказать, что мы хотим уехать к тёте в Израиль за которой мы очень соскучались и без которой мы не можем жить. Это сейчас всё гораздо легче, а тогда, в 88 - 89м – это было довольно проблематично. Как–то раз, сидя у нас на кухне, (в то время – излюбленное место посиделок во многих домах), мы говорили об отъезде, о том, что сейчас появилась возможность уехать, так-как начали выпускать отказников. Помню, Володя глубоко вздохнул, как бы давая этим понять: счастливые, мол, можете уехать. И тут моя Женя сказала фразу, которую я боялся произнести вслух. Слишком большая ответственность была заключена в этих словах. Толи она не подумала хорошо, толи это был сердечный порыв, желание помочь друзьям, не знаю. Но было сказано следующее: – «Давайте сделаем фиктивные браки и уедем вместе!». Фраза, как видите, небольшая, но цена этой фразы, что стоит за ней, сколько проблем и трудностей, какой риск, об этом мало кто догадывается. К примеру скажу, что за полгода до этого мне предлагали сделать фиктивный брак и давали за это 30000 рублей(!), что по тем временам, были огромнейшие деньги. Поразмыслив над этим, я отказался, боясь всего того, что могло произойти в связи с этим щагом. Я боялся за семью, за то, что может раскрыться обман и мы можем не выехать вообще, боялся всего того, что может быть впереди из-за такого поступка. И тут, эта фраза! Можно было перекрутить её иначе, перевести в шутку, словом, выкрутиться, но перед близкими друзьями я не имел права делать это, слишком велика была цена этих слов, тем более моя жена, сказав это, показала, что готова ради друзей пойти этим нелёгким путём, чтобы помочь им. Отступать было некуда. Сказано – сделано! Я не буду утомлять Вас рассказом о том, как технически это всё делалось, сколько инстанций пришлось пройти, сколько взяток дать, сколько раз унизиться… Короче, в день отъезда я был женат на Тане, я также был записан отцом её грудного ребёнка и, соответственно, Женя стала женой Володи. Вот в таком виде и в таком статусе уезжала вся наша четвёрка. Я был очень горд тем, что помогаю моим друзьям осуществить их давнюю, казалось неосуществимую мечту. Да и сам я думал, что с блзкими друзьями легче преодолеть всё. Вот такие -счастливые и гордые содеянным, с полными чемоданами матрёшек, фотоаппаратов и другой разной дряни, которую везли с собой тогда все, каждая уезжающая семья, мы прощались на вокзале с родными и близкими, не зная, увидимся ли мы вновь, не имея представления, что ждёт нас впереди и готовые к любым испытаниям. Вообще наш перекрёстный брак вызвал немало толков и пересудов, как в Киеве, так и потом в Италии, и Америке. Я даже много раз потом слышал мою собственную историю в разных вариантах. Рассказывали, что этот грудной ребёнок был, действительно моим, что Володя отбил у меня Женю, что мне заплатили сумашедшие деньги за это, я даже один раз слышал от одной «всезнающей» бабушки, что вывезли, оказалось, меня, что якобы я не еврей, а в грудном ребёнке я провёз бриллианты! Версий было множество. Чтобы понять, почему о нас так много говорили, (хотя, я знаю, что таких браков, притом за деньги, было много), нужно набраться чуточку терпения, так-как об этом вы узнаете из дальнейшего повествования.

ГЛАВА 2

Поезд увозил нас на Запад. Всё ещё с сильно бьющимся сердцем, не успокоившимся от сцены прощания и, уже начавшим колотиться, как сумашедшее оттого, что мы уже по дороге в другой, свободный мир, мир мечты и надежд, я уже грезил будущим. Казалось, последнее усилие, последний рывок - и всё, о чём я мечтал, сбудется, а мир откроет передо мной свои объятья. Свобода, справедливость, счастье – станут наградой за мучения и унижения многих лет. Да, мне было немного жаль всех этих лет. Но не только плохое происходило в то тяжёлое время, было много и хорошего. Однако, теперь всё позади, а впереди новая жизнь, которая начиналась с чистого листа. В полутёмном купе было слышно посапывание детей. Напряжение последних двух дней сильно сказывалось на них. Дети часто плакали, нервничали, словом дети, хотя одному было семь лет, а другой три месяца, казалось, тоже чувствовали неординарность положения, чувствовали, что что-то глобальное происходит в их жизни, меняет её. Меня, ждавшего этого часа столько лет и наполнившего меня ощущением чего-то пьянящего, долгожданного, не могли сломить и омрачить моего настроения ни таможня в Чопе, ни последние унижения, ни взятки, которые приходилось давать везде, пока мы не сели в поезд. Я и мои спутники, я это хорошо чувствовал, были переполнены одними и теми-же ощущениями. Меня переполняла радость. Час назад мы пересекли границу и, казалось, как-бы, вся прошлая жизнь осталась где-то там, далеко, куда мы больше никогда не вернёмся. Непоколебимая вера в счастливое будущее, в то, что теперь нас ждёт только удача, вера в свои силы и в свою счастливую звезду, наполняла нас до краёв. Мы много и наперебой говорили друг с другом, говорили о том, что да, действительно нам будет трудно первое время, но что эти все трудности мы преодолеем, что главное не падать духом и помогать друг другу. Я был счастлив. Со мной рядом был любимый человек, друзья, которых я любил и был уверен в том, что и они меня любят, небыло больше железного занавеса, тупорылых и алчных морд чиновников – хозяев страны победившего социализма, а впереди чарующая воображение неизвесность. Даже воспоминание о моих близких, которых я оставил там, не омрачали моего настроения. Я успокаивал себя тем, что скоро устроюсь и постараюсь сделать всё, чтоб вызвать их к себе. Утро вернуло нас в реальность. Невероятно, прошло только два дня, как мы сели в поезд в Киеве, а длились они, казалось, целую вечность. Казалось, за эти два дня мы прожили ещё одну жизнь. Столько всего случилось за эти два дня, столько новых ощущений, переживаний, вереница событий, нагромаждённых одно на другое. Казалось, мы ещё там, в той жизни, прежней, а мы уже в другом мире, в другой жизни, в другом измерении и, вроде, даже мыслим теперь по другому. Как будто нас отнесло в открытое море на утхлом судёнышке и мы плывём на милость волн, не зная, что с нами может случится через минуту и каждое мгновение ожидая чего-то нового, таинственного, может быть даже, страшного. Мы подъезжали к Вене. Об этом говорило всё: и аккуратно подстриженная трава у домов, мелькавших вдоль железнодорожного полотна, и оживлённые автомагистрали, пролегающие параллельно движению нашего поезда. Наши сердца бились от волнения всё быстрее и быстрее. Вот она – заграница, Запад, которым нас всю жизнь пугали и, где, как нам говорили, человек человеку – волк, о котором мы мечтали столько лет и, наконец дождавшись, немного его побаивались: – что там и как? Когда мы вышли на перон венского вокзала, первое, что мы увидели, - это автоматчиков, которые отцепили перон. Смешанные чувства боролись в нас. Что это? Как потом оказалось, они охраняли нас от террористов, которые, якобы, могли на нас напасть. В здании вокзала было пустынно, но магазины все работали. В ожидании представителя ХИАСа, мы разглядывали красочные витрины магазинов, расположенные в здании вокзала. Даже эти маленькие магазинчики поразили наше воображение. Мы, не видевшие в своей жизни ничего, стояли перед витринами, как прибитые, столько, нам казалось, там всего было. Для всех нас это было испытанием: и автоматчики на пероне, и это пугающее изобилие, от которого кружилась голова, и беспомощность, которую мы чувствовали перед всем этим. Мы боялись, да и не знали, как подойти и купить что нибудь, не понимали языка, не знали, как быть с деньгами, которых у нас было мало (по $300 на семью). Мы были немного напуганы, но и заинтригованы всем этим. Володя мне шепнул на ухо: – « Если на каком-то вокзале столько всего в магазинах, то что же в городе?!» На площади перед вокзалом нас ждали автобусы и представитель ХИАСа на ломаном русском языке предложил садиться. Утрамбовав чемоданы в багажное отделение, мы сели в автобус и прильнули к окнам, за которыми проплывала мимо нас красавица Вена. Мы смотрели, как заворожённые. Нашим глазам предстал один из красивейших городов мира. Люди вокруг куда–то спешили, витрины магазинов сверкали и переполняли наше воображение, красивые автомобили плавно скользили по утренним, как – бы умытым улицам Вены, чистота и спокойствие благополучного европейского города действовали на нас чарующе и немного угнетающе. Первая мысль, пришедшая мне в голову – это то, что я мог бы никогда не увидеть этой красоты, живя в советском Союзе и никогда бы не узнал, что это всё есть на свете! Автобус подкатил к старому, в готическом стиле зданию. Надо сказать, что Вена – это современный европейский город, сохранивший стиль и чарующую красоту прошлых времён. Видно было и чувствовалось во всём, как заботливо и с любовью жители города и городские власти относятся к памятникам старины, к каждому зданию, хранящему в себе отголоски веков. К одному из таких зданий и подъехал наш автобус. Надо сказать, что это была не гостинница, а, как мы бы сказали, дом приезжих. Дом был старый, если не сказать – старинный, но в прекрасном состоянии. Плохо было то, что лифта в доме не оказалось, а три этажа с тремя огромными лесничными пролётами, говорили о том, что живущим на третьем этаже нелегко будет подниматься к себе в номер, тем более поднимать чемоданы, которые были забиты матрёшками, фотоаппаратами, консервами и мельхиором и, которые вдруг стали в два раза тяжелей. Подняв наконец чемоданы наверх ( с нашим еврейским счастьем нам дали третий этаж ), мы наконец сели отдохнуть и, потихоньку, начали разбирать вещи. Как вы понимаете, мне дали комнату с Таней, а моя Женя поселилась с Володей. Чтоб никто не заметил ( а мы боялись, чтоб даже свои не узнали о том, кем мы приходимся друг другу), мы осторожно поменялись местами и я остался с Женей, а Таня с ребёнком пошла к Володе. До вечера мы разбирали вещи и устраивались. Вечером девочки приготовили ужин из консервов и тех припасов, что были у нас с собой, а надо сказать, их было немало, мы поужинали и пошли прогуляться по городу. Наша гостинница находилась недалеко от центра. Вечером на улице было малолюдно и мы с удовольствием гуляли, рассматривая витрины магазинов и уповаясь сознанием того, что мы в Вене, в европейской столице, что мы свободны. Правда мы не совсем ещё представляли куда эту свободу девать и что с ней делать, но на душе у нас было сказочно хорошо. На следующий день к нам в гостинницу приехал представитель ХИАСа и сказал, что мы попали на время пасхальных праздников и поэтому мы пробудем в Вене на две недели больше, чем предполагалось. Естественно, нас это обрадовало. Он также сказал, где и когда получить пособие и дал несколько важных советов, как вести себя в городе и какие достопримечательности нам лучше посмотреть. Он также объяснил нам, как пользоваться общественным транспортом, где менять деньги и ещё несколько очень полезных советов. Когда он уехал, мы сразу же собрались в город. Расспросив у хозяина гостинницы ( он был венгр и немного говорил по русски) подробнее, каким транспортом и куда лучше ехать, мы вышли навстречу приключениям. Я не буду подробно останавливаться на нашем путешествии. Скажу только, что посмотрели мы за этот день очень много ( так, во всяком случае, нам казалось ) и до сих пор я помню этот день во всех подробностях. Это была сказка. Мы побывали в старинном королевском замке, в музее при нём и в роскошном парке, разбитом вокруг дворца. Потом мы поехали в центр города и гуляли по улицам, где играли музыканты и выступали артисты, где сверкали золотом дорогие магазины, рестораны и отели. Нам казалось, что мы тоже участвуем в этом празнике жизни и чувствовали себя счастливыми. Да, это был незабываемый день, наполненый до краёв чудесами. Мы, как грудные дети, с жадностью всасывали в себя воздух свободы и невероятное счастье наполняло нас. На следующий день мы возобновили наш поход, но только не далеко. Пройдя несколько кварталов по улице, мы увидели магазин музыкальных инструментов. Мы с Володей - профессиональные музыканты - конечно же не могли пройти мимо и зашли в этот магазин. То, что мы увидели в этом магазине, было для нас, как «обухом по голове». Люди, работавшие в Союзе музыкантами, поймут меня. Все помнят, как там тяжело было купить хороший инструмент, сколько надо было переплачивать, просить кого-то достать, привезти из-за границы, словом, копить на инструмент годами. И вот, всё это, самое лучшее, перед нашими глазами. К нам подошёл хозяин магазина. Он сразу признал в нас иностранцев и мы, объясняясь с ним на пальцах, вставляя кое-где английские слова, те немногие, которые мы знали, объяснили ему, что мы музыканты из советского Союза и что мы никогда такого в жизни не видели. Человек он был, по видимому, хороший и предложил нам поиграть на любых инструментах, каких мы захотим. Здесь были и синтезаторы последних моделей, и ударные установки, какие мы видели только на картинках, и электрогитары, и масса приспособлений и эффектов, используемых в современной музыке - словом, всё, о чём может мечтать музыкант. Как голодные мы набросились на всё. Я играл на синтезаторах, поражаясь звукам, которые они производили, сидел за ударной установкой, которая стоит двенадцать тысячь долларов, переиграл на всех гитарах, висевших в магазине. …День пролетел, как одна минута. Мы не ощущали голода, хотя не ели весь день, забыв где мы и кто мы, уповаясь тем, что было недоступно для нас всю жизнь. Как человек, шедщий много дней по пустыне, умирющий от жажды, вдруг попадает на берег чистого озера. И, так же,как он, с жадносью пьющий холодную, прозрачную воду, окунувшись в неё с головой, так и мы уповались всем тем, что было вокруг нас. Таня и Женя нам не мешали, прекрасно понимая наше состояние. Они тоже с восхищением, обследовали близлежащие магазины, утоляя своё женское любопытство. Видя, что хозяин хочет закрывать магазин и тактично, не мешая нам, смотрит на часы, мы сердечно поблагодарили его и вышли буквально пьяные от всего увиденного. Так, день за днём, мы отдавались веселью, прогулкам по городу, познанию того нового, что открыла нам эмиграция и что дарила нам красавица-Вена. Огромное спасибо организациям, спонсировавшим нас: у нас были деньги, которые мы могли экономить, – то, чему мы так хорошо научились там, у себя дома. Ели мы, в основном то, что привезли с собой, иногда покупая на базаре фрукты и овощи. Надо сказать, что базар в Вене также оставил неизгладимое впечатление. Там мы тоже провели немало приятных минут, один раз даже – целый день, узнали много нового, встретили интересных людей, наших бывших соотечественников. Словом, мы жили эти дни без оглядки, забыв обо всём и, нам казалось, что эта сказка никогда не кончится. Но шли дни и подходило время, когда нас должны были повезти в ХИАС для заполнения документов и принятия главного решения, решения, от которого зависело всё наше будущее. А пока мы гуляли, отдыхали, счастливые и беззаботные.

ГЛАВА 3

В то утро мы поднялись рано. Волноваться мы начали уже накануне, вечером. Этот день был решающим и очень ответственным. Нам предстояло на интервью в ХИАСе ещё раз сыграть нашу роль мужей и жён, всё записать, ответить на все вопросы и распросы и указать страну и город, куда мы хотим ехать. Первоначально, мы с Женей думали ехать в Канаду ( у Жени в Торонто жил дядя, который звал нас к себе, в Америке, а тем более в Нью Йорке, у нас небыло никого, кто хоть как-то помог бы нам ), но Володя и Таня уговорили нас всё-таки ехать в Нью Йорк, аргументируя тем, что мы будем вместе и вместе нам будет легче пробить себе путь в жизни. Они говорили, что у них в Нью Йорке много знакомых, друзей, которые помогут. И мы решили ехать с ними в Нью Йорк. Обговорив опять все подробности нашей легенды, мы позавтракали и спустились вниз, где нас ждал автобус. В ХИАСе мы были к 10 часам утра. Практически целый день мы провели, заполняя какие-то бумаги, стоя в очередях к тому или иному чиновнику, рассказывая сотый раз легенду, придуманную нами и расписываясь на десятках документов. Этому можно посвятить целую главу, но я не хочу тратить на это своё и ваше время, так-как все, кто ехал в те годы, прошли подобную процедуру и знают, что это такое, а кто не знает, - ну и слава Богу. Возвращались мы уставшие от всего этого, от очередей, от писанины, от вранья. Измученые мы сели в автобус, который отвёз нас обратно в гостинницу. По дороге мы почти не разговаривали. Вернувшись в гостинницу, мы поели и переоделись. День подходил к концу. Находясь внизу в холле, я хотел поговорить с Володей, поделится впечатлениями о сегодняшнем дне, проанализировать всё то, что произошло за день. Володя, почему-то, неохотно шёл на разговор и нужно было вытаскивать из него каждое слово. Я подумал, что у него плохое настроение, он устал, как и мы все. Я выждал ещё пол-часа и снова попытался заговорить с ним. То, что я услышал в ответ, я не могу забыть до сих пор... Эти слова звенят у меня в ушах, отдаются в мозгу, рассыпаются дрожью по всему телу. Он обругал меня самыми грязными словами, сказал, что теперь мы ему не нужны и вообще, послал подальше. Я стоял, как человек, на которого вылили ведро помоев, униженный, не понимающий, что происходит, оскорблённый до глубины души. Во мне боролись и произростали всевозможные чувства: гнев, обида, злость, недоумение. Я даже ничего не смог ответить ему. Казалось, мой язык прирос к гортани, я задыхался и ничего не мог с собой поделать. Сколько я простоял так, не помню. Володя ушёл к себе в комнату и закрылся, а я всё стоял, как пригвождённый к месту. Даже сейчас, спустя много лет, при воспоминании об этом роковом дне, меня охватывает дрожь, я и сейчас не могу дать ответ на вопрос, который мучал меня тогда и мучает сейчас: «ПОЧЕМУ?! ЗА ЧТО?!» До самой ночи я ходил по гостиннице, как пьяный. Я не понимал, что происходит и что делается вокруг, у Жени было такое же состояние. Я не понимал, как друзья, которых я так любил, с которыми ринулся в эту игру с судьбой, пожертвовав многим, не прося ничего взамен, кроме дружбы, на которую расчитывал, могли меня предать таким бесчеловечным, диким образом. Значит, всё это время, время, так называемой нашей дружбы, было время лжи и просто вынашивался этот чудовищный план, расчитанный на нашу преданность и порядочность. Нет! Этого не может быть! Но чем же объяснить тогда всё это? Теперь, спустя столько лет, я думаю, что и до тех роковых слов, сказанных тогда на кухне, всё уже было ложью. Просто я им был очень нужен и тогда, раньше, в Киеве, и потом всё это с отъездом…!? Я пытался проанализировать весь этот отрезок времени, пытаясь найти ответы на вопросы, которые меня мучали, копался в самом себе, в своих поступках. Что же я сделал не так? Может быть я в ХИАСе сказал не то, что надо? Нет, я сказал всё так, как мы договорились, слово в слово. Может быть я или Женя обидели их словом или действием и, тоже не находил положительного ответа. Что же произошло? Что?! С первого, до последнего момента, я был с ними честен и предан, как друг. Нет, я не видел ничего, в чём мог бы упрекнуть себя, что мог бы такого сделать или сказать и что могло бы спровоцировать такой финал. В таком состоянии я под утро забылся беспокойным сном. Утром я проснулся и первое, что мне пришло в голову, было вчерашнее событие. С надеждой я подумал, что , может быть, это был сон, настолько чудовищным мне казалось всё то, что произошло накануне. Нет, это был не сон, а реальность. Лёжа в постели, боясь разбудить Женю, я снова и снова прокручивал в памяти детали вчерашнего дня, снова искал ответы на вопросы, терзавшие и мучавшие меня, но, как и накануне, не находил ответы на них. Зато возник один огромный, страшный в своей реальности и удручающий вопрос: - ЧТО ЖЕ БУДЕТ? Я теперь – законный муж Тани и отец её ребёнка, -это моя семья. Женя – жена Володи. Первое, что пришло мне в голову - это поехать в ХИАС, рассказать всё, как есть, просить прощения за обман, который я считал святым, словом – покаяться. Но одна мысль о том, что меня могут за обман отправить обратно в Союз, что я не увижу всё, о чём мечтал, что моя мечта канет в вечность, заставили меня унять этот порыв и искать другой выход. А выхода небыло. Оставалась последняя надежда на то, что увидившись со мной сегодня, Володя подойдёт ко мне и скажет, что вчера было плохое настроение и он наговорил чепухи, извинится, или даже не извинится, а просто похлопает меня по плечу, как раньше и всё уйдёт в прошлое, как дурной сон. Ну конечно, так и будет! А как же иначе! Мы же близкие друзья и столько прошли вместе! С этими мыслями я спустился вниз, в хол, где, как я надеялся увижу Володю или Таню. В холе была только Таня с ребёнком, которая увидев меня, спрятала глаза и стала поправлять ребёнку одежду. Я решил подойти к ней сам. Сказав « Доброе утро», - я спросил где Володя и что с ним вчера произошло, чем было вызвано его поведение. Что-то промямлив в ответ, Таня сказала, что всё образуется, что он отойдёт и мы помиримся. Её слова вселили в меня надежду и я уже начал думать, что так оно и будет, в конце концов, с кем не бывает, но вечером встретив Володю на улице, возле гостинницы, я попытался с ним заговорить и снова услышал в ответ грязную брань. Нет, дело было не в настроении, а в том, что теперь мы, действительно, были ему не нужны. Он получил всё, чего хотел и теперь знал, что так или иначе, он доведёт своё дело до конца. Он отлично понимал, что я не пойду жаловаться в ХИАС, что там, узнав о нашем обмане, нас тут-же отправят обратно в Союз. Он расчитал всё правильно. Осознав до конца всё, что произошло и не надеясь больше на чудо, я готовился к отъезду в Италию, куда мы должны были уезжать через два дня. На следующий день представитель ХИАСа сообщил нам график отъезда. Я с Таней должен был уезжать на день позже Володи с Женей. Нам выдали билеты и документы, сказали время отъезда и когда за нами придут автобусы. Это было первым испытанием. Я не знал, как в Риме найду Женю с Артуром, в какой гостиннице мы будем и как всё будет происходить. Отчаяние переполняло меня, пугающая безисходность, сознание того, что ничего нельзя сделать, превратили последний день в Вене в кромешный ад. В конце концов, мы с Женей договорились, что она будет ждать меня в гостиннице в Риме, куда её привезут и не уедет оттуда, пока я её там не найду. Когда на следующий день Женя с Артуром уезжали, я поехал на вокзал вместе с ними в автобусе, присланном ХИАСом. Погода стояла хорошая. Вена выглядела по весеннему весело, солнечные зайчики прыгали по витринам магазинов и окнам домов. Все наши спутники, такие же эмигранты, как и мы, были веселы и шутили. Я делал вид, что мне тоже весело, во первых, чтобы не выдать своё настроение, а во вторых, чтобы морально поддержать Женю, которая очень переживала. Да, ей было нелегко. Одна, с ребёнком, в чужую страну, да ещё с человеком, который, как мы уже знали, был нашим потенциальным врагом. Да, ей было тяжело. Я, как мог, утешал её, приободрял, говорил, что всё будет хорошо, хотя сам был в этом, далеко не уверен. На вокзале всё прошло без происшествий и через некоторое время объявили посадку. Мы простились. На прощанье я ещё сказал несколько ободряющих фраз, хотя и видел, что это зря. Мы ещё раз обнялись и они ушли на посадку. На перрон меня не пропустили и я стоял и смотрел им вслед. Женя везла тележку, нагруженную чемоданами одна. Гора чемоданов была выше её и она выглядела, как маленькая девочка, которая шла в неизвесность с какой-то обречённостью в облике. Володя шёл немного впереди с одной сумкой, так как чемоданы с вещами оставил Тане, не помышляя даже помочь женщине с ребёнком довезти тележку до поезда. Так они скрылись в лабиринтах венского вокзала. У меня была надежда, что хоть возле поезда он поможет ей занести чемоданы в купе, но, как я потом узнал, ей помогли совершенно чужие люди, а он даже и пальцем не пошевелил для этого. Но всех этих подробностей я тогда не знал, да и не мог представить себе, что человек, называвшийся совсем недавно другом, пусть даже и на что-то обиженным, не поможет женщине, пусть даже совсем посторонней не говоря уже о женщине, которая пошла на всё, чтобы только помочь ему в жизни, донести чемоданы. Я не мог себе представить, что такое возможно, что это может иметь место среди нас, людей, находящихся в одном положении, евшим из одного котла, одну и ту же похлёпку, людей цивилизованных и находящихся в цивилизованной стране. Так или иначе, я вернулся в гостинницу и просидел в холле до конца дня. Спать мне было негде, так как в нашу комнату въехала другая семья, а с Таней в комнате я спать не мог. Ночью я побродил по улицам Вены, последний раз полюбовавшись этим прекрасным городом и под утро вернулся в гостинницу, где в холле, сидя покимарил до утра. Утром я помог Тане спустить вниз, к автобусу чемоданы. Мы также, как и накануне сели в тот-же автобус и нас повезли на вокзал. Деньги все я отдал Жене, оставив себе двадцать долларов, на всякий случай. Купив на вокзале какую-то булочку и кофе, я позавтракал и, услышав команду представителя ХИАСа на посадку, молча взял у Тани тележку с чемоданами и пошёл к поезду. Занеся чемоданы в купе, я вышел в тамбур покурить и долго там стоял, размышляя о всём, что произошло. Я надеялся, что это последнее испытание на нашем пути в новую жизнь и что потом всё уладится и будет легче. Но я тогда не знал, что это только начало, что впереди ждут новые, ещё более трудные испытания. Я не знал тогда всего этого и надеялся на лучшее, а надежда всегда умирает последней. Так, под стук колёс, наедине со своими мыслями, я ехал навстречу своей судьбе.

ГЛАВА 4

Рим встретил меня, как старого друга вокзальным шумом, криками носильщиков, суетой пассажиров, уезжающих в разные уголки страны. Солнце! Итальянское солнце! Это не такое же солнце, как в любой другой стране, - это солнце, которое проникает в тебя, наполняет своим теплом, гонит кровь по жилам, заставляет учащённо биться сердце. Его не сравнить с венским солнцем, тоже тёплым, ласковым, но всё-таки не таким. Да и Вену тоже нельзя сравнить с Римом. Красавица Вена – это чисто европейский город, чистый, спокойный, с размеренной жизнью такими же спокойными и вежливыми людьми. В Вене во всём царит покой и умиротворение. Рим – это прямая противоположность Вене, хотя они расположены недалеко друг от друга. Рим – это шум и суета восточного города, красота и величие европейской столицы, сочетание многовековой архитектуры и памятников старины с ультросовременными постройками. В этом городе переплелись отголоски всех эпох и культур. Восточная культура прекрасно уживается с западной. Во всём чувствуется бывшее величие Римской империи и Рима, как бывшей столицы мира, богатство дорогих улиц и предместий не портят районы рабочих и ремесленников, тысячи художников на улицах стараются воспроизвести в своих полотнах красоту Вечного Города. И конечно, люди. Итальянцы – это красивая и удивительная нация с многовековыми традициями, в крови которой есть примесь большинства народностей, населявших когда либо нашу землю. Поэтому итальянцы очень эммоциональны, талантливы и непредсказуемы. Они прекрасные ремесленники, художники, скульпторы, а о музыкальности итальянцев и говорить не приходится, об этом знает весь мир. Италия по праву гордится своими выдающимися композиторами, музыкантами, певцами. Итальянская музыка – эта та музыка, которую исполняют во всём мире уже много веков. Я совсем не хочу обидеть другие народы и сам всегда гордился нашими Глинкой, Мусоргским, Чайковским, Рохманиновым, Римским-Корсаковым и другими, но всегда был влюблён в итальянскую музыку. Об Италии можно рассказывать бесконечно и о ней написано очень много, так что, повторяться не буду. Я много читал об Италии, о Римской империи, о художниках и музыкантах прошлого и настоящего Италии, поэтому я ждал встречи с ней, как с девушкой которую любил давно и тайно и, наконец пришёл на первое свидание с ней. И вот она, моя мечта, сбылась! Я в Риме! Выйдя в Риме на вокзале, я почувствовал, как все мои мрачные мысли улетучились. Тепло итальянского солнца согрело, проникло в меня, обласкало, наполнило до краёв радостью и надеждой. Нет, конечно же всё будет хорошо! И, как доказательство тому, приехав в гостинницу “NORLAND”, куда нас привёз автобус, я сразу встретил Женю и Артура. Понятно, что радости нашей небыло конца. Всё остальное казалось лёгким и решаемым. Договорившись с Таней о деталях ( с Володей мы до сих пор так и не разговаривали ), мы провели этот день, гуляя по Риму, любуясь красотой этого города, вдыхая с жадностью его воздух и строя светлые планы на будущее. На следующий день я поехал в Ладисполь, где ещё раньше мы договорились с Володей снять квартиру, чтобы продолжать вместе эмиграцию, так-как я не мог один ходить на интервью, без своей «семьи». Приехав в Ладисполь, я сразу встретил несколько знакомых. Узнав, что я ищу квартиру, один из них вызвался помочь мне, так-как жил уже здесь два месяца. Я, думая, что пошла серия удачь, с благодарностью принял его предложение. Борис ( так звали моего знакомого ) рассказывал мне что происходит в Ладисполе, какой большой наплыв эмигрантов и как тяжело сейчас найти квартиру. Он сказал, что надо дать двести долларов маклеру, чтобы получить хорошую квартиру. Без всякой задней мысли, я дал ему эти деньги, которые он просил из тех, что были у нас с собой и тех, что мы сэкономили в Вене из пособия и, договорившись на вечер встретиться, разошлись. Я собрался ехать в Рим за Женей и Артуром, чтобы собрать вещи и переехать в Ладисполь. В приподнятом настроении я пошёл к Фонтану, как называли центральную площадь в Ладисполе,откуда отходили автобусы на Рим. Надо сказать, что Ладисполь мне сразу понравился. Это чистый, уютный, курортный городок на берегу прекрасного и тёплого Тиренского моря. Погода была изумительной и, ожидая на площади автобус в Рим, я рассматривал эту красивую площадь с фонтаном. Вокруг слышалась русская речь. Наши эмигранты, которых я узнавал легко по одежде и лицам, проходили мимо, торопясь куда-то или стояли группами по нескольку человек, разговаривая между собой. Меня удивило то, что я увидел очень много людей, скажем так, не очень добропорядочного вида, совсем не похожих на беженцев или людей, бежавших из СССР от притеснений. Многие были в наколках и производили впечатление представителей уголовного мира. Я ещё подумал, что странно видеть этих людей здесь, в Италии, в этой благополучной, прекрасной стране. Но в тот момент я не сильно придал значение этому. Вдруг, кто-то окликнул меня. Я обернулся, ища глазами того, кто выкрикнул моё имя. С радостью я увидел Лёнчика, моего старого товарища, которого я проводил три месяца назад и который, к счастью, был ещё здесь. Мы обнялись, оба радуясь встрече. Коротко рассказав мою историю, я объяснил ему, что приезжал снимать квартиру и что Борис, которого он тоже, как оказалось знал, обещал помочь мне. Я видел, как Лёнчик меняется в лице. Когда я спросил его, что с ним, он, немного помолчав, вдруг резко сказал, - Пойдём! - Куда? – спросил я, но он молча взял меня за руку и куда-то повёл. По дороге он сказал мне, что Борис, который обещал помочь мне с квартирой, сегодня вечером уезжает в Америку и, взяв у меня деньги, он их просто положил в карман. «Так многие делают – сказал он. Они наживаются на людях, только что приехавших и не знающих ничего...» Получается, что приехав в Ладисполь, я с семьёй остался бы на улице, без квартиры и без денег. Похолодев от такой перспективы, я спросил его - куда мы направляемся. К счастью оказалось, что Лёнчик знает, где живёт мой «помощник». Через несколько минут мы были перед домом, который был нам нужен. Не стучась, Лёнчик открыл калитку и мы вошли во двор красивого особняка, утопающего в зелени. Зайдя в дом, мы увидели Бориса, собирающего вещи и готовящегося к отъезду. - Чтож ты, мразь, своих грабишь? – бросил Лёнчик ему с порога. Борис стал пунцово-синим. Видно было, что он испугался и лихорадочно искал оправданий. Видно поняв, что Лёнчик о нём всё знает, он молча вынул из кармана деньги и отдал их мне. Я, всё ещё не совсем понимая, что происходит, смотрел то на одного, то на другого. Сказав ещё пару « ласковых » слов, Лёнчик сказал мне: « Пошли отсюда! » Выйдя из дома и направляясь к автобусной остановке, он рассказал мне о том, сколько людей, пожилых, молодых, с детьми, попались на эту удочку. Есть горстка людей, которые называют себя маклерами и которые сами ввели это маклерство, пользуясь бедственным положением людей и большим наплывом эмиграции, чтобы зарабатывать деньги на безвыходном положении людей, беря мзду за то, что они находят квартиру в и без того переполненном городе. Как я узнал позже, на несколько тысячь жителей Ладисполя, приходилось двадцать-двадцать пять тысячь эмигрантов. Вообще, случаи, как мой и ещё хуже, случались довольно часто. Лёнчик знал их много и я впоследствии тоже был свидетелем не одного такого случая. Часто случалось, что целые семьи, ночевали прямо на площади, на скамейках из-за таких вот, борисов. Было ещё и такое. Человек, у которого на руках уже документы на отъезд и вечером он уезжает, берёт деньги за квартплату у нескольких семей, якобы он уезжает, но устраивает их на своё место, предлагая одну и ту-же квартиру нескольким семьям. Он говорит каждому, что на следующий день, в десять часов утра тот может въехать с вещами. На следующее утро эти семьи, с детьми и кучей чемоданов, приезжают к этому дому, а дом даже не сдаётся. Пять, шесть, а иногда и больше семей оставались на улице и, как часто бывало, без копейки денег. Я сам видел, как спали маленькие дети и их родители в парке на скамейке, укрывшись кое-как, благодаря тем « душевным » людям, которые обобрали их. Я также видел не раз, как мужчина или женщина ходили по городу, прося у людей какие-то гроши, чтоб как-то прокормиться, так-как их обобрали такие-вот « добрые люди ». Слушая рассказ Лёнчика о всём том, что происходит здесь, я думал: как же может человек, такой же эмигрант, как и мы все, пройдя весь тот путь, которым проходит каждый, сделать подобное зло своим собратьям, таким же, как и он сам, эмигрантам. Неужели не представляет последствия своих действий и почему у него внутри ничего не шелохнётся, не заговорит совесть. Что же это за люди такие?! С такими мыслями я ехал в Рим. Я понимал уже, что трудности ещё не кончились и, что впереди ждёт немало разочарований и невзгод. Прощаясь с Лёнчиком, мы договорились, что я с семьёй приеду на следующее утро. Он обещал помочь с квартирой, а если завтра не получится, то мы переночуем у него. Весь остаток дня мы провели в сборах. Вечером к нам в гостинницу пришли перекупщики и я сумел продать выгодно, как мне казалось, один фотоаппарат. Деньги, которые я выручил от продажи были очень кстати, так-как у нас их осталось совсем мало. Получив, на мой взгляд, приличную сумму, я стал чувствовать себя уверенней. Был уже одинадцатый час, когда мы уложили Артура спать и вышли пройтись по городу. Спать не хотелось. События последних дней будоражили, нервы были натянуты, как струна, в голове беспорядочно роились и путались мысли, одна нелепей другой. Моя уверенность, с которой я приехал в Италию, улетучилась, как пылинка при порыве ветра. Я понимал, что выжить будет трудно, что предстоит борьба. На каждом шагу нас могут подстерегать опасности и обман - такой вывод я сделал, исходя из случая в Ладисполе. Теперь я буду ухо держать востро. Я, почему-то не боялся за себя, меня охватывал страх за семью. Всеми этими опасениями я делился с Женей, которая, как и я, понимала неординарность нашего положени. Впереди было интервью в американском посольстве, где мы, как нам уже сказали, должны будем доказать, что нас притесняли в СССР , ( хотя КГБ никому не выдавал справок, что их преследовали ), для того чтобы получить статус беженца. В гостиннице я первый раз услышал слово – ОТКАЗ, такое нелепое здесь, в Италии, среди этой красоты, этого солнца, в свободном мире. Мне сказали, что сейчас многим дают отказ на Америку и люди подолгу сидят в Италии, надеясь на чудо. Почему-то я был спокоен за себя. Почему, – думал я, – проведя десять лет в отказе в СССР, я должен получить отказ здесь? Нет, такого быть не может! Это же не логично! Все те организации, которые помогают выехать людям из страны, где их притесняли и каждый раз говорят о правах человека, никогда не допустят такой чудовищной несправедливости. Я в основном боялся за Женю. Как она, с Володей, её «мужем», смогут на интервью доказать, что их притесняли, Володя же не еврей, а украинец, его-то чем могли притеснять. Эти мысли мне не давали покоя, хотя я и старался об этом не думать, слишком нелепым, глупым и неправдоподобным выглядел бы мой отказ здесь, после стольких лет мучений и ожиданий. Жизнь бросала мне вызов и я этот вызов принял.