Маша Коровкина была слабоумной девочкой.  Изъяснялась с трудом, грамота ей почти не давалась, огород букв, который она городила на бумажном  листе, вряд ли выражал что-то значимое. И считать… Считать совсем не получалось. Она училась в школе для умственно-отсталых детей, и даже там всё выходило с трудом.
 Единственное, что нравилось Маше – это рисовать. Сестра ей  покупала акварельки, и девочка рисовала. Машин мир делился на времена года. Лето виделось в сочетании желтого, зеленого и красного, весна  –  зеленой и розовой, осень получалась коричневой, фиолетовой и серой, а зима – белой, синей, голубой. Рисунок Маши напоминал нагромождение причудливых клякс. Ничто в нем не имело четко вычерченной  формы.  Но плавный переход цветов, подбор оттенков,  гармония красок и еще что-то необъяснимое задерживало на рисунке взгляд.
– Ну, пусть школу закончит, может, в цеху что раскрашивать будет, –  говорили сестра с матерью и пожимали плечами.
 Машина мать в свободное время предпочитала общество бутылки, а потому  почти не следила за дочерьми. Старшая сестра дома бывала редко – все у друзей, но старалась заботиться о младшей, делать для нее, глупенькой, что-нибудь приятное. Жалела ее.
Однажды,  мать  в очередной раз запила, сестра всю неделю выясняла отношения с парнем… О Машеньке  забыли.
Девочка сидела дома и смотрела в окошко, улыбаясь лету.
– Лето, – произнесла она громко, растягивая звуки, и полезла за акварельными красками. Как же она расстроилась, когда увидела, что нет желтых, зеленых, красных!  Кончились. Оставались только синие, серые, белые, голубые и совсем на донышке немножко черного цвета. Зиму рисовать ей не хотелось.
Она сначала расплакалась, но все же взяла кисточку, чистый лист…
Совсем другое лето нарисовала Маша: темно-синюю траву, как можно было догадаться из ее рисунка, на траве голубые и белые цветы на черных стебельках, серые силуэты деревьев в синеватой листве. А над всем этим – черная черта. Сверху лист остался незакрашенным.
– Маша, что это? – спросила после  сестра, разглядывая такой странный рисунок.
– Это лето.
– А почему все синее? Ой, я же тебе краски не купила…
– Это лето. Если бы не было неба…
– Как это, Маш?
– Трава, ветки – все было бы синее.

Учительница вызвала Машину мать несколько дней спустя. Мать была как раз  совсем в неплохой форме и поэтому собралась поговорить.
– Ирина Дмитриевна, внутренний мир Маши очень интересный. Надо попытаться это развивать. Вот в классе висит ее новый рисунок «Если бы не было неба». Здесь лето изображено в синих, белых и голубых тонах. Над всем этим, видите, черным цветом проведена черта и дальше – пустота.  Ваша дочь видит лето таким в отсутствие неба. У девочки творческое воображение, и оно нестандартное. Внутренний мир достаточно глубок. С Машей нужно заниматься… Мы сделаем все возможное, чтобы помочь ребенку.
Учительница говорила, много обещала.  Мать равнодушно слушала.  «Ну, на худой конец раскрашивать будет», – подумала она, так ничего и не сказав.
– Многие авангардисты были не совсем нормальными людьми, впрочем…, – учительница продолжала убеждать, но,  заметив    пустой  взгляд собеседницы, замолчала.
– Отдайте нам это рисунок, – сказала мать, – мы со старшей дочерью посмотрим, обсудим.

Прошло недели две. Ирина Дмитриевна, поставив на подоконник только что початую  бутылку водки,  поглядывала в окно.  «Ну, и какого оно цвета – лето?»  – почему-то пришло ей в голову. Через захватанное грязными пальцами стекло бутылки с неясно различимой колеблющейся поверхностью недопитой водки, мир выглядел серым, одноцветным. Женщина вглядывалась в бутылку и различала только грязно-серые краски асфальта. «Ба… не зеленое оно. Права Машка. А небо, небо-то где?» Она попыталась посмотреть вверх, но голова упала на руки, и ей опять пришлось созерцать один только асфальт.  «Нет неба. Права Машка». Голова уже не поднималась, лежала на подоконнике на руках, там же, на подоконнике, оставалась   недопитая бутылка.   Пустые  валялись под батареей.
В комнату вошла Маша. Она посмотрела на мать, потом на небо. Небо было синее-синее, яркое полуденное солнце резало глаза. Наверно, поэтому у девочки навернулись слезы. Она еще раз посмотрела на ничего не видящую, пьяную мать, потом снова на небо…
– Если бы не было неба, – еле слышно произнесла она.

2004 г.