Я прибыл в город во вторник утром. Стояла тёплая и ясная погода.
   Наконец, нашёл тот дом, который искал, дом, где я должен был снимать комнату у двух людей. Вокруг были лужи-фекалии; в фекалиях стоял и мусорный бак, из которого мусор не вывозили, по-видимому, недели три-четыре. У входа лежало нечто, очень похожее на собаку. Вообще,  я с детства боялся собак, поэтому на цыпочках стал подниматься ко входу в подъезд; но это было необязательно - собака была давно мертва: десятки зелёных мух жили на ней и в ней.
   Я поднялся по скрипучей лестнице - дом был деревянный с деревянной лестницей - и позвонил в квартиру, где мне открыли дверь, тяжело дыша и нервно.
   -А здравствуйте. Это вы тот самый учитель?
   -Вам уже сообщили обо мне? Я буду у вас снимать комнату.
   -Да, о вас нам уже сообщили. Проходите.
   Дверь мне открыла сверхполная женщина лет тридцати. У неё были серые глаза и тёмно-пятнистая кожа.
   Квартира состояла из трёх комнат. Меня сразу же провели в мою.
   -Это ваша комната, - сказала мне сероглазая женщина, - чувствуйте себя здесь как дома.
    -Если позволите, - начал я, - я сразу же останусь здесь. Хочу спать. Вот уже два дня не спал.
   -Конечно. Приятных вам снов.
   -Спасибо.
   Я лёг на широкую и удобную кровать. Заснуть из-за чего-то  не мог - хотя это моя привычка не спать несколько дней подряд; я встал; злясь на свою бессонницу, был доволен тем, что полежал на пушистой и мягкой кроватке - нечасто можно ощутить в жизни за спиной что-нибудь мягкое.
     Моя комната была небольшая, но уютная: шкаф с красивыми узорами; кровать, сделанная в стиле прошлого века... Однако одно меня смутило в атмосфере этой комнаты: в ней - на подоконнике (у цветочного горшка) - стояла с виду ничем неприметная фиолетовая фарфоровая банка. Ничего вроде бы она не должна была означать: она излучала даже какую-то привлекательность, как будто специально вписывалась в это уютное, гармоничное дыхание комнаты... - только в этом-то и таилась отталкивающая сила: ведь понятно, что в мире не должно быть совершенства, а иначе зарождается тревога... Я стоял как завороженный, как человек, находящийся в состоянии транса. Я даже не заметил, как в моей комнате очутилась эта сверхполная женщина и положила свою руку на моё плечо.
    -Почему вы так смотрите на эту банку? Может, вы что-то вспомнили?
    Я оттолкнулся в испуге от её руки, чуть не упав на пол:
    -Господи! Ну и напугали же вы меня!
    От внезапного появления женщины в комнате я почувствовал, как сердце с каждой секундой бьётся всё быстрее и быстрее, а тревога усиливается. Я спросил почти дрожащим и одновременно кричащим голосом:
    -Что в банке?
    -Мои слёзы.
    -Что-о-о-о?! - с растерянностью и ещё большей тревогой вскрикнул я.
    -Воды мало... моему брату нужны солевые компрессы... По-другому нельзя... - холодно, заикаясь, сказала она.
    -Как вас зовут? - додумался я спросить.
    -Марина... Константиновна...
    -Меня...
    -Владислав Владимирович Тихонов.
    -Откуда...
    -Как-никак вы госслужащий! Но вы очень устали. Вам надо поспать. Извините за банку. Я её сейчас заберу. Добрых снов.
     Она ушла. Я остался один; ни о чём не думал. Сил хватило только на то, чтобы уснуть.

     Наступило новое утро. Меня разбудили бессвязные слова, доходившие из соседней комнаты. Голос, по-видимому, принадлежал больному человеку - слишком много в нём было от отчаяния и обречённого одиночества. Я встал... вытащил свою сумку и стал искать в ней зубную щётку, пасту, мыло - всё было на месте.
     Я открыл дверь своей комнаты и пошёл к месту, где, по-моему, должны были находиться ванная и туалет. Но меня остановил голос из комнаты от моей правой руки: "Молодой человек, вы уже проснулись? Зайдите, пожалуйста, ко мне."
     Я вошёл к нему. Мне сразу же бросилась в глаза огромнейшая кровать и высохший мужчина, лежащий на ней. Я заметил: здесь не было никакой другой мебели, кроме этой средневековой и уродливой кровати. В комнате пахло болью и приближающейся смертью: казалось, жизнь в ней - нереальность, способная быть только в сказках.
     -Здравствуйте. Я ваш новый постоялец. Меня зов...
     -Значит, опять. Кем вы работаете? - спросил хрипло человек на кровати.
     -В общем-то, учителем официально... но...
     -А я вот поэт...- сказал он и начал громко кашлять. Кашель его был тяжёлый, но всё же какой-то неестественный, как будто делался он для виду - для того чтобы просто показать, как тяжело болеть. Мужчина закончил кашлять, вцепился своими холодными глазами в мои глаза и умирающе сказал:
     -Я вам сейчас своё стихотворение прочитаю:
          Сердцем расколото сердце.
          В крови много соли от слёз.
          Тот свет с телевизионной вышки
          Какое-то странное слово принёс.
          Передо мной красивые игрушки,
          В руках, кажется, слепое ружьё...
          Что из него вылетало -
          Увы, уже не скажет никто...
     Он остановился, схватил руками свои волосы и начал рвать их, бросать на пол... и кричать, как кричит потерявший разум человек: "Никто-о-о-о! Никто-о-о-о-о-о!" На крик прибежала женщина, которая впустила меня вчера в эту квартиру. "Уходите," - сказала она.
     Я пошёл чистить зубы... Я чистил их минут пять, смотря внимательно на себя, в злости на весь мир. Кровь с моих дёсен стекала по зубам... и капала в умывальник.

     Был на кухне квартиры, где у меня была комната.
     Марина Константиновна сидела за одним столом со мной, но не завтракала, умоляюще смотрела на меня:
     -Прошу, не заходите больше к моему брату.
     -Так он ваш брат?! - сказал я больше с испугом, чем с удивлением.
     -Да... да, - губы хозяйки задрожали.
     -Что с ним?
     -Неизвестная болезнь.
     Дальше я не спрашивал. Меня приводила в ярость подобная таинственность, но молчал: боялся, что нагрублю хозяйке квартиры -  и меня выселят;  или - чего лучше - опять останусь без работы.
     Я ел. Она следила, как я съедал творог и выпивал кофе. Смущение сделало меня своим пленником. В глазах женщины светилось то, чего я ещё никогда не видел в других женщинах, - теплота и что-то ещё... Я допил кофе, резко, немного грубо встал; направился в прихожую и пошёл на работу.

     Работал я  в этом городе в небольшой школе учителем, а правильнее сказать, надзирателем, следящим за реакцией учеников на уроке "..." У меня они должны были прыгать по квадратам: ученик стоял на светящемся квадрате; вдруг он переставал гореть - ученик не менее чем через две секунды должен был быть уже на другом светящемся квадрате; звучала во время их прыжков громкая музыка. Тот, кто не мог выполнить нормы урока (уложиться во времени при прыжках) переводился в спецшколы; ну, а оттуда была дорога прямиком в спецобщество, где нет памяти и альтернатив.  Там нет ничего, только люди, превращающиеся в холодный механизм, в роботов. Но я таких людей не видел.
     Сегодня в школе было моё первое надзирательство. Ученики поздоровались и тут же начали прыгать по квадратам. Я сидел за компьютером и следил. К концу урока из пятнадцати учеников продолжали прыгать только семь.
     В течение всего занятия рядом со мной стоял мальчик, сильно плакавший. Он уже с первого прыжка не выполнил норму - он должен был покинуть пределы квадратов. И вот он стоял рядом со мной и плакал:
     -Не хочу туда! Мне сказали, там плохо. Помогите! Не хочу туда!
    Мне было его очень жалко, сердце сжималось от боли при его словах. Однако я сидел за компьютером и надзирал, хотя глаза мои увлажнились.
   
    Я вернулся в квартиру, из которой ушёл сегодня утром. Было обеденное время.
    Марина Константиновна уже ждала меня на кухне; обед был уже приготовлен.
    Хозяйка сидела напротив меня:
    -Как прошёл ваш день?
    И опять этот взгляд, не ищущий ничего в жизни, но такой тёплый, что мысли путались и исчезали, - и оставалось только сладкое успокоение. Когда на тебя так смотрят - ты в ладу со всем миром, ты чувствуешь: твоё сердце бьётся не зря.
    -День прошёл нормально, - сказал я. Но это сказал не я, а тот, кого вытянул из мёртвой глубины взгляд этой женщины. Слишком мало тревоги и волнений было в моём голосе -  я вдруг почувствовал гармонию между собой и прошлым, между собой и будущим, между собой и настоящим. Но это чувствовалось, пока я не спросил:
    -В этом доме ещё живёт ваш муж?
    -Я же вам говорила, что это мой брат. Но он очень болен.
    Мне стало так сильно неловко, и свою неловкость я сразу решил прикрыть новым глупым вопросом:
     -Он поэт. Ну, а что он пишет?
     -Он написал всего лишь одно стихотворение, - с волнением сказала она. - Каждое утро и каждый вечер брат читает его, а потом кричит и кричит. Мне больно и страшно от этого. Это расколотое сердцем сердце скоро убьёт меня.
      -Почему ваш брат не в больнице? - спросил я, уже почти съев обеденный суп из овощей.
      Марина Константиновна не отвечала, и я задал, сделав умное лицо, другой вопрос:
      -Что он читает?
      -Только Пушкина?
      -А кто такой Пушкин?
      -Какой-то поэт, который жил примерно пятьсот лет назад.

      Странный разговор получился сегодня во время обеда. Я его хотел забыть; кажется,  забыл.

      Вечер. Высохший мужчина из другой комнаты опять читал своё единственное стихотворение - кричал.

      Новое утро. Крик высохшего старика. Встаю с некоторой весёлостью - весел и не знаю почему. Самое загадочное настроение: когда нет никакой причины для его появления, а оно берёт и появляется.
     В руках опять щётка, мыло и паста. Снова кровь на дёснах.
     Над умывальником я уже решил: пойду сегодня прямиком к главе этого города; поговорю; что-то обязательно выйдет - не должна Марина жить так, как живёт. Я должен помочь ей, что-то говорило во мне.
     За завтраком она смотрела на меня. Я боялся её: бояться или злых или слишком добрых - Марина Константиновна была слишком добра.
 
      Жизнь бежала. Почему она не хотела останавливаться? Хотелось поразмышлять, но нельзя - надо было бежать, бежать, бежать...
       
       Я у главы города.
      -Она живёт в нищете! Как вы не понимаете?! - кричал, удивлялся своему желанию помочь или, вернее, силе нежелания бежать.
      -Знаете, миллионы живут так, как живёт она, сказал глава города, зевая. Усталые его глаза смотрели в окно. Я видел: ему осточертело жить - и ничто не могло оживить  этот взгляд;  хотя нет: смерть всё-таки могла ещё многое изменить - сделать так, чтобы никакого взгляда не было.
       Его руки в карманах. Стол с компьютером. Его рыжие волосы. Бессмысленность моих слов. Бессмысленность моего нежелания бежать.
      -Миллионы, слышите, - продолжал глава. - Она лишь капля в океане. Лекарства не завозят, на воду у муниципальных властей нет никаких средств. Больницы переполнены. Что прикажите делать?
      Его спокойные глаза, граничащие с равнодушием, не убивали, просто были - и всё: он мог бы ничего не говорить. Многое было ясно: он не хотел ничего видеть; он потерял всё - он потерял надежду. От равнодушия других не становится страшно - вообще ничего и никак не становится. Равнодушие порождает только равнодушие.
      Я захлопнул дверь; ушёл; представил: глава стоит у окна, смотрит в окно - просто смотрит; и ничего больше не делает. Руки в карманах; стол с компьютером.
      Секретарь сидела за своим столом; пила, по-видимому, кофе, зевала. Её глаза были близнецами глаз главы - ничего там не было. Секунд двадцать-тридцать я смотрел на неё и не двигался. Она не замечала меня. Затем молча вышел из здания, где я хотел помочь женщине ненужными словами; женщине, которая была слишком добра - для жизни здесь.
 
      В школе случился инцидент: компьютерный зал, где проходил мой урок "...", сгорел. Виновных не нашли. Но меня обвинили в несоблюдении пожарной безопасности - я был ответственным за этот зал.
      После пожара в кабинете директора на его столе я прочитал:
                                                                                     "Директору..........
      В связи с тем, что учитель Владислав Владимирович Тихонов не отнёсся к своей работе должным образом, просим Вас способствовать его немедленному увольнению. Данный гражданин неспособен отвечать за то, что ему доверено коллективом школы"
      Далее шли подписи всех преподавателей, которых я никогда не видел толком в лицо. Люди в школе не здоровались со мной; опускали нервно глаза; проходили мимо. Я вышел из школы, шёл к дому.

      На улице ко мне подбежал мальчишка с веснушками, передал письмо, не сказав, от кого оно. Я присел на ближайшую скамейку.
      Держа в руках письмо, бежал как одержимый к дому. Но он горел. Горел... и как будто кричал. Пожар умел кричать... больше я ничего не понимал, упал в лужу из фекалий. Лежал в ней... В правой руке у меня было письмо... письмо от... неё...
     Небо было голубое... Вокруг меня собрались маленькие дети - кажется, мои бывшие ученики-надзираемые... Они плакали... говорили: "Простите, мы не хотели, чтоб вам было плохо... Это мы подожгли компьютерный зал... Мы просто не хотели туда... Там страшно..." Их чумазые лица... их слёзы... их руки на моём лбу... мои, наверняка, опустошённые глаза... моя голова в луже из фекалий... голубое небо... пожар... крик отчаяния пожара... дом... письмо...
       "Владислав Владимирович, я устала...
                                                                Марина"
 
      Я сел в автобус. Я уезжал в другой город... Я старался всё забыть.