Под рябиновой гроздью дремлет,
собой потушив костер,
последний пьянчужка в граде, которого не воспели
твои утописты, глядя на свой из угла террор.

И я в невозможном крае,
где русской деревни пункт
оцеплен нетопырями, где жили и где умрут
коммуны с их дикарями, и наших лобзаний блуд.

Гармонь, что хиты играла
подслушанные вдалеке,
она, как и мы, грешила порядком, и ты стояла
в чем мать родила, как сила, отдельно от всех, в реке,

не обобществленной жёнкой,
а музой в голодный год.
Кому-то и ты уродка, кому-то и я урод,
вцепившийся брату в глотку, чтоб не прикасался, черт,

до памятных дланей, кожи
с оттенком квасным, когда
вступает в противоречье идея любить до дрожи
с какой-то мечтой о вечном, что ль, равенстве, господа.

Ваш эксперимент на взятом отдельно куске планеты,
на мне дорогом, понятном всем органам чувств земле,
его я оставлю вне
усадьбы с господским садом.