Что творилось в проулке до вселенской разлуки,
до каурки, до булки на двоих, до твоей
столь студенческой ссылки в универсум в косынке,
знает предок пластинки –  ветер вдоль галерей.
Нас, как первоисточников газо-пылевых дней,
и стихов переносчиков, как болезни, теперь
вспоминает ли, коршуна
поднимая над крошевом,
ветер – больше чем прошлое.

Не обидится ль младость, что рифмую со «слабость».
Перед звездами слабость, наглость перед земным.
Стал шиповником веник, стал копилкой  Коперник,
астролябии пленник,  меж планет пилигрим.
Возвратиться в начальное состояние с ним –
нечто тоталитарное,  досократиков грим,
не бродивших вокзалами
меж сплошными квазарами
одинокими парами.

Проклиная задатки космонавта – в тетрадке
рисовал ты изнанку черной где-то дыры,
за кордоном, вестимо, с вертикальной пустыней.
- Символ, скажешь, да, символ наступившей поры,
когда пели хвалебные песни в честь татарвы
возле ближнего хлебного
нам ларька, столь смиренного,
потому и вселенного.

Из чего всё в итоге вышло, очень уж долго
объяснять – да и тогу не разгладить с плеча.
Знаю только, носилось в этом воздухе милость
к падшим до основанья Рима и кирпича.
Что творилось до нашего здесь соседства, свеча,
догорая, поведает,
если солнцу наследует
в ночь миров, горяча.