Опять на плацу чье-то тело казненное.
Коммерческим банком окно затененное.

Не вижу конкретики, кроме апатии
солдат, марширующих мимо писателя,

спешившего ныне на каторгу старости –
работы какой-то не по специальности.

Отечество, что происходит, отечество?
Где преосвященство твоё, где купечество?

Искусство высокое,  вместе и низкое.
Где русское всё же, а где – византийское?

Пишу обольстителю града срединного,
ему, самодержцу под видом рутинного

дельца от народа,  спасавшего подписью
под важной бумажкой –  возможно, что повестью,

да, повестью лет временных, продолжающих
режим издыхающих славить и правящих.

Которому все же не верен, но в пройденном,
в каком-то прошедшем вдруг вспомнится: Родина.

Да, это она, оживлявшая патину,
казненного вдруг воскресавшая, вмятину

в сердцах оставляя, шептавшая вкрадчиво:
видать, и в земле тебя буду укачивать.