Между двух берегов,  опоенных не суслом,
а экстрактом ракит, подметающих русло
сей реки, где паром, гужевому подспорье,
нас несет, в ряби вод отразимся мы вскоре.

И не даром, что я в свой побег взял калитку,
чтоб ее открывать в ту страну на открытке,
где еще, помню я, ты была королевой
мест, забытых давно, ведь они не Женева.

И не Сырдарья, нет, не Амударья пуще,
между нами стоит гарь реликтовой кущи,
чей-то страшный вопрос иль введение к эре,
наполнявшей паром, чем-то близкой галере.

На другом берегу что нас ждет за мальчишка?
Может быть, этой я, без одышки, излишка
пустоты. На крючке рыболовном манишка –
значит, ты не поймал человека, парнишка.

Значит, дело в реке, к истечению близкой
срока нашего здесь, где не числились в списке
провожатых – скорей, мы среди опоздавших
на паром с грузом лет, точно листьев опавших.

Не маши мне рукой, каин, воин, григорий.
Как бы отрок сказал, мне намного привольней
ныне в сумерках ждать прихожанку, с кем, статься,
буду жить и любить, для иных –  бесноваться.

И уже отойти от костра мы не вправе.
Утверждать не хочу, что ждет на переправе
судоходной реки, где паром одичавший
бьется о берега, Богу душу отдавший.

Опять на плацу чье-то тело казненное.
Коммерческим банком окно затененное.

Не вижу конкретики, кроме апатии
солдат, марширующих мимо писателя,

спешившего ныне на каторгу старости –
работы какой-то не по специальности.

Отечество, что происходит, отечество?
Где преосвященство твоё, где купечество?

Искусство высокое,  вместе и низкое.
Где русское всё же, а где – византийское?

Пишу обольстителю града срединного,
ему, самодержцу под видом рутинного

дельца от народа,  спасавшего подписью
под важной бумажкой –  возможно, что повестью,

да, повестью лет временных, продолжающих
режим издыхающих славить и правящих.

Которому все же не верен, но в пройденном,
в каком-то прошедшем вдруг вспомнится: Родина.

Да, это она, оживлявшая патину,
казненного вдруг воскресавшая, вмятину

в сердцах оставляя, шептавшая вкрадчиво:
видать, и в земле тебя буду укачивать.

У дворняги свои законы,
своя будка, объедки, сор.
Ты ж из дому да в дом с иконой
всё кочуешь с каких-то пор.
Не компьютерный гений, впрочем,
не какой-нибудь там Абрам.
Но с каким-то известным очень
предком схож ты, как его там.
Знак подашь, по словам масона,
к отступлению за черту,
отделявшую дверь от дома
в орбитальном его чаду.

Если нет от тебя известий,
если род твой прервался, чтоб
свет погас неземных поместий,
тех, разграбленных в свой черед, –
то, румяня сады и парки,
местной речки утопленниц
возвращая для жизни краткой,
чтоб упасть перед ними ниц
за гонение тех, чьим генам
не по нраву был класс господ...
Как запуталось наше время,
как рабы далеко вперед,

овладев и средой и местом
обитания, вновь зашли.
Крепостного ли где оркестра
раздается еще в глуши
приречная Аппассионата,
войн гражданских вдали и глада,

только спелые вишни в саду
осыпая на нас в бреду.

Под рябиновой гроздью дремлет,
собой потушив костер,
последний пьянчужка в граде, которого не воспели
твои утописты, глядя на свой из угла террор.

И я в невозможном крае,
где русской деревни пункт
оцеплен нетопырями, где жили и где умрут
коммуны с их дикарями, и наших лобзаний блуд.

Гармонь, что хиты играла
подслушанные вдалеке,
она, как и мы, грешила порядком, и ты стояла
в чем мать родила, как сила, отдельно от всех, в реке,

не обобществленной жёнкой,
а музой в голодный год.
Кому-то и ты уродка, кому-то и я урод,
вцепившийся брату в глотку, чтоб не прикасался, черт,

до памятных дланей, кожи
с оттенком квасным, когда
вступает в противоречье идея любить до дрожи
с какой-то мечтой о вечном, что ль, равенстве, господа.

Ваш эксперимент на взятом отдельно куске планеты,
на мне дорогом, понятном всем органам чувств земле,
его я оставлю вне
усадьбы с господским садом.

Бежим, куда бежим? меняем адрес, имя.
Как каторжник ты в мертвом доме жил,
но знал, что в снеговой потом перине
не пропадет последний старожил,
в каком бы голубином не был гриме,
как памятник тот, чей волосяной
покров не пострадает
от декабрьской пытки.
Я памятник себе воздвиг, с больной
российской совестью, разбитою судьбой,
какую не увидишь на открытке.

Что в имени тебе моем, его, чужом?
Страна, загнавшая коней на переправе,
на пиршестве своем  крутом
послать меня всегда ты будешь вправе
в ту степь,  оттуда кулаком
я мог грозить, не мысля о набеге
на часть тепла, что мне принадлежит.
Так птицы заговаривают реки.
Так мы сидим с тобой в библиотеке,
воркуя

* * *

О земном, к чему прибиты стулья,
о небесном с ножевым ранением,
вспомнил я вот, проведя по скуле
оперением
собственным, что нарастил в итоге
тех бесед приватных со служителем
местной церкви,  говорили ж строки –
с утешителем.
И каким-то дальним отголоском
доходило электричек веянье
в место, где волхвов браталась горстка.
Лишь мгновение

То ковры выбиваем мы в космическом мраке,
то с тобою, мой вестник, мы пригрелись в бараке
неизвестной глубинки, в буераке, с тропинки
сбившись с изморозью.
Ухожу, как Андреев, в дальний гул ударений,
новых стихотворений, роз и жимолости.
Юго-западным ветром поклевав заповедный
контур века с исподом, умилявшим лишь орды
в классах живописи.

Бей в лицо, самозванец, если сам ты посланец
сих печальных усадеб,  не играют где свадеб,
где туманный рассказчик сам себе пересказчик,
ветром вышколенный,
из соседнего бора, что толкал поезд в гору,
верен был богомолу, миром вышибленный.
Я люблю твои песни, ветер северный, вместе
с направлением верным,  а хотя и не первым
в граде вымышленном.

Где очнулись однажды, обнаружив пропажу
тишины и пейзажа, граней умственных стражи,
где навыворот карта, как преграда для шаттла,
где тебя обездоленная
ждет хозяйка пространства,  что сказала «опасный,
ох, опасный меж нами  был пожар мирозданий».
И звезда обескровленная,

словно слыша те речи метафизов в плащовке,
вновь пугала ответом, даже отсветом где-то
на окне в электричке,  где сидим по привычке
и летим в неизведанное,
а хотя в то, что рядом,  за тем брошенным садом,
за лазурью в просвирках, где за посверком Ирка
многопепельные
сквозняки разогнала.  Ну а мы чуть дышали,
с сообщеньем секретным мира с ветром дискретным,
с розой этих ветров на скрижалях.

Подустав от бесед с зодиаками,
мне хотелось уйти на денёк
от покрывшихся женскими лаками
для волос мостовых в теремок
на краю тишины убедительной
и такой непростительной, видите ль,
чтобы согреться, где мой камёлек.

О вселенной, её расширении,
семафора ли свет подсказал.
Келломяки в другом измерении.
Ну а сам ты в дороге искал
станционного сдуру смотрителя,
прежде чем в волостные обители
скрыться, сам своей бездны вассал,

иль в вокзал, недостроенный памятью,
куда в зал ожидания спать иду,

освещаемый лишь зажигалкою,
как на крупных концертах всех звезд,
обжигаясь крапивою жалкою,
чуя в каждой из верст то погост,
то обрывки таинственных сведений
о земле, ее недрах, неведении,
о грядущем ее в полный рост.

На пути к камельку через ратников,
через папоротник, через борт
корабля внеземного, где странники
по пространствам на твой огород
не зайдут,  ты идешь мимо зрелища
рядом цивилизаций исчезнувших:
свет погас и исчез кислород,

по двум трубочкам текший с напраслиной,
а хотя – надышались, запасливы,

хватит на год, а там любознательный
из деревни твоей паренёк,
Ломоносов почти, лишь за «на тебе
новый альтернативный дымок»,
станет чистых идей обладателем.
Только грохнут ведь предпринимателя,
стоит лишь отойти в уголок.

Вот и ты моё пламя неспешное,
оголяющее разве стол
да стены очертание грешное,
сквозь которую я не прошел, -
дай тобой надышаться. Несведущ я,
что исчезло и что будет следующим
за тобой – и к чему я пришел,

глядя в пляску ту Витта туземную
огоньков иноземно-приземистых.

В близлежащем поселке с автострадой заброшенной,
где не новости – толки развлекают прохожего,
развивая Платоново к счастью прочих учение,
средней школы мальчишка пишет – что? – сочинение.
Пишет он сочинение о любовном влечении,
что в масштабе галактик подтвердилось свечением.

В близлежащем поселке, куда мало кто сунется,
много темных аллей,  где со спутником спутница
ходит долго орбитами, знаменитыми, сбитыми
с толку нашими старшими по годам эрудитами,
апатридами, гидрами, что подсветкой реликтовой
телефонов дороженьку ночью делали бликовой.

Может статься, нет проку нам от речи возвышенной
у барака барокко по соседству с униженным
местным нашим историком мест никем не замеченных,
потому сохранившихся под напором извечного
азиатского, скотского,  что в словарь входит перечнем
всех увечий пространственных в дорогом нам отечестве.

В близлежащем поселке никому не мешаешь ты
жить по образу древнему Святополка и дворника.
По законам ли логики листья осенью – залежи,
слой культурный, рябиновый, поглотивший все дворики,
и лепнину ту песика, и мальчишечьи хроники,
и диктатора местного с византийскою коликой.

Я домой возвращался сквозь лесок упоительный,
где процесс никогда уж не прервется мыслительный,
развивая дотошное про себя сочинение:
в близлежащем поселке все имеет значение,
где  миры по соседству, как в стихах – разночтение;
где скупое «Прости» - больше чем сообщение.

Что тебе мерещится в утлой лодке с берега
сих варягов, призванных в наш предел опять
поудить прям с купола, погрозить америке,
да и жизни уровень средний ввысь поднять.

Вот и речка, кажется, бьет волной в бесстыжую
девку бесноватую, что свой губит плод
темной ночью с мятными запахами, с ближними
попрощавшись коротко: мол, ужасный год.

Был бы ты ловцом, Андрей, человеков с слабою
психикой, с ранимою от воды душой,
то бы сам по самое горло шел, на малые
смерти расстояния, чтоб спастись с рекой.

Тут еще крещение вот Руси привиделось:
тянут бабы колокол волоком сквозь лес,
где зверье, растительность, местных духов бдительность –
пробуждают страсть у всех к перемене мест.

Только речка пятится от видений местного,
так сказать, значения,  чтоб, собрав окрест
части универсума, показать известному
хоть бы и целителю их, как они есть.

Ну а речка далее тянется, всё к выходу
в море тридевятое, а за ним – как знать,
иль путей скрещение, для торговой выгоды,
иль конец истории, иль река опять.

На конечной станции выйдем мы, рискуя
не попасть на прежнюю за сто верст и лет.
С электричкой плохи ведь шутки, если всуе
повторяешь несколько раз: билета нет.
Иль еще ужаснее: Ты Харон, кондуктор.
Проводи нас далее за черту ту, где
двери закрываются, чтоб открыться утром
на какой-то станции, в странной слободе,
что мелькнула узенькой световой полоской.
Вот оно знамение, Божий град и град
на конечной станции, с вывеской и сноской
в виде примечания: нет здесь жизни, брат.

Что творилось в проулке до вселенской разлуки,
до каурки, до булки на двоих, до твоей
столь студенческой ссылки в универсум в косынке,
знает предок пластинки –  ветер вдоль галерей.
Нас, как первоисточников газо-пылевых дней,
и стихов переносчиков, как болезни, теперь
вспоминает ли, коршуна
поднимая над крошевом,
ветер – больше чем прошлое.

Не обидится ль младость, что рифмую со «слабость».
Перед звездами слабость, наглость перед земным.
Стал шиповником веник, стал копилкой  Коперник,
астролябии пленник,  меж планет пилигрим.
Возвратиться в начальное состояние с ним –
нечто тоталитарное,  досократиков грим,
не бродивших вокзалами
меж сплошными квазарами
одинокими парами.

Проклиная задатки космонавта – в тетрадке
рисовал ты изнанку черной где-то дыры,
за кордоном, вестимо, с вертикальной пустыней.
- Символ, скажешь, да, символ наступившей поры,
когда пели хвалебные песни в честь татарвы
возле ближнего хлебного
нам ларька, столь смиренного,
потому и вселенного.

Из чего всё в итоге вышло, очень уж долго
объяснять – да и тогу не разгладить с плеча.
Знаю только, носилось в этом воздухе милость
к падшим до основанья Рима и кирпича.
Что творилось до нашего здесь соседства, свеча,
догорая, поведает,
если солнцу наследует
в ночь миров, горяча.