Героико-приключенческая повесть

•
Убой – наст, плотный снег, твердая
дорога на снегу. Убойный снег –
плотный, крепкий. (Север, Сибирь,
Дальний Восток)

Э. М. Мурзаев. "Словарь народных
географических терминов".

•
1. Когда Сашке, в конце девяностых, исполнилось тридцать пять лет, его выгнали с работы. Выгнали в сущности ни за что – за трехдневное отсутствие. Открыли трудовое законодательство, нашли "статью" и выгнали. Причина отсутствия была крайне заурядная – затяжной день рождения. Имеющиеся в наличии когда-то заработанные отгулы не помогли – отговорка постфактум. Пятнадцать лет Сашка отдал местному телевидению. Пятнадцать лет Сашка морозился на своем Крайнем Севере с кино и телекамерами, в любую погоду, в любых условиях, начиная от теплых кабинетов начальства и заканчивая арктическим побережьем, островами в Ледовитом океане, промысловиками, рыбаками, пограничниками, или стойбищами оленеводов.
Теперь сидел Сашка второй месяц на овсяной каше и сухих лепешках, которые пек сам, без масла, а прямо на муке. Его кот Моська и среднеазиатский волкодав Хан жили много лучше, им Сашкина тетка пару раз в неделю приносила остатки обедов из заводской столовой. Заканчивалось двадцатое столетие - время в России для честных людей не очень денежное.
Иногда Сашка ходил на овощную базу разгружать вагоны с продуктами. За это давали сетку картошки или капусты, да немного денег, которые полностью уходили на оплату квартиры и прочих жилищных услуг. Как-то он пробовал звонить на работу – покаяться, но директор остался непреклонен:
– А зачем мне четвертый оператор? Мне хватает моих трех. Работы у нас не так и много.
Однажды, когда на овощной базе не было работы почти целую неделю, Сашка достал свое охотничье ружье, взял лыжи и ушел в тундру. Через двенадцать часов он вернулся домой с увесистым зайцем.
Время от времени звонили его знакомые дамы. Узнав, что Сашка второй месяц без работы, а в холодильнике у него лишь мороз трескучий, говорили одни и те же слова – никуда не уходи! Потом на столе у Сашки появлялись: колбаса, хлеб, огурцы, яблоки, конфеты, пельмени в пакетах, водка в бутылках, а на подушке очаровательное женское личико. Утром личико исчезало, а еда оставалась. Это было главным составляющим таких гостей.
Когда он принес из тундры зайца, разделал его и поставил варить чуть ли не целый килограмм, зазвонил телефон. Сашка поначалу даже и трубку поднимать не хотел, надоели ему уже сочувственные слова очаровательных созданий. Время шло и надо было уже не соболезнования принимать да «гуманитарную помощь», а действенные меры, вплоть до смены профессии. В этом Сашка больше всего надеялся на своего бывшего «шефа» по телестудии, кинооператора с тридцатилетним стажем. Тот давно уже работал преподавателем кино-фото-видео в местном Дворце пионеров и обещал Сашке подыскать хотя бы что-нибудь связанное с "объективом". Специальность может быть другая, но все же родственная. Телефон звонил долго и настойчиво. Сашка не сдержался, снял трубку и голосом очень занятого человека, немного нервно произнес:
- Алло.
И в трубке нежно произнесли:
- Здравствуй, Саша.
Сашка едва не упал. А когда не упал, услышал вновь:
- Саша, это я. Ты где?
У него заболело горло, а язык охватил паралич.
- Алло?
- Да, да, - сказал он, - я слышу.
Это была Ксюша. В это было трудно поверить, но это была Ксюша.
Сашка познакомился с ней около года назад, подружил пару месяцев без особых претензий, да так и не сдружился по-серьёзному. Ксюша была моложе его на пятнадцать лет. Тогда ей было девятнадцать. Сашка принял ее увлечение своей персоной, как должное. Но потом она вдруг пропала, на звонки не отвечала, дома застать стало невозможным. Сашка занервничал… Но вокруг было столько прекрасных утешительниц, что исчезновение Ксюши сгладилось и позабылось уже через сутки. А через месяц она позвонила ему и сообщила, что выходит замуж за парня, с которым ходила ещё вместе в детский сад. Там все серьезно, там уже чуть ли не готовая семья. Детей только не хватает. Сашка хотел было удариться от злости в запой, но не смог, шел июль – месяц отпусков, он остался один на студии в своем операторском цехе. Надо было работать.
Сейчас Сашка, растеряв все слова и мысли, лихорадочно соображал, что бы спросить? Как семейная жизнь? Ожидаем приплода?.. Тьфу! Нет, этого, потомства?.. Или нет…
- Саша, это я, - сказала Ксюша.
- Что-нибудь случилось? – вылетело у него машинально.
• - Случилось, - тихо подтвердила она, - мы разошлись. У Сашки едва не вырвалось по привычке - ну, ничего страшного, разошлись - не убились, в конце - концов.
- Я могу чем-то помочь? - спросил он.
- Конечно, можешь. Поговори со мной?
Они проговорили полтора часа. Сашка рассказал всю свою историю и даже пригласил на зайчатину, но Ксюша вежливо отказалась под предлогом плохого самочувствия. Сама она ничего особенного не рассказывала – так, разошлись и все, больше слушала Сашку, о его горестном положении да пробовала дать хоть какой-нибудь совет. Когда разговор закончился, Сашка посмотрел в окно – укрытый снегом зимний город уже спал. На улице было тихо и хорошо. Желтоватые фонари и освещенные окна домов рисовали какую-то теплую, уютную картину. Никто не стрелял, не звал на помощь, не горланил пьяные песни, не включал на пустынных улицах милицейскую сирену…
Через день, Ксюша позвонила опять и после этого милого, в сущности бессодержательного разговора, Сашке вдруг стало невыразимо стыдно. Сначала он даже не мог понять, а за что ему так необъяснимо стыдно? Он перебрал в уме все возможные варианты, связанные с Ксюшей и со всеми остальными дамами, но не нашел ничего особенного, ничего отвратительного в своем поведении. Но странное дело, как только закончилась зайчатина, а последние хрящи и кости слопали Хан и Моська, Сашка вмиг объяснил себе свое беспокойство. Он был сейчас просто жалок. Он вызывал сострадание у того человека, перед которым хотел выглядеть надежным, обеспеченным и более всего – материально независимым. Хотя бы как тогда, когда имел работу. Он так привык, что она есть, эта работа, что думал, она будет всегда. Жизнь распорядилась иначе. Хорошо хоть Моська и Хан особенно от этого не страдали. Нет, нет, надо срочно искать работу, хоть кем, хоть где, только иметь постоянный заработок... постоянный. Хватит перебиваться с картошки на капусту. Хватит жаловаться своим дамам на холодильник, в котором кроме «зимы» ничего нет.
Он встал, открыл ящичек письменного стола, достал записную книжку и в который раз стал перебирать фамилии знакомых и полузнакомых людей, которые могли хоть как-то поспособствовать его устройству. Ждать больше нечего. Все сроки вышли и на своей бывшей работе он теперь не нужен. Надейся – не надейся, никто не вспомнит, никто не позовет. Пролистав несколько страниц, он наткнулся на фамилию одного давнего товарища, бывшего одноклассника, имевшего нынче три продовольственных магазина. Кем он к нему?.. Хоть кем. Это если ещё возьмёт. Сашка подошел к телефону, вспомнил все нужные слова в такой ситуации, создал легкость, непринужденность настроения… и тут телефон зазвонил как-то сам. Сашка вздрогнул, поднял трубку и нетерпеливо, чтоб не сбить настрой, сказал:
- Слушаю.
Сейчас ни с кем особенно говорить не хотелось. Хотелось быстрее получить хоть какой-нибудь результат, какую-нибудь информацию.
- Ну, здравствуй, дорогой! – проговорили в наушнике.
Сашка присел на кровать – это был бывший шеф и учитель, кинооператор, обещавший устроить его хоть на какую работу, похожую на основную.
- У меня такое впечатление, Саша, что тебе немного повезло, - загадочно произнес он, после взаимных приветствий, - если твоё положение всё такое же, то сразу главный вопрос - как дела с «кино»?
- Кто сейчас помнит это слово? – вяло ответил Сашка.
- Тогда слушай внимательно. В город прилетели американцы. Они снимают малочисленные коренные народы Севера. Снимают они на «кино», никакого "видео". У них оператор свалился с аппендицитом, его спасли, но он в больнице. Ждать его выздоровления группа не может. Время – деньги. Бросились искать здесь, а у нас каждый, хоть и «мэтр», но с кино дела не имел. Обратились через городское начальство ко мне, а мне лень… Я им рекомендовал тебя. Вопросы?
- На сколько дней?
- Дня три, может четыре, может и в два уложитесь. Они платят в долларах и прилично, Два дня полёта и пятьсот баксов у тебя в кармане, представляешь?.. По сегодняшнему курсу? А если в рубли?.. Ты у себя на работе сколько в долларах получал? Ну-ка вспомни?..
- Баксов сто... или сто пятьдесят.
- Видишь? Почти за пять месяцев платят.
- Когда ехать?
- Вылет завтра.
- Как мне с ними встретиться?
- Сейчас садишься на автобус и едешь в «Центральную» гостиницу. Я от них звоню. Все. Встретимся в холле.
Сашка положил трубку, тупо уставившись в телефон. Записная книжка захлопнулась сама. Кино. Мечта жизни. Последние годы он забросил это дело. Кино превратилось в экзотику. Видео – более оперативно, более дешево. Видео вытеснило кино. И вот надо же такому случиться?
Через полчаса он прибыл в гостиницу. Знакомство прошло в считанные минуты. Группа состояла из трех человек: руководителем была женщина, лет двадцати – тридцати, автор и журналист, звали ее Элизабет, русским языком она владела в совершенстве, но говорила с легким акцентом, иногда смягчая гласные буквы; двое других: Фрэнк – звукооператор и Макс – режиссер, ничего особенного из себя не представляли, говорили плохо, понимали правда все, оба были какие-то одинаковые, коренастые, немногословные, даже замкнутые. Молчали все больше и Сашку внимательно разглядывали. Впрочем, его это волновало меньше всего. Он внимательно, в доли секунды оглядел Элизабет и вспомнил Ксюшу… американка все же была – ничего… Показали кинокамеру – одна из последних моделей французской марки «Эклер».
- Что это американцы начали европейской техникой снимать? – тихо спросил Сашка.
- Я так понял, оператор у них канадец, французского происхождения, из Квебека, - ответил столь же тихо шеф, - но патриот своей исторической родины.
- И они канадцы?
- Нет, - шеф поморщился его несообразительности, - это же Америка, откуда захотели, оттуда и взяли. И вообще, они мне не нравятся. Девчонка заносчивая какая-то…
- Девчонка ничего, - протянул плотоядно Сашка.
- А, - иронично посмотрел на него шеф, - тебе все одно.
Когда он познакомился с камерой и выяснил все детали, Элизабет оглядела Сашку едва ли не с ног до головы, нисколько не смущаясь, словно товар, потом спросила:
- Как мне можно Вас называть? Александр? Или просто Алекс?
- Да нет, - ответил ей таким же пристальным взглядом Сашка, - называйте меня просто – Саша.
- Сашья?
Он ухмыльнулся.
- Пусть будет Сашья.
- Мы вылетаем завтра, Сашья, утром, в десять. У нас зафрахтован самолет. За полчаса мы ждем Вас здесь. Характер съемки я объясню Вам в дороге. Главное – Север должен быть красивым, а не брошенным. Понимаете? Мне не нужен пьяный российский Север. Другая задача.
Элизабет произносила слова практически так же, как они пишутся, переводя буквы в звуки. Получалось неплохо и очень даже мило. Беззащитно.
- А как мне Вас называть? – спросил Сашка.
- Можете, Лиз, - она обернулась на своих спутников, - а их – Фрэнк и Макс. Годится?
Сашка не ответил и Элизабет немного дольше задержала на нем взгляд. Потом они распрощались и Сашка вышел из номера с задумчивым видом. На крыльце гостиницы, пожимая руку шефу, он мотнул головой, как возвращаясь в реальность и сразу спросил:
- У Вас пару сотен не будет? Гонорар получу, отдам.
Шеф достал двести рублей и спросил:
- Почем нынче доллар?
- Дорого, - ответил Сашка, потом поправился, - или просто рубль слишком дёшев.
- Огромные деньги получишь.
На двести рублей в ночном магазине Сашка купил свой постоянный личный НЗ – бутылку спирта, галеты, кубики бульонные и сухой корм Хану с Моськой. Дома он погладил одновременно две подставленные головы – с одной стороны Моськину, с другой медвежью морду Хана и только тут вспомнил:
- Интересно, а вас я куда?
Вообще-то на самый крайний случай оставалась тетка, но уж очень не хотелось её беспокоить. И так ей «по горло» обязан кругом. Сашка опять достал записную книжку. Сняв телефонную трубку, он посмотрел на часы – двадцать два ноль-ноль. Не так уж и поздно. Где-то далеко, в городской ночи, за одним из освещенных окон, раздался звонок и спустя долгие, томительные мгновения, Сашка услышал мягкий, до боли знакомый женский голос:
- Алло.
На секунду он испытал сомнение.
- Привет, Ксюша, - как-то виновато промямлил он.
- А-а, - обрадовалась она, - привет. Мне почему-то сегодня весь день казалось, что ты позвонишь.
Сашка покусал губы. Ксюша не выдержала и двух секунд.
- Что у тебя случилось?
- У меня работа случилась, - оправдался Сашка и все так же нерешительно и смущено выложил ей весь свой «американский» контракт.
- Ой, Саша, - очаровательно сказала Ксюша, - так ведь это же здорово!
- Здорово, здорово, - пробурчал Сашка, - а "собак" своих я куда дену?
- Так давай я за ними присмотрю, - предложила она, - буду заходить до работы и после, хватит?
- Ты что, собак моих не помнишь? Хан в первый вечер все ножки у мебели перегрызет…
- … а Моська раздерет ковер, - дополнила она, - я помню.
Они помолчали. После Ксюша осторожно спросила:
- Ты хочешь, чтоб я на время твоего отсутствия пожила в твоей квартире?
- Меня же не будет?
Ксюша помедлила. Тишина в трубке давила на уши.
- Ой, да что я думаю, конечно, смогу, - решительно сказала она.
- А родители твои?
- Да что родители? У тебя может такой шанс один будет? Собирайся, когда мне приходить?
- Завтра в девять я должен выйти.
- Спи спокойно. Завтра к девяти я буду.
На следующий день к девяти утра сомнения Сашки не улеглись, а даже где-то обострились. Ксюшу он встретил с бегающими глазами и некоторой суетой в поведении. За прошедший год она явно повзрослела. Сашка старался не смотреть на нее и сразу повел по квартире показывать, где у него кто ест, где ошейники да поводки, где у Моськи туалет…
- Саша, - осторожно остановила она его, - я все помню. Я ведь не первый раз у тебя.
- Тут тетка может прийти вечером…
- Я ее помню.
- Да, конечно, - потерялся вконец тот.
- Так здорово, - оглянулась она вокруг, - ничего не изменилась.
- Родители что сказали?
- Кажется, они не поверили.
- Скандал был?
- Да нет, - она пожала плечами, - так… Поезжай, все будет в порядке.
Самолет, ожидавший съемочную группу в аэропорту, оказался обычным «кукурузником». Вместо колес у него к шасси были прикреплены огромные лыжи. Самолет стоял отдельно от всех своих собратьев, да и взлетать, пожалуй, тоже должен был отдельно, основная полоса была вычищена до бетона. Пилот был весьма крупным дядей с добрым лицом полярника, дожившего наконец до пенсионного возраста и имел самый настоящий арктический вид: летная куртка, брезентовые утепленные штаны, заправленные в унты с рыжим мехом и такая же рыжая, пушистая шапка. Он пожал Сашке руку и сказал:
- Меня звать дядя Миша, сынок. Тебе как – дядя Миша? Ты наш?
- Я наш, - сознался Сашка.
- Это хорошо, - потеплел дядя Миша, - а вот дамочка, - он кивнул на стоящую в стороне Элизабет, - знаешь как меня называет? Дядья Мишья!
- А меня Сашья, - поделился тот.
- Ах, вот оно что, - брови дяди Миши приподнялись вместе с шапкой, - нам надо держаться вместе. Ты что у них делаешь?
- Кино снимаю.
- Ясно. Тогда, Сашья, забирайся в моего динозавра, скоро летим.
- А Вы будете один пилот?..
Брови дяди Миши опять ушли вверх.
- Да никак сомневаешься?
- Я так из любопытства.
- Можешь помочь, - брови его остались вверху, уголки рта опустились вниз, - сядешь рядом.
Когда Сашка устроился на месте со своей поклажей, состоявшей из его личного мятого рюкзака, кофра с кинокамерой и двух сумок с принадлежностями к ней, в кабину заглянул дядя Миша, обернулся назад в салон на иностранцев и негромко, голосом бывалого заговорщика спросил:
- Ты вообще как, мужик бывалый? В Арктике топтался?
- Приходилось.
- Хочешь тайну? – он загадочно улыбнулся, - А то меня всего распирает, рассказать хочется, а этим… чудакам заморским не могу, не имею права. Но ты-то наш!
- Давайте, - беззаботно сказал Сашка.
- Этого у «него» последний рейс, - он таинственно подмигнул и состроил гримасу, что, мол, теперь поделаешь, - понял?..
- Понял. А что тут таинственного? По одному виду понятно.
- Понятно, да? – дядя Миша едва не обиделся, - а знаешь что бывает, - он воздел глаза к небу, - что бывает в последнем рейсе?
И ушёл. Сашка задумчиво посмотрел на дверь. Бывает всякое.
Вопреки своему внешнему виду, самолет очень быстро набрал обороты, легко заскользил по снегу и ни с того, ни с сего, взял да и полетел. Под его брюхом уныло поплыл серый, снежный город, за ним светлой извилистой полосой ушла река, мелькнул небольшой, стоящий поодаль поселок с темной ниткой автодороги и полетела под крылом однообразная, белая тундра. Впереди перед ними висело солнце – злое, колючее и холодное. Внизу по снегу бежала от него сверкающая дорожка, почти такая же, какая бывает на воде вечером, с той лишь разницей, что смотреть на нее было мучительно больно. Американцы тут же достали темные очки, а Сашка просто отвернулся, что он «дорожки» не видел? Откинувшись в кресле, насколько это было возможно, он прикрыл глаза и попробовал обдумать предстоящую съемку. Думалось с трудом. Малочисленные народы Севера, превращались в его воображении чуть ли не в исчезающие. Сашку охватила легкая дрема, сопротивляться ей не хотелось.
- Не спи, - услышал он сквозь пелену, - а то вывалишься на вираже.
Сашка приоткрыл один глаз и увидел улыбающегося дядю Мишу, который тут же наклонил корпус вбок вместе со штурвалом и самолет дал крен на правое крыло.
- Меняем курс, - сказал громко на это дядя Миша, - юго-восток! Это хулиганство, понял!
- А зачем?
- Если женщина просит!.. – кивнул он через плечо в салон.
- А как же хребет?
- Ишь, ты! – мотнул головой тот, - Горы знаешь. Как подлетим – увидишь!
Подлетали к горам довольно быстро. Не успел Сашка еще разок задремать, как увидел проплывающую под ними невысокую сопку. Он глянул в окно – сопки громоздились одна над другой, дальше на востоке разливаясь в горную цепь. За ними темнел огромной монолитной массой сам «хребет». Даже издали было видно, что хребет не имел ни ущелий, ни, тем более, долин, вырастал из земли как стена созданная из одного, невиданных размеров камня. Местные кочевники его и звали – Красный Камень.
Американцы сгрудились вместе возле окна, что-то оживленно обсуждая и поочередно тыкали пальцем в горный, отвесный массив. Самолет летел прямо в стену. Сама стена была совершенно голой. На ее поверхности не произрастало никакой растительности. Лишь несколько небольших ледников приютилось в громадных трещинах хребта да толстенные каменные "зубья", называемые здесь «болванами», вырастая повсюду на вершине Красного Камня, укутанные у своего подножия небольшой припорошью снега. Перед самой стеной, самолет сделал вираж и пошел вдоль этой каменной громадины на юг. В местах этих Сашка никогда не был и потому был готов к любому сюрпризу. Очень скоро в горе показался разлом, небольшой, но очень глубоки, ровный по краям. Глубиной он уходил практически в самую середину хребта. Дядя Миша повел машину прямо в разлом. Когда самолет вошел в этот каменный коридор, дядя Миша посмотрел торжествующе на Сашку и подмигнул – видал? Потом кивнул через плечо – глянь-ка, парень, назад. Сашка обернулся и увидел, что Фрэнк перекрестился, Макс впился остановившимися глазами в иллюминатор и лишь бесстрашная Элизабет носилась от одного борта к другому с небольшим фотоаппаратом и щелкала им, прижимая вплотную к стеклу. Дядя Миша вновь весело посмотрел на Сашку, тот показал перед собой символическое рукопожатие. Молодец дядя Миша, пусть знают наших! Самолет шел в теснине меж двух отвесных стен. Вокруг было сумрачно, угрюмо и довольно жутковато. Солнце сюда заглядывало редко и очень не надолго. Внизу, среди разбросанных валунов, лежал неестественно синий снег. На стенах снега не было, только небольшая белая паутинка, как-то умудрилась зацепиться с одного бока в скальных трещинах. Впереди синело небо и угадывался горизонт.
Миновав хребет, самолет вышел из каменной горловины и пошел над белыми, остроконечными высотками. Небольшие ложбины между ними были усеяны густой хвойной растительностью – очевидно летом здесь вовсю бурлили ручьи и бежали небольшие речки. Вершины многих высоток были щедро утыканы рядами пирамидальных лиственниц. Все вокруг дышало дикостью и ощущением какой-то затерянности этого снежно-каменного мира. Самолет вновь повернул на восток и вновь перед ними зависло солнце. Горы понемногу мельчали, снега на них становилось все больше. Проплыли внизу два небольших озера, светлыми вдавленными лепешками, с севера на юг рассекала сопки заснеженная лента горной реки. Под ними раскинулась Азия.
Вскоре горный ландшафт отступил и во все стороны потянулась всё та же необозримая тундра. Самолет полетел над белой и с виду совершенно безжизненной равниной. Снег, снег, бесконечный снег. Очень быстро Сашка устал смотреть на эту однородную, одноцветную массу кристаллизованной воды, закрыл глаза и не долго думая, опять уснул. Не помешали ни воздушные «ямы», ни шум мотора. За свою многолетнюю операторскую практику, Сашка столько раз бороздил просторы Арктики в вездеходах, вертолетах, самолетах, речных катерах, что уже выработал в себе умение спать, ожидая чего-то, в любых условиях. Под монотонный гул мотора спалось всегда спокойно и хорошо. Сашке снились доллары, обращенные в рубли и рубли, обращенные в продукты. Просто целый, полный холодильник самых разнообразных продуктов. Больше не снилось ничего, одна сплошная еда… Внезапно Сашку дернуло вперед и холодильник исчез. Он открыл глаза, увидел ту же белую тундру и то же синее небо. Часы показывали полдень. Сашка посмотрел на дядю Мишу и вмиг прочитал на его лице крайнее напряжение. Американцы в салоне по каким-то своим неуловимым признакам, тоже испытывали некоторую остроту ситуации. Сашка посмотрел в окно, но ничего не увидел противоестественного. Он проспал чуть больше часа и очевидно что-то произошло… Ровный гул мотора внезапно оборвался, что-то там впереди «чихнуло» и самолет опять зарокотал привычным звуком. Дядя Миша дернул нервно головой. Глаза его пробежали по приборам… похоже, это было столь же полезным сейчас, как поводить пальцем по стеклу. Самолет вздрогнул и провалился вниз. Мотор затарахтел очень безалаберно, как нехотя, потом вдруг заревел и машину потянуло вверх, но тут же сквозь рев двигателя стал пробиваться какой-то посторонний стук, после чего самолет уже явно пошел на снижение. Машина планировала, постоянно проваливаясь в «ямы». Походило на спуск по невидимой небесной «лестнице». А снег, этот холодный, необозримый и бесконечный снег приближался к ним с каждой «ступенькой», с каждой секундой, неотвратимо, страшно с какой-то фатальной неизбежностью. Руки людей вцепились во что попало, глаза не отрывались от занесенной снегом земли, у всех билась одна и та же мысль – тундра, она ровная, сядет самолет на снег, на то у него и лыжи… дядя Миша посадит… не имеет права не посадить…
Внизу уже можно было различить, что вся тундра представляла собой довольно холмистую местность, земля была, как всклокочена огромными кочками. И чем ближе они приближались к ней, тем все очевиднее становилось, что сесть между ними не было никакой возможности. Мотор окончательно заглох, лопасти замерзли. Вокруг стало тихо. Свист ветра за окном да яркое солнце… Самолет зацепил лыжей вершину одного холма, его подбросило вверх с жутким металлическим треском и за стеклами взлетел вихрь снега. Людей подбросило под потолок, кто-то крикнул, кто-то застонал. Через пару секунд самолет уже планировал на следующую «кочку», казалось он вот-вот врежется в нее своей тупой «мордой», но машина умудрилась продержаться в воздухе лишнее мгновение и лыжи вроде как сами сели на снег, самолет скрипнул и легко покатил вниз по склону этой "кочки". Со стороны дяди Миши донеслось радостное мычание. В салоне послышалось такое же оживление. Но радость была недолгой. Хоть «кочки» и кончились и самолет мчался на скорости уже по запорошенному снегом льду небольшого озера, озеро тоже было крошечным,.. не озеро, а болото какое-то, не разгонишься… с трех сторон его окружал обрывистый берег, впереди надвигался слоистый, каменный утес. Огромная сила инерции несла их на прибрежные скалы. Перед самым берегом дядя Миша попытался увести машину в сторону, совершив поворот… ничего не получилось. Самолет ударился одним крылом об обрыв, повалился на бок, тут же затрещала другая плоскость и сопровождающийся жутким треском и хрустом, хвост самолета начало задирать в небо… Машина встала вертикально на мотор, качнулась, секунду простояла и рухнула обратно, пробив снег до самого льда.
Все что могло передвигаться и летать внутри салона, сгрудилось возле пилота. В самолете воцарилась тишина, тишина первого шока. За бортом журчал ручеек…
- Все живы? – глухо донеслось от дяди Миши. В ответ прозвучало известной всему миру американское ругательство. Пассажиры зашевелились.
- А как мне определить, живая я или нет? – очень спокойно и трезво донеслось от Элизабет. Похоже шока она и не испытала и говорила больше для других, чем для себя.
- Руками пощупай, - прохрипел дядя Миша.
- Бобик сдох, - зачем-то сказал Сашка.
Дядя Миша осторожно встал с кресла и ничего никому не сказав, пошатываясь вышел наружу. Лицо его было в крови, одной рукой он осторожно смахивал с воротника осколки стекла, другую также осторожно прижимал к груди. Сашка потрогал свою челюсть, обернулся на американцев – те сидели спокойно, слегка шевелясь и осматривая себя. Элизабет безучастно смотрела в разбитое окно. Похоже, иностранные гости, за исключением разбитых носов и царапин на коже, испытали лишь легкий испуг. Сашка поднялся, хрустя стеклом под ногами и вышел наружу за дядей Мишей. Тот стоял рядом с самолетом, бессмысленно и грустно смотря ему куда-то под фюзеляж. Там, мило журча, вытекало на лед горючее, образуя на нем узоры бледно-розового цвета.
- Надо бы немного набрать, - кивнул Сашка, - может пригодиться… для костра. Посуда есть?
- Что? – вздрогнул дядя Миша, - ах, да, конечно. Это верно.
И ушел в салон. Распластанный самолет лежал брюхом на разметавшемся снегу, шасси были сломаны под корень, покалеченный винт, или то, что от него осталось, походило на куцую металлическую фигу, правое крыло, трещавшее на повороте, обломилось обоими плоскостями по самый корпус. Левое выглядело не лучше и, вообще, вид у машины был довольно жалкий и безнадежный.
Сашка взобрался по каменным уступам прибрежных скал наверх и осмотрелся. Во все стороны света тундра уходила белым полотном за горизонт. Повсюду были разбросаны вдавленные светлые пятна, заметенных снегом озер, да оставшиеся с западной стороны горные отроги. Над головой синело холодное небо заполярной весны и слепило глаза злое, мартовское солнце. Загореть под таким солнцем можно, согреться – никогда. Сашка спустился вниз. Дядя Миша сидел на корточках возле разбитого самолета и завинчивал крышечки на двух пластмассовых бутылках, доверху наполненных авиационной горючкой.
- Гости не выходили? – спросил Сашка.
Дядя Миша помотал угрюмо головой, зачерпнув горсть снега и обтер им руки.
- Они там… меня костерят. Красиво! По-англицки…
- С чего ты взял?
- Слышал, - проворчал он, - эта Лизка пищала – дядья Миша, дядья Миша!.. Иностранча, сучья порода!
Он еще зачерпнул снег и вытер лицо, потом осмотрелся кругом, словно определяя место нахождения и, не глядя на Сашку, спросил:
- Как думаешь, сынок, куда двинем?
- Думаю, на север.
- Молодец, - как-то ни к месту похвалил он, - не сиропишься и думаешь верно. На, вот глянь, - он достал из-за пазухи карту, - я тут прикинул, километров пятьдесят на север есть зимовье на озере… Халембой, выйти не сложно, через реку не ошибемся. Озеро большое – рыболовное.
Сашка глянул карту – запад, юг, восток действительно отпадали, везде голая тундра, ничего вокруг. На севере же голубым пятном вокруг зелени, обозначавшей равнинную тундру, находилось озеро, рядом черная точка со словом «изба».
- Халембой-то, - прочитал Сашка вслух название озера, - это что-то наподобие «довольно рыбное озеро»?.. Что у нас с тобой есть, дядь Миш?
- С собой? – прикинул тот, - Да ничего. Тормозок у меня есть. Тулуп овечий старый в салоне валяется…
Он смущенно пожал плечами.
- Ясно, - пробормотал понимающе Сашка, - пойду к американцам. Пусть собираются.
В салоне самолета он увидел полное решимости лицо Элизабет и рядом по бокам группу поддержки.
- От имени Соединенных штатов мы заявляем решительный протест вашей авиакомпании и муниципальным властям!..
- Стоп, стоп! – поднял руку Сашка.
Элизабет остановилась на полувыдохе.
- Значит так, - Сашка шмыгнул носом, коснувшись его указательным и большим пальцами, - давай вначале мы живы останемся, потом протест, декларация и контрибуция. Годится?
- Как живы останемся? – Элизабет изменилась в лице, - Разве?..
- Разве мы не по вашей просьбе изменили маршрут? – воспользовался он информацией, - искать нас будут много севернее. Когда найдут и - и… в каком виде – одному Богу известно. Здесь оставаться нельзя, окна выбиты, заделать их нечем, – он подумал и добавил от себя, - бак течет… лед тает, через час самолет уйдет на дно озера, связи с материком нет. Андестенд? Собирайтесь быстро. Времени у вас нет. Вопросы?
Американцы молчали.
- Что Вы можете нам обещать? – спросила требовательно Элизабет.
- Пообещать могу. Через час чудесное, весеннее солнце могут скрыть свинцовые, низкие тучи и здесь на неделю завоет пурга. Больше ничего.
- И куда мы должны идти? – не унималась американка.
- Полсотни километров на север. Собирайтесь.
Он моргнул им обоими глазами сразу, кивнув при этом головой. Жест этот выражал что-то наподобие – держись, мол, Америка!
Через час пешей прогулки, Сашка понял, что пятьдесят километров на севе, это будет тяжело и долго. Фрэнк в минуту натер ногу, Макс тут же вслед сообщил, что у него открылись «старые раны» и в подтверждение сказанному захромал, припадая в коленном суставе на свою правую конечность. Одна лишь Элизабет была неутомима и неуязвима для этого испытания. За весь час она не проронила ни слова, шла вслед за дядей Мишей, ни разу не обернулась, ни на стонущего Фрэнка, ни на охающего Макса. Сашка шел замыкающим, неся в рюкзаке аккумуляторы и кассеты, а на плече кофр с кинокамерой.
Снег был прочен как бетон, следы на нем практически не «читались». Белое полотно бескрайней тундры мягкими изгибами перекатывалось с одного поднятия на другое, от одного овражистого ручья к следующему. В оврагах, на заметенных руслах, из-под снежного покрова выглядывали разлапистые кусты. Снег тут был рыхлый, мягкий, с неисчислимыми вереницами куропачьих следов. Кое-где можно было встретить заячью «петлю» и ровную дорожку пробежавшего когда-то по своим делам песца. Тундра жила здесь так же, как и тысячу лет назад – ровно, холодно и спокойно. Как и тысячу лет назад поднималось на южной стороне солнце. Морозное, стылое, мартовское солнце. Под солнцем снег искрился, переливался, создавая приветливый, северный экзотический пейзаж. Хорошо на него смотреть из кабины или салона теплой машины.
Дядя Миша шел, набросив на себя старый длинный овечий тулуп, что залежался в самолете, уложив в карманы пластиковые бутылки с горючим и издали походил на горца в потрепанной бурке. Дядя Миша шел неторопливо, чуть ли не медленно, явно щадя прихрамывающих Фрэнка и Макса. Иногда он озирался по сторонам, словно пытаясь узнать окружающую их местность. Местность была везде одинаковая – белая, белая и белая.
Часа через три маленький отряд остановился. Точнее остановил его дядя Миша, а остальные остановились автоматически. Макс тут же сел на снег и принялся осторожно массировать больное колено, Фрэнк снял обувь и внимательно ее изучал, пытаясь найти причину своего неудобства в пути. Сашка подошел к дяде Мише.
- Привал? – он снял с плеча камеру.
- Да нет, - дядя Миша посмотрел назад, - смотрю, верно ли идем…
- Верно, - выдохнул Сашка, - я иногда контролирую.
- У тебя компас есть?
- Я по солнцу… и по часам, - Сашка обнажил запястье, - по циферблату.
- Лихо, - усмехнулся дядя Миша, - а верно?
- Не сбивался еще, - тоже оглядывался Сашка.
- Голь на выдумки хитра, - донеслось от Элизабет.
Дядя Миша и Сашка переглянулись.
- Видал как шпарит? – улыбнулся беззлобно дядя Миша.
К восемнадцати часам, когда солнце садилось, горизонт заливался оранжевым светом, а в другой стороне небо начинало меркнуть, группа порядком уставших людей вновь остановилась. Через два часа наступит ночь. Ночь будет не из коротких – с шести до шести. Вполне вероятно может задуть ветер и даже подняться метель и уж без сомнения на все двенадцать часов, а то и более температура понизится на десяток градусов. Надо было думать о ночлеге.
- Ровно все, - печально заключил дядя Миша, - не приткнешься. Хоть яму рой.
Американцы промолчали. Элизабет сняла свои темные очки, чудом уцелевшие при посадке, и тяжело взглянула на Сашку, как ожидая от него решения. Фрэнк и Макс, позабыв о своих болячках, бессмысленно смотрели то на снег, то на уходящее солнце. День закончился. Впереди была ночь. Морозная, совершенно не предсказуемая ночь.
Сашка снял рюкзак, поставил рядом кофр с камерой. Осмотрев совершенно спокойно своих спутников, ровно спросил:
- Ножи у кого есть?
Американцы помотали отрицательно головами. Дядя Миша достал небольшой складной ножик, показал Сашке:
- Такой подойдет?
Тот вздохнул громко, развязал рюкзак и вынул оттуда охотничий тесак чуть ли не в локоть длинной.
- Вот такой пойдет, - негромко сказал он, вынул тесак из ножен двумя пальцами и с уровня груди отпустил – нож вошел в наст лишь наполовину. Сашка опустился на колени, взялся за ручку ножа и вырезал в снегу кубик размером полметра на полметра. Аккуратно вонзил по бокам ладони и достал кубик снега наружу.
- Дядь Миш, - Сашка посмотрел на него, - будешь такие вот кубики нарезать. Учиться некогда, так что старайся. А вы втроем будете их ко мне носить.
Сашка поднялся, оглядел ближайшую местность.
- Сюда вот носить будете, - кивнул он, посмотрел как реагируют американцы и договорил, - снежную иглу будем строить. Эскимосскую.
И ушел с кубиком снега на место, что определил. Там громко сказал:
- Времени нет. Начинаем сразу.
На месте построения жилища, Сашка протоптал круг диаметром около трех метров, прикинул в какую сторону делать вход-выход и аккуратно положил в круговую борозду первый снежный кирпич. Уложенные по кругу такие кирпичи должны на высоте человеческого роста образовывать купол, держась друга за друга. Если после постройки иглу внутри зажечь что-либо наподобие паяльной лампы или крошечного костерка из сухого горючего, то внутренняя сторона снежных стен подтаивает, и иглу как спрессовывается и может выдержать любую пургу, любой по силе ветер. Температура в ней достигает плюсовой. Сашка много раз с друзьями участвовал в построении таких снежных домов, но сам лично стены не возводил никогда. Однако учиться времени не было. Дядя Миша, стоя на коленях, аккуратно вырезал кирпич за кирпичом, американцы носили их к Сашке. Все происходило в абсолютной тишине. Лишь скрип снега да изредка чье-то сорвавшиеся дыхание. Солнце уходило. По горизонту разливалась заря. Заря была светлая, сильного мороза не ожидалось. Севернее заката зажглась на небе первая звезда. «Звезда» была планетой Юпитер.
За два часа работы Сашка возвел стены и уже принялся заводить купол. Иглу получалась хоть и не очень ровная, но похоже крепкая и устойчивая. А посреди голой, пустой тундры вообще выглядела как дом.
Дядя Миша, ползая на коленях, истоптал площадь в несколько десятков квадратных метров, резал кубики быстро, автоматически. За все время от него лишь один раз донеслось что-то наподобие – снегу наколупал, ровно олень на пастбище.
Американцы работали методично, равномерно, как три призрака безмолвно перемещаясь от дяди Миши к Сашке и обратно. Минута за минутой, кирпич за кирпичом, взрез снега ножом, скрип под ногами, монотонное, чуть хрипловатое на морозе дыхание, тающий на глазах свет, темнеющее небо и уже взошедшая, еще желтая, большая и пока бесполезная над горизонтом луна.
Не успела луна набрать полную силу, как Сашка вышел из снежной «юрты», осмотрел ее со всех сторон, прорезал аккуратно отверстие сверху, для выхода гари от огня, кое-где подмазал неровности на стенах, похлопал довольно рука об руку и оглянулся на своих помощников. Дядя Миша встал с колен, американцы остановились.
- Готово, - как можно радостнее улыбнулся Сашка, - можно ночевать.
Улыбки никто не увидел, Элизабет бросила очередной «кирпич», стряхнула с себя снег и молча вползла в иглу. Фрэнк и Макс последовали за ней. Дядя Миша подошел к Сашке и тихо сказал:
- Устали они… непривычные. Пойдем?
Они впихнули внутрь свою поклажу и вползли сами, причем тучный дядя Миша слегка расширил собой вход-выход. Внутри иглу было темно, едва угадывались контуры людей, однако, словно сговорившись, все уселись на снег по кругу возле стен. Дядя Миша плеснул в какую-то срезанную узкую посудину наподобие пластиковой бутылки горючее, бросил туда тряпку, поставил в центр и поджег. Иглу озарилась красноватым светом, огонь выхватил изможденные лица, не выражавшие ничего, кроме усталости и безразличия. Сашка взял свой тесак и быстро отхватил от старого тулупа, что нес на себе дядя Миша, оба рукава. После распорол их вдоль, получилось два маленьких коврика. Один отдал Максу, другой Фрэнку.
- Это под себя, - пояснил он, - а остальной тулуп под барышню. Приподнимись, - попросил он Элизабет.
Усадив иностранцев, он оглянулся на дядю Мишу, тот мгновенно сказал:
- У меня меховые штаны. Сам-то как?
Сашка перевернул на бок кассетницу от кинокамеры и сел на нее, как на большую коробку. Часы показывали двадцать ноль-ноль. Впереди было еще десять часов полной темноты и ночного особенного холода, а так же утомительной борьбы со сном. Он - все одно сморит каждого. Каждого в свое время – кого сразу, кого через час, кого под утро. Первым будет мучительнее всех. Борись потом с постоянно падающей головой, слипающимися глазами, затекающими конечностями и пробирающим тебя насквозь ознобом. Человек во сне да под снегом остывает быстро.
Первое время они сидели молча, попеременно протягивая руки к огню, хотя никто еще не успел замерзнуть. Это было интуитивно. Плошка с горючим слегка коптила, дым волнистыми линиями поднимался к куполу и там вырывался легкими, сизыми хвостами наружу, внутри иглу разливался специфический аромат авиационного топлива. Макс что-то быстро шептал себе под нос, сложив руки у пояса в замок. Дядя Миша легонько толкнул Сашку локтем в бок, стараясь привлечь его внимание.
- С ним все в порядке, - внезапно сказала Элизабет, даже не подняв на них глаза, - Макс читает вечернюю молитву.
- А что он ее втихаря читает? – спросил дядя Миша, - читал бы вслух..
- Когда говоришь с Богом, совсем не обязательно кричать, - ответила она.
- Скажи ему, пусть и за нас помолится, - проворчал дружелюбно дядя Миша, повернулся к Сашке, - тормозок когда съедим?
Тормозок оказался тремя бутербродами с маслом и колбасой. Поначалу один бутерброд хотели целиком отдать Элизабет, а два других разделить между мужчинами, но Элизабет наотрез отказалась от своей женской привилегии и потребовала разделить поровну между всеми. Трапеза оказалась очень короткой и молчаливой. Каждый пытался за три укуса обмануть себя, свой организм и пустой желудок. Не получилось ни у кого. Все пятеро остались практически голодными. О взятом НЗ, Сашка промолчал, неизвестно сколько еще по тундре бродить. Сохранилась ли изба на благословенном озере Халембой – никто не знает. А если и сохранилась, кто поручится, что там может быть запас хоть чего-то съестного? Крупы да сухарей, к примеру. О людях, о рыбаках… даже и мечтать не надо.
Ночь выдалась тихая. Луна набрала силу, поднялась в зенит и через небольшую дыру в потолке иглу была видна часть темного небосвода облитого её светом. Пламя огня в плошке слегка покачивалось от дыхания людей, черные тени за их спинами дрожали и дергались. Огонь был слабым, но честно и добросовестно грел протянутые к нему руки. Сидеть на снегу, мягко говоря, было не очень удобно. Американцы устроились на своих ковриках по-турецки, скрестив под собой ноги, Сашка ерзал на кассетнице, а дядя Миша вообще прилег на бок, облокотившись плечом о снежную стену. Вход закрыли кофром с камерой и рюкзаками. Понемногу температура стала повышаться.
- Когда будет рассвет? – негромко спросила Элизабет, не поднимая глаз от огня.
- После шести утра, - столь же тихо ответил Сашка.
Элизабет посмотрела на часы, помолчала и вновь поинтересовалась:
- Мы спать не будем?
- Как сможем. Если выдержите, не спите часов до двух-трех ночи. Меньше вероятности простудиться.
- Только простудиться?
Сашка горьковато усмехнулся.
- Живы, конечно, останемся,.. - он запнулся, - если волки не съедят.
Американцы подняли головы.
- Есть вероятность, что на нас нападут волки? – спросила тревожно Элизабет.
- Бывает. Здесь все бывает. Забредет какая-нибудь стая… с "дикого запада".
- У нас нечем защищаться? - совершенно ничего не услышала Элизабет.
Сашка помотал головой. В иглу повисла тишина. Очень нехорошая, зловещая, черная тишина человеческого напряжения от внезапно появившейся опасности. Страх стоял рядом. Американцы, как сговорившись, подняли на Сашку глаза. Про стаю Сашка не врал и все это поняли. Дядя Миша не проронил ни слова.
- Да ладно вам, - спохватился Сашка, - волки ночью спят.
Тут же понял, что сморозил глупость и быстро добавил:
- Да и весна уже. У них сейчас брачный период. Им не до нас.
Поверили американцы или нет осталось неизвестным, но руки, протянутые к огню шевельнулись разом и ощутимая обреченность незаметно растаяла. Дядя Миша приподнялся на локте и поведал назидательно:
- Я двадцать пять лет отлетал в тундре. Волки зимой всегда возле оленей держатся. А оленей здесь на сто верст не сыщешь.
Это сообщение почти полностью успокоило американцев, лица их смягчились.
- У вас есть какой-нибудь план на завтра? – спросила Элизабет.
Сашка только сейчас заметил, что не замечает ее легкого, скользящего акцента. Похоже, к выговору, по мере общения с человеком привыкаешь так же, как к походке и такая деталь в разговоре даже становится какой-то неотъемлемой индивидуальной особенностью.
- План один – добраться до озера Халембой. Там должно быть зимовье.
- Зимовье?
- Избушка… дом.
- Дом, - Элизабет хотела обрадоваться, - Там есть связь?
Сашка тяжело вздохнул.
- Хорошо, если там хоть печка целая.
- Было бы неплохо, если бы там были рыбаки, - донеслось от дяди Миши.
На том разговор и закончился. Американцы как по команде опустили головы, очевидно рассуждая, отчего в России на охотничьих и рыбачьих заимках рушатся печки?..
За стенами иглу, над тундрой лежала полная ночь. От горизонта до горизонта распростерлось черное небо с неяркими переливающимися точками звезд, а над самой южной стороной, набрав высоту сияла луна, заливая вокруг себя светом чуть ли не половину небосвода. Снег уходил под всей этой красотой в необозримую даль тундровой ночи. Там он чернел, сливаясь с небом, незримо и неразличимо черное уходило в черное, земля соединялась с космосом и, казалось, низкие звезды касаются ее краев своими лучами. Тишина стояла необыкновенная.
Время шло медленно. Слабый огонь едва успевал согревать иглу. Раз от разу дядя Миша, кряхтя, поднимался с очередного отлежанного бока, добавляя в плошку горючее и также кряхтя заваливался обратно. Элизабет долго сопротивлялась усталости, но в конце концов свернулась калачиком на своем меховом коврике, поджав ноги к самому подбородку. Макс уткнулся себе в сложенные руки на коленях, а Фрэнк откинулся на снежную стену и единственный кто спал, потому как сопел столь громко, протяжно и старательно, что колыхалось пламя огня. Сашка не сомкнул глаз ни на секунду. Он знал, что не сможет сейчас уснуть, он вообще мог не спать по трое – четверо суток совершенно не теряя при этом энергии, пока какая-либо экстремальная ситуация не разрешалась благополучным исходом. Потом он, конечно, уснет, уснёт где угодно: на снегу, на полу, в холоде, в жаре… Организм выдохнется и он отключится. Он обычный человек без спецподготовки. Он знал свои возможности и потому не должен был израсходовать их до того времени, когда условия для людей станут безопасными. В тундре для него это был закон номер один. Героизма при этом Сашка не испытывал.
Часа за два до рассвета проснулись все – и кто спал, и кто безуспешно пытался это сделать, или просто убедить себя в том, что спал. Проснулись от холода. Сидеть, а то и лежать на снегу, пусть даже под вами овечий тулуп, все одно - зябко. Скованный, недвижимый человек замерзает очень быстро. Маленький огонек, плясавший всю ночь посреди иглу и заботливо поддерживаемый дядей Мишей, был единственным островком тепла и возможности продержаться столь долго в утомительной полярной ночи.
Элизабет села на колени, посмотрела на Сашку и передернула плечами:
- Холод собачий. А вы, Сашья, совсем не спали?
Он помотал головой.
- И не хотите?
Сашка мотнул еще раз.
- Это правильно.
Сашка согласно кивнул.
- А почему вы молчите?
- Берегу силы.
Элизабет потянулась, как кошка, запрокинув голову и вытянув в стороны руки, тут же вновь передернулась и обхватила себя за плечи.
- У нас небо зеленое, - сказала она просто.
Сашка глянул вверх в отверстие купола иглу, глянул хитровато на замерзшую Элизабет, схватил ее крепко за руку и потянул за собой, едва не опрокинув плошку с огнем.
- Быстро выходим, - скомандовал он, отодвигая камеру от входа и выбираясь из иглу наружу.
- К-куда выходим, - запищала она сзади, - там холод собачий!
- Сейчас согреешься, - бросил он на ходу и выдернул ее из иглу.
Над тундрой полыхало северное сияние. Оно раскинулось на полнеба, было зеленым и немного волнистым. Если приглядеться, можно было заметить, что волны эти изредка перекатывались друг на друга. Сквозь сияние мерцали звезды, мерцали обычно, не броско, даже бледновато, по-северному. Сашка, не долго думая, заставил Элизабет прыгать вокруг себя, что выглядело довольно глупо и по-ребячьи смешно в такой экзотической ситуации. Потом взял девушку под локотки и подбросил пару раз вверх, что вызвало у Элизабет небольшой взрыв веселья, она даже завизжала.
- Теперь ори что-нибудь! - как приказал он, прихлопывая её по плечам и рукам.
Она вскинула в него глаза и Сашка увидел в них отражение луны – дьявольщина какая-то.
- Как это – ори что-нибудь? - поинтересовалась Элизабет с американской деловитостью.
- А так… ори и все тут!
Она замешкалась, ее взор метнулся вниз, пронесся по темному снегу.
- И что мне орать?
- Ори… - Сашка подумал, - мир, я люблю тебя!
Элизабет тоже подумала.
- Не хочу я это орать, - сказала она, - я вообще ничего не хочу.
- Вот же, чучело, - пробормотал Сашка, подхватил Элизабет на руки в один миг и пару раз прилично подбросил вверх.
- Сашья! – заорала во все горло та, - Ненормальный! Уронишь!..
- Наконец-то, - ответил он, опустил ее на снег, - теплее, правда?
- Русские шутки? – несколько в замешательстве спросила Элизабет.
- Глянь на небо, как играет.
Северное сияние начало колыхаться. Едва заметные волны превратились в длинные хвосты и разливались по небу во все стороны.
- В твоем Нью-Йорке есть такое?
- Нью-Йорк южный город, Сашья. Там нет такого, там есть многое другое. А что Вы… ты... так радуешься?
- Жизнь люблю.
- Мило, - посмотрела она ему в глаза, - и вовремя.
- Ты вокруг оглянись,.. "америка".
- Вы с ума посходили, вопить так ночью, - вылез из иглу на четвереньках дядя Миша. Поднялся на ноги, похлопал себя по бедрам, попрыгал чуть и разрешил, - а впрочем орите, все веселее.
- А Вы тоже крикните, - посоветовала Элизабет, - теплее будет…
- Прямо. Уже жара вокруг от меня пошла! Сейчас раздеваться начну. Ты, девочка, куда смотреть будешь?
- Зачем смотреть? – не поняла Элизабет.
- Затем, - проворчал дядя Миша и скрылся у нее за Спиной, - надо мне тут недалеко пописать. Не оборачивайся, а то в обморок бухнешься.
Сашка весело фыркнул, а Элизабет пожала плечами. Чтоб никуда не смотреть, она запрокинула голову и рассматривала удивительную картину нарисованную природой. Сияние как будто только и ждало этого – начало вовсю колыхаться, играть, перестраиваться, длинные хлысты его то сворачивались, то медленным «ударом» кнута простирались поперек всего неба.
- Такое редко бывает, - сказал Сашка, - чтоб почти на все небо.
Сияние тут же свернулось, как по команде и ушло к горизонту, там поиграло чуть-чуть и пропало совсем.
- Эй, ты куда? – сказала ему вслед Элизабет, - Оно всегда у вас зеленое?
- А в Америке оно желтое? – съехидничал Сашка.
- В Канаде я видела еще и красное.
- Бывает и красное.
- А вон Полярная звезда, - ткнула пальцем в зенит Элизабет, - а вон… Большая Медведица, а вот рядом что – я не знаю. Ты знаешь?..
- Где? – подошёл Сашка вплотную сзади, склонил голову к её плечу, коснувшись своей щекой её вязанной шапочки.
- Да вот, чуть пониже Полярной,- сказала она, обернувшись к нему. Сашка взял руку Элизабет в свою и провёл ей по небу сверху вниз.
- Если вон то, -сказал он, - то это Приполярная.
- Ой, как интересно, - чуть ли с неподдельным восхищением сказала она.
Кокетничает – подумал Сашка . Выпустил её ладонь демонстративно легко и зачем-то, совсем в сущности ни к чему, вспомнил Ксюшу. Настроение мигом изменилось. Игривость исчезла.
- Воркуете? – прошел обратно в сторону иглу дядя Миша, - Голуби тундровые. Куропатки учёные.
- У вас небо другое, - сказала Элизабет просто.
- У нас его просто больше, -ответил Сашка уверенно-нахально и глянул на американку сверху.
Светало медленно. Почти незаметно. Небо светлело с восточной стороны, разбавляя черноту густой синевой, потом синеву, от горизонта до горизонта, растворяло белесой полоской, уводя ночь, гася звезды и прогоняя сумрак на запад. Рассвет на севере всегда долгий, такой долгий, что и ждать устаешь. Иногда даже не поймешь – то ли уже светло, то ли еще темно. Причина тому – снег. От горизонта до горизонта один снег… белое все. Через час из иглу, один за другим, вылезли Макс и Фрэнк, чуть погодя в снежном проеме показалась большая голова дяди Миши. Дядя Миша сразу сказал, как определил:
- Воркуете все? Дружба народов.
Макс и Фрэнк стуча зубами, носились вокруг иглу галопом и трясли задами в прыжках не хуже австралийских кенгуру. Макс что-то бормотал себе негромко под нос, чем сразу вызвал неподдельную заинтересованность дяди Миши.
- О! – крикнул он ему, - Макс читает утреннюю молитву! Про нас не забыл, а?
Макс не ответил. Фрэнк остановился и спросил осторожно:
- Вы атеист? – понять его произношение было столь трудно, как почти невозможно.
- По-русски спроси, - сказал на это дядя Миша.
- Он спрашивает, верите ли Вы в Бога? – подсказала Элизабет.
- Я, сынок, - ответил ему дядя Миша, - полвека в коммунизм верил… и строил его вдобавок. Понял меня? Нет. Тогда скажу тебе по-англицки: ночь ты продрых в российской гостинице, а за постель ни гроша не взяли,.. а?.. Понял теперь что такое коммунизьм по-русски?.
- Это… гостиница? – не поверил Фрэнк.
- А как ты думал? – сощурился на него дядя Миша, - Ты сопел всю ночь без "задних" ног, а я тебе огонь держал…
- Без каких ног? - переспросил Фрэнк.
- Он серьезно? – спросила Элизабет у Сашки.
- Русский юмор, - ответил тот усмехаясь.
- Что, товарищи, остановились? – обратился дядя Миша к американцам, - Бегайте, бегайте. Я пока за вами белье соберу. Трясуны американские. Го-ости заморские!
Когда на востоке погасли первые звезды, маленький отряд выстроился перед иглу. Элизабет достала фотоаппарат, все переснимались в полумраке под дерзкими лучами вспышки и ушли дальше на север. Там, еще выше по широте, должна была стоять изба, а в ней должны были находиться рыбаки – единственная надежда, потому что Халембой-то так и переводится с местного наречия – «довольно рыбное озеро».
Иглу оставалась позади. В пути кто-нибудь обязательно оборачивался раз от разу назад и смотрел на свое ночное пристанище. Человек всегда нелегко расстается со своим ночлегом в такой ситуации, пусть даже и с холодным ночлегом. Неказистая постройка уменьшалась на глазах, пока совсем не превратилась в маленький белый холмик, в конце-концов растворившийся в бесконечном снежном поле. Вокруг стало совсем одиноко. Появившееся солнце немного смягчило состояние затерянности, но особой радости не прибавило. Мысли о полярных волках преследовали каждого. Каждый незаметно смотрел вокруг, каждый вглядывался в далекий снег, каждый думал, вспоминал вчерашний разговор, представлял голодную стаю и внутренне содрогался. Однако, вслух об этом не говорил никто. По дороге ни стонов, ни жалоб на неудобную обувь, или старые раны не раздавалось. Перед выходом, Сашка очень доходчиво объяснил всем, что если не дойти до озера в один переход, не пройти оставшиеся… сколько там километров… сдохнем все. Строить еще одну иглу, к вечеру сил не будет, ночевать на открытом снегу – скорее всего – замерзнем, потому как никто не даст гарантию, что к вечеру мороз не усилится. Кто не хочет сдохнуть, должен идти вместе со всеми и терпеть все, что на них может обрушиться в пути. Жаловаться некому, медперсонал отсутствует, вокруг снег, волки, россомахи, холод и… то, что из всего этого вытекает. Больше ему сказать нечего, надо просто попробовать выжить.
Первым опять пошел дядя Миша. Сашка попросил его не торопиться. Если изба на озере цела, они успеют дойти до нее и в полшага. Главное под вечер не проглядеть. Обычно такие строения к весне заметает по самую крышу.
Ближе к полудню солнце перечертило небосвод, переместилось на южную сторону и «грело» в спину. С северо-востока дул слабый ветер, совсем не ощутимый при ходьбе. Пару раз в синеве неба показывалась полярная сова. Люди не останавливаясь, на ходу поднимали головы и любовались грациозным полетом птицы. Элизабет умудрилась успеть достать свой фотоаппарат и сфотографировать ее, пока северный небесный хищник не уплыл в сторону. В некоторых местах снег был просто испещрен норками леммингов и многочисленными вереницами их следов. Сами следы на этом твёрдом насте видны были лишь в виде россыпи точек от коготков их лапок. На Севере, в Сибири такой наст называют – убойный снег. В него не проваливаются ни колеса машины, ни гусеницы тяжелых тягачей. Под зимними морозами снег прессуется в бетон.
Сашка озирался в пути каждые пять минут. Шел и думал – это как же им повезло! Так везет, раз и на всю жизнь: самолет умудрился чудом сесть на склон холма, чудом не разбился о скалы, чудом не загорелся при перевороте, они переночевали в иглу, которое построили сами, хотя никто из них этим никогда не занимался; не ударил мороз под сорок и ниже, не завыла пурга, ветер и тот стих, не дует, под Богом идут…
- О чем Вы сейчас думаете, Сашья?
Он поднял голову и увидел остановившуюся Элизабет. Она ждала, когда они поравняются и пошла рядом с ним.
- Думаю, как хорошо, что мы не упали в джунглях.
- В джунглях? – чуть не рассмеялась она, - в джунглях я бы вытащила вас всех в два счета. Я пять лет проработала в Восточной Африке, корпункт «Найроби».
- И Вас не сожрали крокодилы?
- Нет. Меня хотели сожрать браконьеры.
- Что - никак?
- Никак, - вздохнула она, несколько задумчиво доложила, - одному я прострелила плечо навылет, другому голову... навылет.
- Вы, Лиз, так ровно называете оба эти органа…
- Результат, Сашья, один. Оба… как там? Сдохли.
- В плечо? – не поверил он.
- А пуля такая в автомате… дум-дум, в плечо вошла, а лопатку выбила.
- Веселые воспоминания.
- Вам их жалко?
- Трудно сказать.
- Они бросили в меня гранату. Она попала в дерево… в дырку… в дупло в самом низу дерева, понимаете?.. Когда взорвалась – дерево рухнуло, мне придавило левую руку… я стреляла с одной руки, как из пистолета… попала, – она помолчала и потом как вспомнила, - этот автомат был, знаете какого производства? Правильно - российский. Хорошее оружие.
- Откуда Вы так хорошо знаете русский язык?
- Я шпиёнка, - улыбнулась она, смотря на снег.
- Так Вы после джунглей на север?
- Год работала на Аляске. Пробовали международный проект «Белый медведь».
- Медведей видели?
- Видела. Один раз. Они желтые. Такие - бледно-бледно желтые.
- Экология плохая?
Элизабет пожала плечами.
- Не знаю, может у них окрас такой. Я мало их видела. Мое дело не за медведями гонятся, а с людьми разговаривать. Гонялся оператор.
- Жив остался?
- Он сейчас в вашей клинике, - чуть не рассмеялась она.
- Тогда – вопрос спорный, - повернулся к ней Сашка.
- Как спорный? Шутите?
- Шучу, - спокойно ответил он, - но с голодухи прикончить могут. Любишь его?
- Конечно, - она посмотрела на Сашку очень внимательно, - он ведь муж моей сестры.
- Ах, вот как, - сказал Сашка и пробормотал что-то наподобие – семейный телевизионный подряд.
Потом остановился, как в очень нужном месте, оглядел горизонт и, поправив на плече кофр с камерой, пошел дальше, смотря под ноги. Элизабет все эти секунды стояла молча рядом и ждала, когда эта процедура окончится.
- Что будете делать, когда «их» увидите?
- Кого?
- Кого… волков ваших полярных.
- Да ничего особенного. Выдам каждому по напильнику.
- Не понимаю. Зачем нам всем по напильнику?
- Зубы точить будем… каждый сам свои…
- У Вас, Сашья, шутки дурацкие.
- Ого, - только и сказал Сашка.
Элизабет ушла вперед. Сашка догнал ее через несколько шагов.
- Я так говорю, потому что в это не верю, - примирительно сказал он.
- Не верите? – Элизабет вновь остановилась, внимательно посмотрела на него, - Почему? Хотите сказать что-нибудь ободряющее?
- Нет, просто не верю. Думаю об этом и этого не вижу.
- Вы обладаете таким даром?
- Не знаю. Но когда я что-нибудь не вижу, того и нет.
- Неплохо, - похвалила уже весело Элизабет, - а что Вы видите?
- Халембой.
- Озеро?
- И еще избушку… на курьих ножках.
- Русские сказки, - как самой себе сказала Элизабет, - а еще что?
- Пойдемте, - предложил он и зашагал, догоняя остальных, подхватив на первых шагах Элизабет под локоть.
- Так и все же? – на ходу переспросила она.
- И все же?.. Думаю, там жить придется. Не боитесь?
- Что я должна бояться? – довольно пренебрежительно спросила она, - Голода? Смерти? С ума сойти?..
- Да вообще, - несколько абстрактно проговорил он.
- Вы служили в армии?
- Конечно.
- Проходили курс на выживание?
- В моих войсках этого не было.
- Ясно. Вы просто любитель острых ситуаций.
- Почему?
- Раз Вы знаете, как строится эскимосская иглу. Нож у Вас, как у настоящего охотника за пушниной.
- Я и есть охотник.
- Убиваете зверей?
- Бывало.
- Нравится?
- Когда хочется есть.
- Перебои со снабжением? – улыбнулась она.
- Перебои с работой.
- А где Вы работаете?
- До вас нигде, а до «нигде» на телевидении.
- Жалеете, что ушли?
- Я не ушел, - просто сказал Сашка, - меня "ушли".
- Вас ушли? За что? – неподдельно удивилась та.
- За пьянство.
Солнце медленно тянулось к западу. Тундра была белая, как лист бумаги. Пространство было настолько безжизненным, что напоминало пустыню – ни песцов, ни зайцев, ни куропаток даже. Ничего вокруг. Мышиные норы да совы летающие.
Уже к вечеру они вышли к руслу заметенной узкой реки с высоким, густым кустарником по берегам. Снег на реке был мягкий. Все заросли кустарника были исхожены куропатками, пара спугнутых стай затрещала крыльями столь громко, что люди опешили и остановились. Тут же Сашка увидел ровную «дорожку» песца, рядом другую, ее пересекала заячья «петля». Волчьих следов, этих четвероногих "санитаров", видно не было. Может и вправду повезет?... Американцы охали, ахали, тыкали пальцами в следы и что-то лопотали на своем американском языке. Дядя Миша подошел к Сашке и негромко произнес:
- Еды, похоже, навалом. Было бы чем ее ловить.
Сашка кивнул, не останавливаясь. Понемногу он выдыхался. Камера, рюкзак, кассеты, аккумуляторы, прочие принадлежности – килограмм шестнадцать будет. Перейдя реку, они поднялись на невысокий, но крутой берег и пошли дальше по такому же привычному убойному снегу, по нескончаемому тундровому подъему, уходящему куда-то в небо. Сашка все чаще стал сверять часы с солнцем. Дядя Миша постоянно доставал карту. Американцы хромали необыкновенно, Элизабет молчала и шла последнее время как заведенная – ничего не видя, ничего не слыша вокруг себя.
Солнце сидело на самом горизонте, нижний край его уже опускался за далекую земную кромку, когда люди вышли на подъем… Дальше раскинулась та же тундра. До ночной темноты оставалось чуть больше часа. Светло-желтая луна зависла напротив. День уходил на запад, с востока на них шла ночь. Длинная, темная и холодная ночь, с таким же холодным, не контролируемым человеческим ужасом. Люди с тоской посмотрели на солнце. Солнце таяло. Перед ним лежала тундра, тундра, тундра. Сашка снял шапку и тихо сказал:
- Пришли.
Дядя Миша тут же заглянул в карту и даже поводил по ней пальцем.
- Куда? – выдохнула Элизабет.
- Халембой, - ответил Сашка, - вы что хотели увидеть? Голубую гладь воды в окружении седовласых гор, что отражаются снежными шапками?..
- Так где же озеро? – смотрела перед собой вниз с подъема Элизабет.
- Вон внизу кромка снега темного, видишь? С километр.
- Кромку вижу.
- А больше ничего и не увидишь. Озеро под снегом, другая сторона за горизонтом…
- А дом? – дрогнул голос у Элизабет.
- Дом? – удивился Сашка, - Так вон же собачья конура с двумя окнами…
- Конура? – переспросила она.
- Он пустой, как мертвец, - сказал дядя Миша.
- Ничего, - Сашка приободрился, - был бы цел да печь работала.
Озеро, действительно, ничем на первый взгляд не отличалось от тундры – низкий берег, кое-где даже не тронутый снегом, столь же крепкий наст на поверхности льда, все одноликое, унылое, безжизненное. Дом стоял недалеко от озера и представлял собой сборно-щитовое строение с полувековым стажем. В нем было две комнаты: в одной находились нары, сколоченные от стены до стены, стол с ножками крест-накрест, две чудом сохранившиеся табуретки, сварная железная печь, лавка рядом; в другой комнате ничего не было, кроме мелкого мусора, некоторого количества дров, разбросанных кусков угля, досок, мятого таза и такого же мятого ведра. Самое ценное, что сразу нашел Сашка - была едва начатая пачка соли, находившаяся в совершенно целой кастрюле с оторванными ручками. На всем лежала печать запустения и какого-то одичания домашней утвари. По обоим сторонам входной двери, ко всеобщему удивлению имевшую засов, находилось два окна – одно чудом сохранило латанные – перелатанные стекла, другое было заколочено досками и затянуто плотным полиэтиленом двадцатилетней давности.