На карте Москвы он не обозначен, нет его и в каталоге столичных улиц. Однако «проспект Шафаревича» знают. В основном – те, кто с тоской пакует вещи. И не надеется на манну небесную за кордоном. Позапрошлой весной побывал среди них и я; тогда-то и дошло до меня почему мрачное подземелье зовут именем известного математика…
* * *
Санитары заметно пошатываются, но каталки катят весело – вперегонки. Из-под развевающейся простыни на передней высунулись ступни и лодыжки, на второй - рассыпавшиеся седые волосы. Навстречу лихо едущим покойникам две немолодые женщины тяжело катят тележку с огромными кастрюлями неароматно пахнущих щей. Наверху – клиника, где на места умерших уже поступили новые больные...
- Прижмитесь к краю и остановитесь, - крикнул обучающий.
И электропогрузчик, пропахав бетон и асфальт дощатым поддоном и вилами, со скрежетом вылетел на бордюр передним колесом.
- Что вы делаете? Электролит вытечет из аккумуляторов! - взревел обучающий. - Почему жмете на педаль до отказа? И не работаете баранкой?
Подоспевшие ученики столкнули погрузчик с тротуара. Приподняли капот – осмотреть батареи аккумуляторов.
- Ничего, Владимир Федотович. Все в норме.
Из бокового тоннеля на полном ходу выскочил электрокар. И один из сидящих на нем – с большим гаечным ключом в руках – изображал автоматчика: он («та-та-та!») расстрелял толпу у прижатого к бордюру электропогрузчика.
- Что он крикнул? - спросил старший из учеников («дед», как называют его остальные).
- Они же знают, кто собирается здесь, - ответили с разных сторон.
Другие возразили:
- Не думайте так – он не нас расстрелял. Просто играет: детство забыть не может.
- Играет – в палестинского террориста, - сказал «дед». - Или в эсэсовца.
«Деда» зовут Иосиф Айзенштадт. Ему 64 года, он жилист и подтянут: ни живота, ни двойного подбородка. Зато глуховат на правое ухо и всегда просит собеседника перейти налево.
- Слушай, прочитал в «Иерусалимских вестях» о «территориях». И решил на поселение подаваться – там работа есть. Хочешь, в следующий раз принесу газету? - говорит он Юрию Бравицкому, аккуратному красавцу с седеющей шевелюрой.
- А я фотографии принесу, дети прислали из Беэр-Шевы. Они поселились в отеле «Дипломат», - ответил Юрий. - Запомни на всякий случай – может пригодиться.
- А сам-то когда?
- Я пока не спешу. Родители не транспортабельные.
- А кто раньше всех уезжает? - громко спрашивает Иосиф.
- Да я, пожалуй, - отвечает Леонид Перлов. - Паспорта уже получили.
Тоннель между корпусами крупнейшей московской клиники и есть «проспект Шафаревича». Курсы, которые открыл предприимчивый кооператив, зовутся здесь «ульпаном»: почти все, кто учится на водителя электропогрузчика, изучают иврит. Даже в здешнем полумраке стараются они запомнить диковинные буквы-крючочки, оглассовку и новые для себя слова.
- Бевакаша... Ани ломед иврит, - шепчет математик Меерович, загнавший погрузчик на бордюр.
Машина слушается его плохо. В прошлый раз Меерович поломал поддон, вклинив вилы в щель между досками. А потом, не поворачивая головы, сдавал назад, проскочил поворот и чуть не пробил закрытые на засов ворота.
- Слушай, - сказал ему тогда «дед», - зачем тебе этот погрузчик? Ты и без него не пропадешь. Математики там нужны! Лучше язык учи, не трать время! И деньги!
- Нет, Иосиф Еремеевич, работу по моей специальности сразу не найти. Придется поработать вначале, где придется.
Под шляпой на голове Мееровича ермолка - кипа. Душой он уже в Израиле. Эпоха галута, как он часто повторяет, кончилась. Еврейской жизни в России больше нет. Поэтому антисемиты, считает Меерович, пусть в грубой и некрасивой форме, но все-таки делают нужное дело.
- Тебе только в общество «Память» вступать, - зло бросил ему Перлов. - Так ведь не примут!
- Вы, Леонид, думайте, что говорите! Уезжать надо всем, пока здесь не началось - вот я о чем! Когда они перейдут от слов к делу, будет поздно, - обиженно ответил математик.
- А ты, Геннадий, чего примкнул к нам? - Иосиф повернулся к Лыкову, невысокому курносому блондину. - У тебя жена еврейка?
- У меня особый случай, - нехотя ответил Геннадий.
- Обрезание сделал? - засмеялись Перлов и Бравицкий.
- Не знаю, что привело сюда уважаемого человека, - Меерович кивнул в сторону Геннадия и обратился к смеющимся. - Но вам, прежде чем хохотать, следовало бы знать, что наша религия не миссионерствует. Это не значит, конечно, что принять иудаизм абсолютно невозможно. Но его нужно впитать в себя, тщательно изучив Танах, Талмуд... Необходимо осознать готовность разделить историческую судьбу еврейства...
- Я, конечно, в религии разбираюсь слабо, - немного невпопад вмешивается Иосиф, - но внешний вид раввина - по сравнению с попом - кажется мне более одухотворенным!
Обучающий, отозвав Мееровича, закрывает теологическую дискуссию, а Иосиф отводит в сторону Лыкова:
- Я не из любопытства спрашиваю, пойми. У меня сын незаконный от русской женщины. Он на фамилии ее мужа - Скворцов. Уеду и, выходит, никогда уже не увижу сына? Не успел в свое время жениться на его матери - посадили меня. На десять лет, понимаешь? Вернулся - трудности большие возникли с жильем, с пропиской в Москве... Что можешь посоветовать, а?.. Кроме сына у меня никого...
- Я вряд ли чем помогу вам, Иосиф Еремеевич. У самого все запуталось - и жилье, и прописка... Мать их!..
- Поехали отсюда ко мне - потолкуем.
- Неудобно как-то.
- Перестань, ей-богу.
После занятий, купив у уличного торговца бутылку водки, Иосиф потащил Лыкова к себе. С ними увязался Бравицкий.
- Мужики, мне тоже охота потрепаться!..
- А я, может быть, не пойду? - грустно отпрашивался Геннадий. - Желудок побаливает и пить совсем неохота!
- Пойдешь! - решительно возразил Бравицкий. - Не зря же говорят, что евреи споили русский народ!
- Охота тебе всякую околесицу повторять. Пошли - посидим, поболтаем. Только мне нельзя много пить - давление скачет.
- Жилье у меня холостяцкое, - сказал Иосиф, распахивая дверь.
Квартира его напоминала школьный спортивный зал. Предложив гостям подтянуться («Кто сколько раз сможет?»), «дед» поплевал на руки, подпрыгнул, ухватился за кольца и застыл, напоминая распятого Иисуса Христа.
Потом уселись за стол.
- Впервые в жизни живу кум королю. Квартиру эту продал - за 17 тысяч долларов. Деятель, который купил ее, треть выложил наличными. На сыр, колбаску, селедку, хлеб - хватает, - Иосиф вытаскивал тарелочки и свертки из холодильника. - Перед отъездом решил отъесться - сестру двоюродную не хочу пугать своим видом... Ну, давайте, по одной хряпнем, а там - как пойдет.
Бравицкий, чувствовалось, очень рад выпивке. Хотя он и не выглядел алкоголиком, от него постоянно пахло спиртным.
- Наливай, Иосиф, по второй, - торопил он.
Лыков вызвался поджарить яичницу.
- С ветчиной жарь, - распорядился Иосиф, - там, небось, свининки-то не поесть.
Через полчаса, подцепляя вилкой остывший желток, Юрий в очередной раз повторил:
- Плесни еще в рюмки, Иосиф.
- Водки больше нет, - «дед» перевернул бутылку. - Коньяк будем?
- Не стоит, - попросил Геннадий, но Иосиф все-таки выставил на стол бутылку трехзвездочного.
Захмелевший Бравицкий напоминал подбитую птицу. Красивое лицо резко постарело, в глазах застыли боль и тоска.
- Если думаешь «Ехать - не ехать?», почему с работы ушел? На погрузчика зачем учишься? - спросил его Иосиф.
- В «почтовом ящике» работал. Чтобы бывшую жену с детьми выпустили, уволился. А погрузчик - осенью на овощную базу устроюсь. Хочу и на сварщика поучиться. Федотович говорил: их кооператив открывает еще курсы сантехников и сварщиков.
- Сантехник-сварщик - это вещь! - обрадовался Иосиф. - Чай с баранками обеспечен. Я тоже хочу.
- Подойди завтра к Федотовичу. Даже этот мудак Меерович записался.
- А ты пойдешь?
- Если денег наскребу. Я сейчас на мели. Давай по последней!
- Давай, Юра. Геннадий, допей хоть налитое-то!
Скривившись, Лыков опрокинул в себя рюмку.
- Так как ты, Гена, оказался с нами? - Иосиф протянул Лыкову бутерброд, а Бравицкий положил руку на плечо.
Лыков сбивчиво рассказал запутанную историю. Про комнату в коммуналке на двоих с дочерью... Про многолетние хождения по инстанциям, в итоге которых он добился еще одной комнаты - уже в другой коммуналке... Про соседей, которые по суду отвоевали эту комнату...
Лыков успел там прописаться, но его ордер суд аннулировал. С тех пор он отовсюду «выписан».
- Если умру, - сказал Геннадий, - меня не смогут даже похоронить. Я никто, меня нет! Два года - отовсюду одни идиотские отписки. С работы хоть пока не гонят. Но помочь не могут, да и не хотят – всем я успел порядком надоесть...
В отчаянии Лыков отнес копии всех документов в посольства США, Германии, Норвегии и Израиля - с просьбой предоставить убежище. Месяцев через восемь ответили только израильтяне. На Большой Ордынке его принял ответственный чиновник.
«Мы репатриируем только евреев, - сказал он. – И на вас, русского по отцу и матери, закон о возвращении, естественно, не распространяется. Но, учитывая исключительность ситуации (вы назвали ее безысходной), наше правительство согласно предоставить вам политическое убежище. Вы, вероятно, не получите от Сохнута «корзину абсорбции», но проезд до Тель-Авива обеспечим».
- Но, дорогой, тебя с таким паспортом не выпустит московский ОВИР, - удивленно протянул Бравицкий. – Я сам родился и вырос в коммуналке – у Заставы Ильича...
- У меня, - перебил Лыков, - все осложняется тем, что я не коренной москвич. Жена (это ее комната) умерла... А ко мне все цепляются: «Прав на расширение жилплощади у вас, поймите же наконец, нет».
- Слушай, - сказал Иосиф, - в России не добивают лежачих. Русские люди не звери, по себе знаю. Когда сидел...
- Я не говорю, что звери, - возразил Геннадий. – Чиновники у нас нелюди.
- Чиновники везде сволочи. В Израиле, не сомневаюсь, тоже, - ответил Иосиф. А Бравицкий добавил:
- И берут-то тебя, видимо, для пропаганды... Там, дети мои пишут, толпы осаждают российское посольство - назад просятся...
- Геннадий, не думай, что отговариваю тебя ехать с нами. Только в Израиле тебе, по-моему, делать нечего. Из всех нас охотно едет один Меерович. Потому, что он правоверный еврей. Ему нужна Стена Плача, нужна Святая Земля.
- Это он мимикрировал, - вставил Бравицкий.
- Что это значит?
- Окраску защитную принял, приспособился.
- Как же тебе помочь, Геннадий?.. Если бы я эту квартиру не продал, тебе бы ее оставил... Давай завтра потолкуем с Леонидом Перловым. Он юрист и мужик, кажется, толковый... А теперь махнем еще по рюмке – из резерва главного командования.
- Иосиф, - спросил Лыков, - ты говорил сегодня, что сидел и немало... За что же?.. Как это получилось?
- ... На дверях университета в Уфе объявление: «Татар и велосипедистов не принимаем». Слыхал такую историю?
- А велосипедистов-то за что?
- Вот ты сам себе и ответил!