«Охотно откликаюсь на вашу просьбу. Видите ли, Герман какое-то время сидел у меня в мозгу и, как бы так помягче, отравлял его одним своим присутствием. Вы должны знать, как это бывает, я думаю, так бывает с каждым, — когда кажется, что кто-то, кому больше везет, является причиной твоих собственных неудач. Кажется, не будь этого человека, и внимание женщин обратилось бы на тебя, по службе продвинули б тебя, деньги потекли б в твой бумажник. Так было у меня с Германом. Его любили, его двигали. В общем, первый номер. В Одессе б сказали: «Король!» Герман — первый, а я, получается, следующий — второй. Или даже третий. Ну, кому, скажите на милость, нужен второй? Он сам себе не нужен.
 Все это, конечно, смешно и яйца выеденного, собственно говоря, не стоит. На самом деле… Право, не знаю. Вот у меня сестра: глупее мотылька, но чудовищно красива, и счастлива, черт побери, счастлива.
 Следовательно, вот что я могу вам сообщить о Германе.
 В мае — да, это было в мае, Герман попал в больницу. Как мне рассказывали, в два пополуночи в парке на него напали какие-то алкоголики. Что он там делал, я не знаю. Вообще этой истории очень много неясного.
 Это была странная драка. Напавшие на Германа пролетарцы были щуплы, как подростки, и, можно сказать, едва держались на ногах. А Герман (ну, вы же его помните: под два метра, сто килограммов, физкультурник) почему-то не дал сдачи, не убил их на месте, как следовало бы ему поступить, но даже не попытался увернуться. Представьте себе, если только это можно себе представить: два слабых, пьяных золоторотца бьются об сосну, заметьте, совершенно трезвую, которой достаточно два раза поднять кулак и опустить, чтобы вся эта комедия мгновенно прекратилась. Тем не менее, сосна стоит на месте и не только не пытается защитить себя, но даже подбадривает и дает советы, куда и как надо бить. Рассказывали, что, когда эти двое совершенно выбились из сил, Герман будто бы пошевелился на земле и, подняв голову, спросил: «И это все?» Один как будто все время предлагал приятелю своему: «Серега, давай подрежем его». А Серега будто бы отвечал ему: «А что, давай, как говорится. Только имей в виду, как говорится, за такое дерьмо (другое слово, которым я не могу оскорбить бумагу) посадить могут, имей в виду, как говорится».
 Все это кажется мне каким-то вздором. А впрочем, если задать себе цель и постараться, то можно, я думаю, добраться до истины. Живет себе блестящий молодой человек, все у него, как в легком романе, ярко, с блестками, щеки пахнут фиалками, рубашка всегда белая, женщины гроздьями вешаются, деньги откуда-то сыплются, кисти хрупкие, уши правильные, а он боится в квартиру войти — потому что мысли в голову лезут.
 Говорили, он выглядит ужасно — лицо сизое, нос распух, сломаны ребра и рука. Оказалось, ничего особенного. Рука всего лишь вывихнута, синяки почти сошли. И он слегка прихрамывал.
 Все мы раз в жизни бываем здорово биты.
 Купив яблок, две пачки сигарет и бутылку кефира, я отправился к нему в больницу.
 — А-а, — сказал он, увидев меня, — пришел проведать чающего движения воды? Ну, пойдем во двор, поболтаем.
 Пока мы сидели в заплеванной, исцарапанной бранными словами беседке, он съел яблоки и выпил кефир. Он потрогал щеки и сказал, что не привыкнет к щетине, чувство такое, словно ему дали чужое лицо.
 Помню, возле беседки стрекоза летала, как подвешенная на ниточке. Герман сказал:
 — Как на ниточке, — и усмехнулся.
 Прошло минут пять. Я не знал, что сказать.
 Герман вздохнул и сказал, что есть люди, которые боятся правды, но что он не боится правды: его положение изменилось, он чувствует на себе меньше внимания. В юности было не так.
 — Черт его знает, — сказал он, — как-то оно все не туда пошло, и ничего уже изменить нельзя. Я думал, что удовольствия, любовь, эти радости, которым мы подставляем грудь, собираются в капитал, и потом можно будет жить на проценты. — Герман ядовито усмехнулся. — А они, получается, проедали душу, в решето проели.
 Я сказал, что…
 Он сказал:
 — От тебя не ожидал трюизмов. Ты-то должен знать, что…
 Я опять сказал, что…
 Он сказал, что у него в квартире проржавели трубы, ему приходится думать об этом. Трубы отравляют ему жизнь. Он чувствует себя несчастным оттого, что вынужден думать о трубах, о том, что они потекут, и придется подставлять тазики. Он что-то слышал о хомутах, но что это такое, понятия не имеет. Хомут вообще-то для лошади. Он смыл с рук жену и потом еще одну жену, чтобы не думать о трубах, о сырости в подвале, о картофеле на зиму, а счастья нет, и у него нет надежды на то, что оно пройдет хотя бы рядом. Я сказал то, что обычно говорят в таких случаях, — что это настроение, оно пройдет и будет другое настроение. У меня тоже это бывает. Бывает, мне кажется, что жизнь кончилась, она перестала удивлять меня, но потом вдруг ни с того ни сего на меня проливается другое настроение, и я снова живу. Он сказал, что к нему стали приходить самые простые вопросы, скажем, что такое жизнь, для чего человек живет? И он не может ответить себе. После этого мы обменялись анекдотами. Мой анекдот получился, что случается редко. Герману трудно было смеяться. Ему пришлось пальцами держать верхнюю губу, чтобы не лопнул шов, а смех держать в горле.
 Пока мы с ним, скажу так, побалтывали о том о сем, Герман вытворял что-то немыслимое пальцами. Он их переплетал, завязывал, шарил пальцем по длине остальных и по всем четырем сторонам, а потом сложил и выпрямил ладонь и, начиная с мизинца, перевел пальцы из одной шеренги в другую — они как бы отступали в сторону на шаг, а потом по одному вернулись на место.
 К нему вышла медсестра, высокая девушка с неприлично красивым задом. Губы у нее были какие-то распученные. Кто-то у меня внутри трусливо поежился. Вид роскошно, щедро красивой женщины действует на меня угнетающе. Мне становится страшно, я с каким-то пекущим недоумением осознаю, что я некрасив, неприятен, на мне дырявые носки. Медичка посидела с нами и ушла. Герман сказал, что это смуглый персонаж его вялых эротических видений («почти, как у поэта», — сказал он), машина для похоти («как у Джона Кинбота», — вставил он), вообще она машина, как все они теперь и как все они теперь, тупа, вульгарна, американизирована.
 Он сказал, что хочет простой жизни — чтобы жена ругала, дети плакали, тесть бы брюзжал. Он сказал, что хочет, чтобы сын клянчил у него деньги на мороженое, как сам он много лет назад клянчил у своего отца. «Пап, ну дай на мороженое, па-ап!» Теперь он понимает, почему отец жадничал, долго искал бумажник, а потом неторопливо перебирал мелочь.
 — Что ты думаешь, чем все это кончится? — вдруг спросил он.
 — Что именно? — не понял я,
 — Вот это все, что они затеяли, — сказал он.
 Я сказал, что верю в дух и все такое, ну вы понимаете, что может сказать человек, который, если его уволят, отправится не за границу, ибо не уверен в себе, а к родителям в деревню капусту выращивать.
 — Угу, — сказал он и, как мне показалось, презрительно улыбнулся. — Может, это правда? Может, действительно, чем проще, тем лучше? Все самое простое, проще некуда: чувства, еда, жилище. И — умереть, как нищий старик: без страха перед смертью? А?
 Я сказал, что я думаю. Он опять неприятно улыбнулся.
 Он сказал, что два года назад встречался с молодой женщиной, которая перед этим ушла от мужа, потому что вечером он садился перед телевизором и начинал смеяться отвратительным механическим смехом. У него, то есть у этого мужа, была серьга в губе. Однажды, когда он так сидел перед телевизором и смеялся, ей в голову, как Счастливцеву, залетала странная мысль: «А не пырнуть ли его в глотку?» Назавтра опять эта мысль, причем она подумала об этом смело и даже с каким-то злым наслаждением, а еще через время стала на нож поглядывать. Ну и собралась и ушла от него.
 — Это время тихой сапой убивает маму с папой. Так-то, друг мой, — закончил он свой рассказ, которым в свою очередь, как я понял, завершился ход мыслей, не связанных ни с бывшей подругой Германа, ни с теперешним пребыванием в больнице, — эти мысли двигались как бы параллельно нашей беседе, независимо от меня, медички, перебитых ребер, возможно, независимо от самого Германа, показавшегося мне в эту минуту совершенно беззащитным.
 На меня он нагнал тоску. Самые простые вопросы вдруг наползли и на меня. И я с удовольствием простился с Германом и ушел.
 Это все, что я могу вам сообщить. Ну, кроме того, что Герман назвал меня Александром, а я, как вам известно, не Александр и даже не Александров. И, пожалуй, еще одно. Вдруг мне захотелось обнять отца. То есть я вспомнил, что в деревне остался отец, что он стар и одинок и, наверное, безумно любит меня. Мой старый кроткий папа. Я не видел его три года.
 Ваш НН».