Сегодня толстяк Чарли тайком принёс мне печенье с земляничным джемом.
   В месте, где я нахожусь (карандаш, который я так долго и старательно прятал в пыльном углу между кроватью и тумбочкой, привёрнутой к полу винтами с расклёпанными головками, чуть не обнаружили (Чарли!) во время последней проверки. Толстяк был не один (неужели не верят?), вместе с ним вошёл какой-то сукин сын в грязном распоясанном халате и дребезжащей связкой ключей у пояса, ну и рожа у него, скажу я вам; уважаемый Чарльз, не справитесь ли вы сами, да, разумеется, ответил уважаемый, опускаясь на колени (сначала правое, затем левое – всё правильно сделал) и кряхтя; уважаемый Чарльз короткими пальцами с ногтями провёл вдоль места, где в нормальных местах пролегает плинтус, правый глаз у него дёрнулся, когда он наткнулся на карандаш, старый карандаш, натачивать который приходится о ножку кровати, проржавевшую в одном месте, отогнув конечно, для начала, полоску демпфирующего материала или вовсе зубами; карандаш, перемотанный в середине тряпочной лентой, липнущей к пальцам между пальцами (вот и сейчас тоже), я аж похолодел, когда он натолкнулся на этот «…» карандаш, чтоб ему неладно ну да ладно, он ведь меня не выдал, хотя стой тот, другой, поближе, ему наверняка пришлось бы… и читал ли я сегодня утром молитву? «Иисус сладчайший…» - эта, кажется? Надо запомнить, это правильная молитва.) сладкое находится под запретом. И знаете, что? Когда вам запрещают нечто, не объясняя причин, вынести этот запрет куда легче, чем. Это называется отсутствием аргументации, если я ничего не путаю.
   Ну да это всё метафизика. Сейчас я сижу себе спокойно на кровати и грызу печенье, разжёвываю не торопясь и проглатываю фруктовую начинку, холодящую язык. Иногда мне кажется, что зубы у меня начинают расшатываться понемногу. Печенье чёрствое и со следами маленьких зубок, но я всё равно не могу устоять. Главное - следить, чтобы не осталось крошек. Я подставляю ладонь. Мне даже не нужно класть на тумбочку карандаш. Зажимаю между пальцами; он, липкий и пыльный, не сопротивляется. Писать хорошо. Мне нравится писать. Раньше я писал, сдвинув колени и проложив между тетрадью и штанами папку с рисунками. До этого я никогда не пробовал рисовать и не умел этого делать (хотя когда Милли была маленькой, я, помнится, попытался; она, семилетняя, хохотала над моими каракулями), но со временем стало получаться, пусть и не всегда. Наверное, я меняюсь понемногу. Я уже знаю, когда у меня получится. Я чувствую это. Вот здесь. Да, вот здесь. И только тогда начинаю. По выходным иногда могут дать горсть цветных карандашей, аккуратных цветных карандашей с закругленными грифелями и пахнущих свежим деревом. Пересчитывают прежде чем забрать. Однажды я попытался сунуть одного такого красавца под матрац, но меня засекли, а, забирая папку, увидели вмятины и догадались, что я пытаюсь писать. Слава богу, они не смогли ничего разобрать, и потому всё закончилось хорошо. Но теперь я стал куда осмотрительнее, когда понял, на что они в действительности способны.
   Там, где я нахожусь, часов нет. Я как-то раз попросил Чарли достать для меня, но он так замотал головой, что я испугался, как бы она не открутилась, и перестал просить. Чарли – хороший человек. Он за меня. Приятно, знаете ли, когда рядом есть человек, который за тебя. Но я не злоупотребляю этим. Никогда. А с часами я решил просто. Если подойти к окну и подняться на носки, и прижаться левой щекой к стене, вы можете увидеть часы на башенке на центральной площади, но только не рано утром, когда в лицо вам светит солнце; иначе ничего не выйдет. Циферблат довольно большой и нет особого труда рассмотреть его как следует. А раньше я доставал из тумбочки выдвижной ящик и прислонял его к стене и забирался на него. Тогда я мог разглядеть фигурки людей. Зимой это делать гораздо удобнее, потому что зимой снег и силуэты видны на белом куда отчётливее. Зимой большие шумные машины пытаются убирать снег, сгребая его в аккуратные сугробы кругом улиц, но снега всегда слишком много. Сейчас я больше так не делаю. Ящик совсем расшатался и грозит сломаться. Я могу вернуть частям облик целого с помощью тряпочной ленты (полуметровый обрывок за кроватью; он никогда не приносит больше), но иногда во время обхода они проверяют, не спрятано ли чего внутри, и тогда мой обман раскроется. Часы я вижу почти всегда, а большего мне не надо. Я слежу за тем, чтобы ложиться правильно и правильно вставать, и не путать завтрак с ужином.
   Вам, вероятно, это покажется странным, но впервые за долгое время увидев людей за пределами этого места я не испытал никаких необычных ощущений. Я не воспринимаю себя как одного из них. Я – разум, заключенный в темнице тела. Я наблюдаю и осознаю увиденное, не пытаясь оказать влияние. И я не знаю, нормально ли это, потому что с трудом осознаю границы нормальности. 
   Сейчас там становится теплее с каждым днём. Вчера поздним вечером случилась гроза, и Чарли забыл запереть окно специальным ключом. Я вытащил ящик и сидел на нём осторожно, подставив лицо под холодные капли, чувствуя, как они ударяются о моё лицо о щёки о шею о лоб, попадают в глаза (закрываю) и разлетаются на части. Но я не думал вчера об этом. В небе полыхали молнии; я сидел верхом на перевёрнутом ящике, а когда ноги у меня замёрзли, я стащил с кровати покрывало и завернул в него голые ступни.
   Вот и всё; крошки в ладони.

30.12.2006