Глава 2. Больные.

Проснулась я вечером от громкого призыва медсестры: «Больные! На уколы!»

Совершенно естественно я не отнесла к себе этого обращения. Во-первых, ничего, кроме моей боли меня тут не волновало, а во-вторых – я не больная. Потом ещё долго меня заставляли дрогнуть эти слова, и попытка объяснить, что я – не больной, а временно нетрудоспособный человек, вызывали только снисходительную улыбку у медперсонала. Но я на них не обижалась. Потому что, только повесив на человека ярлычок «больной», можно смириться с необходимостью быть с ним.

По коридорам ходила бабулька с черными растрепанными волосами, в белом халате. Она громко выла и причитала о том, что «всю ночь меня мучили. Ещё одной такой экзекуции я не вынесу!». Я её понимала, и тоже боялась будущей ночи.

Женщина с забинтованным лицом и кровью, сочащейся из-под повязки, приходила в себя от наркоза и громко рыдала. Мужчина со впавшей челюстью ходил по коридору, уставившись в одну точку. А бабулька, выходя из операционной, держала место, куда только что сделали укол, задрав при этом полу халата до самого этого места.

Измученная медсестра пришла делать укол ко мне в палату и, причитая о том, как ей тяжело и обидно выслушивать все эти жалобы и стоны, спросила меня:

- Ты-то хоть плакать не будешь?

- Буду, - уверенно ответила я. И всем стало понятно, что боль меня отпустила.

С тех пор началась долгая, простая и весёлая больничная жизнь. Было много людей, много общения и много новой и совершенно ненужной мне информации. Информации, которую я предпочла бы не знать, ил хотя бы пропустить мимо себя… Но она пришла, и защититься от неё никак не было возможно.

Тут я узнала о том, что такое «свищ». Это когда тебе удаляют зуб, а рана не заживает. Во рту образовывается дырка, которая соединяет его с носоглоткой. Таким образом, вода выливается через нос.

Тут я узнала о том, что в селе очень легко умереть. Сельские врачи работают строго по расписанию: до 9 января никто из них на работу не выходит. Карета скорой помощи – явление столь же фантастическое, сколько для меня, например, лимузин в качестве общественного транспорта. «Приходите после 9-го» - это нормальный ответ больному со вздувшейся щекой. А на просьбу: «Ну сделайте хоть что-нибудь! Помираю!» - случайный доктор вскрывает щеку «наживую» и выливает оттуда стакан гноя.

Тут я узнала, что в деревне практически потеряли свою силу местные «шаманы». Что людям не помогает прикладывание капустных листьев и заговаривание зубной боли бабками-знахарками. В конечном итоге человека все равно везут в больницу, а в истории болезни отмечают эти проявления «языческих камланий» как «занималась самолечением».

Я узнала, что доктору обязательно надо дать денег, иначе он отправит тебя домой – лечиться антибиотиками, потому что в новогодние каникулы работать не хочется. Так несмышленую Аню 2-го января отправили домой. А 3-го она приехала и сказала: я отсюда не уйду. Пришлось вскрывать абсцесс через щеку. А потом долго ходили и требовали с неё денег.

Ещё я узнала, что обезболивающее лучше покупать самому. Иначе будет также больно, как описано в начале этого повествования.

Вот ещё несколько фактов, которые мне лучше было бы не знать:

В платных стоматологических клиниках могут оставить кусочек зуба, который вызовет воспаление и приведёт к разрезанию щеки.

Боль в лунке удаленного зуба – нормальное для больницы явление. «Здесь всем больно», - говорят местные доктора. Правда, если прочистить лунку и заложить в неё специальное лекарство, боль проходит. Но этот секрет ведом только хирургам платных стоматологических кабинетов.

Возвращение пациентов с осложнениями – тоже вполне ожидаемое явление. Люди возвращаются из-за осложнений, загноений и других причин, которые… Которых, слава Богу, я избежала, сразу же после больницы, отдав свои зубы на усмотрение своего платного стоматолога.

Операции, подобные моей,  делают только в этой больнице.

В отделении под вывеской «Центр пластической хирургии «Пластика»» людям могут удалить сразу 6 зубов.

И ещё несколько забавных фактов о жизни:

В Воронеже восстанавливают девственность только в двух местах: спереди и сзади.

Человек, которому после больницы предстоит сесть в тюрьму, становится очень добрым и человечным. И с радостью впадает в детство.

Если парень выходит из машины и не помогает выйти девушке – ничего хорошего из него не выйдет.

Настоящая женщина между мужчиной и детьми выбирает детей. И этим – счастлива.

Водка, пиво и ещё водка, смешиваясь с антибиотиками, заставляет человека путать туалет и общественный коридор.

А от бутылочки пива во время приема антибиотиков можно запросто упасть в обморок.

Доктора стесняются пациенток в коротких халатиках.

Я узнавала всё это случайно, и, узнав, старалась отложить это всё подальше, и не думать, и не читать между строк.

Я старалась не смотреть в глаза женщине, отходившей от 6-го в своей жизни общего наркоза. Ей требовался этот наркоз. Несчастной, пьющей деревенской женщине требовалось острое внимание, которое дает больница. Я старалась не слушать истории о гибели её детей. Мне не нужна была её боль. Я старалась не слышать её зова: ну помогите хоть кто-нибудь! Хоть кто-нибудь позаботьтесь. Смотрите, как я себя тихо убиваю. Спасите меня.

Я закрывала уши, но слышала, плакала, и ненавидела её за эту боль. Она задорно махала рукой, когда ей советовали прикладывать холод и пить таблетки… А, ладно… И задорно она отмахивалась, когда ей говорили, что вино и антибиотики – не лучшее сочетание. Особенно для неё… «Мы вон в том корпусе столько перепили… И ничего… Живы». Я слушала и старалась отводить глаза от этого пока ещё живого человека.

Я пропускала мимо себя парня, который, вернувшись из армии, женился «по залёту». Он жаловался, что жена его не понимает, что постоянно ворчит, когда он в 3 часа ночи возвращается домой. Он спокойно говорил об отце, который пьет и проигрывает деньги в игровые автоматы. Я старалась не замечать, как он ищет глазами помощи.

Я старалась отвернуться от парня, влюбившегося в мою соседку по палате. Холодный инженер атомной станции пел песни о любви молодой девчонке, которая ждала принца. И забавлялась с ним. С тем, кто считал себя умным, талантливым, серьёзным женихом, и давно переставшим им быть. Он давно превратился в страшноватого зануду, с застоявшимся внутренним миром, как покинутая Чернобыльская АЭС.

Я старалась молчать и не отвечать на жалобы девчонки на то, что «все мужики козлы… Мужчина должен…» На этом я закрывала глаза и разглядывала верхушки деревьев, которые шептали мне, что девчонка, так упорно утверждающая, что «он должен» скоро и сама поймёт, что должна только она сама… Я старалась не  слышать, как она любит бывшего мужа, и не разговаривать с ней о том, что она не слышит себя…

И уж совсем точно я закрывалась от парня, которого после выхода из больницы ждала тюрьма. Я упорно не замечала, что цветы и тортик, которые он принес «Вам, девчонки» - предназначались мне. Я старалась не видеть, как он слаб, чтобы не брать его за руку, когда мы ходили на остановку за пивом. Я поддерживала «тусовочное» настроение, а потом засыпала, чтобы оно не переходило в «интимную» часть. Я старалась не замечать, как он ждёт протянутой руки перед отправлением «в места не столь отдаленные». И когда он позвонил мне совсем некстати, я бросила трубку.

Я хотела остаться наедине со своей болью.

И когда однажды ночью я сидела и плакала от боли, которая ярко и громко пела мне свою песню, я не хотела давить её лекарствами,  я хотела позволить ей допеть всё до конца. И в это время ко мне пришли двое. Сначала – мышка.

Она выскочила из-за угла, удивленно уставилась на меня, постояв пару секунд, развернулась и исчезла за тем же углом.

А потом пришел Иван. Большой человек в полосатой толстовке.

Он наклонился, заглянул мне в глаза и спросил:

- Тебе больно, лапочка? Хочешь, таблетку дам? Очень хорошая.

Я улыбнулась, покачала головой и вернулась в свою палату.

Так мне стало легче жить со своей болью.

 

Часть 3. Больница.

Больница – это место, где врачи развлекают пациентов, пока их организм избавляется от болезни. Пациенты – это люди, которых временно одолела боль. Врачи – это те, кто врёт. Врачи – это особая «каста», стоящая наравне со священнослужителями. Их сила действенна, пока в неё верят. И исчезает, когда слепая вера уходит. Пациенты иногда бывают больными. Больные – это люди, которых боль подчинила себе. Они теперь следуют за своей болью, и все свои действия сообразуют с ней. Они больше не верят никому, кроме своей боли.

Я верю в действенность химических, физических и психологических вмешательств в организм точно также, как верю в истинность христианской, буддийской и языческой религий. Сегодня многие верят в медицину – значит, идём к ним. К врачам. И пусть себе врут. Это их работа – врать. За это они получают деньги. От меня. Я не плачу налогов, и поэтому мне не жалко денег для тех, кто развлекает меня. Я привыкла платить тем, кто заставит меня поверить… В то, что это – лучший телефон, в то, что этой осенью нужно носить красное, а в этих туфлях моих ножки – как с картинки. Врачам я плачу за веру в то, что мне удастся договориться с болью, и она отступит. Это их обязанность – внушить мне веру в то, что их сила – действенна. Пусть будет. Потому что мне нужна эта вера, чтобы разобраться со своей болью. Чтобы спросить у неё:

- Ты зачем пришла, дорогая?

- Что я делаю не так?

- Когда я свернула со своего пути?

- Отпусти меня, родная. Я выслушаю тебя. Я пойму. Только – отпусти.

Я не была в монастыре, хотя, признаться, очень хотелось. Но при сильном приступе у нас принято везти в больницу, а не  в монастырь. И там бороться с болью. А больница – это место, где помогают убить боль.

Для этого там создают хорошие условия:

 Отдых от повседневной жизни. Внутренняя остановка и покой просто необходимы для выздоровления.

Распорядок дня. День, расписанный по часам, приводит в порядок мысли и чувства. Все вдруг складывается в правильную картинку, и ты уже знаешь, почему пришла эта боль.

Изоляция от близких людей. Социально одобряемая изоляция. Нам дают возможность  побыть без них, без их привычных требований и ожиданий. Побыть с собою вместе.

Знакомство с новыми людьми. Это ещё один шанс – посмотреть на себя со стороны. Прощупать, где чего не достает. На какое место пришла боль.

Знаете, будь все те же условия при какой-нибудь христианской церкви… И чтобы вместо уколов была молитва, а вместо больничной палаты – келья… Я бы – честно – пошла туда. Потому что душные разговоры, потому что всегда на виду – это тяжело. Потому что питание больничной едой – аскетичнее пищи во время поста.

Но я поехала в больницу, потому что это место, в которое верят мои родители. А значит, мне тоже в это надо верить.

Устав от бесконечных разговоров о болячках, от скучных книжек и разгаданных сканвордов, я ушла из своей палаты. Хотелось домой и не хотелось. Ждала друзей и не ждала. Любила родных и не любила. Меня рвало на части, сердце выскакивало из груди, и я совсем не знала, что делать.

Взяв термос с чаем, кубик льда, кусочки форели и булку хлеба, я пошла в свой уголок. Часть коридора была заставлена шкафами, столами и креслами. Я поставила два кресла прямо напротив окна и оказалась вне зоны видимости проходящих мимо людей. Это было моё место.

И там я ела, пила и рыдала. Я плакала и не могла остановиться. Я не знала, от чего. Не от боли – её почти не было. Не от одиночества – я уже привыкла к предательствам. И не от раскаяния – я шла своей дорогой.  Я просто рыдала. И не было вопроса: зачем? И не было желания, чтобы кто-то пожалел и прижал к сильной груди. Я рыдала долго и сильно.

Так я рыдала одна в чужом городе, когда точно знала: теперь всё сама. Все свои дыры – сама. Все желания – сама. И желательно – не искать того, у кого взять. Захочешь найти того, кто даст – найдешь. И платить будешь собой.

Мне надоело платить собой.

Когда эта мысль вдруг утвердилась в моей голове, заменив собою слезы, я допивала последнюю чашку чая.

Вернувшись в палату, я увидела, что меня приветствуют и давно уже ждут: нужно было начинать вечернюю радость: игры, розыгрыши и песни. У ребят уже готовы гитары, девчонки – накрыли на стол… Нужна изюминка. Я вздохнула, вспомнила, что «так надо» и принялась сооружать новогоднюю ёлку из вешалки для одежды.

Больница – это место, где человеку надо отдохнуть телом и душой, пока излечивается его организм. И здесь ему нужно услышать себя.

Поэтому всегда со мной в больнице – музыка. Торжественные аккорды увертюры из «Ромео и Джульетты» делают великими даже больничные стены синего кафеля. Задумчивые лица соседей по палате обретают одухотворенность, и мысль вместе с аккордами, заполняет все пространство палаты, коридоров и всего, до чего дотянется мысль.

Поэтому всегда со мной в больнице – я. Мои любимые игрушки, мои книжки и диски. И обязательно что-нибудь сделанное здесь. В этой больнице была моя ёлка. Вешалку я украсила мишурой и дисками, которые красиво переливались в свете «лампы дневного света». К украшению присоединились соседки по палате. Кто-то нёс фрукты, продевал через них нитку и вешал на «ёлку», кто-то мастерил кораблики, кошельки и цветы из бумаги, кто-то вешал сырки в блестящей упаковке… Ленточками от цветов и тортов мы украшали стены, и из салфеток вырезали снежинки.

 И до полуночи – гуляли. Встречали Старый Новый год, ходили с гитарой на нижние этажи и говорили там «о настоящем», пели и слушали песни, а потом не могли уснуть, как те груднички, которые «перегуляли». Так говорили взрослые тетки, которые тоже никак не засыпали.

Но утро было неизменно – добрым. Воспоминания о вчерашнем веселье вызывало улыбку, новых пациентов мы принимали радостно, и, кажется, выздоравливали. Прощались сухо, не оглядываясь.

Особенно не оглядывались мы на врачей. Очень хотелось, чтобы они оставались там – за алтарём. Чтобы не было видно их секретов. Чтобы продолжать верить в их всемогущество. Ведь, когда видишь во враче человека, вдруг начинаешь сомневаться…  Он – уже не носитель тайной силы. Он такой же человек, как и мы. Только 6 лет учился тому, в каких случаях надо резать, и ещё 20 лет – в каких не надо.

Мы уходили, договорившись со своей болью, - больit сюда не возвращаться.