Нюргун пристально вглядывался во Владимира, пытаясь сломить его своим взглядом, полным ненависти: -Так ты отвезёшь мою дочь в Тёплое? У тебя же есть псы. Да ещё Вожак с ними. Нюргун ненавидел Владимира, что было странно для этой маленькой деревушки; вероятно, всё происходило от национализма - последнего убежища всех слабых людей. А ведь ещё совсем недавно Владимир и Нюргун были неразлучными друзьями, но, как часто это случается, успех одного вдруг пробуждает слабость другого - зависть. Нет, не Нюргун стал главой охотничьего отряда, а русский ссыльный Владимир, приехавший бог весть откуда; нет, не Нюргун сумел воспитать себе такого пса как Вожак, которым не переставала восхищаться вся деревня... -Образумься, Нюргун! Ты ведь знаешь, что с небом творится. Мы можем не доехать. -Доедешь, если с Вожаком. -Ты любишь свою дочь? -Шаман сказал: в Тёплом, до начала весны, моя Туяра сможет научиться ходить...-сквозь зубы сказал Нюргун. -Хорошо, мы едем. -Значит, якута тоже можно слушать, - сказал вдруг отец Туяры, зло улыбаясь. Владимир потупил взор. Несколько секунд глядел в глаза своему бывшему другу, не находя в них ничего, кроме неописуемой ненависти. -Эген, - крикнул почти с отчаянием русский ссыльный, - запрягай собак. Мы едем. Эген, эвен с неэвенским именем, за всё время разговора игравший с собаками-лайками, радостно повинуясь, начал запрягать их. Эген - любимчик деревни. В каждом его взгляде, в каждом его жесте, слове просвечивается простота - но не та пугающая, а естественная, принуждающая людей, общавшихся с ним, открывать свои сердца и самые сокровенные мысли. И подкупал он всех жителей посёлка не умом, мудростью, сноровкой как Владимир, а именно той обезоруживающей нежной естественностью, которая напоминает об утраченном рае - детстве с его отсутствием всякого гнёта на чувства и разум. Эген считал Владимира своим учителем, но в нём эвенского парня привлекала, нет, не мудрость, не ловкость, а, прежде всего, какая-то тяжёлость в поведении «русского мудреца» (так его называли жители), тяжёлость, которая всегда происходит от трагического прошлого... Так всегда получается: минус тянется к плюсу или наоборот. О своём прошлом Владимир никому и никогда не рассказывал, даже Нюргуну, некогда другу. А из-за этого любопытство со стороны деревни к приезжему не по своей воле не угасало ни на минуту. Владимир понимал и не понимал Нюргуна. Он знал, в чём причина, но не мог ответить, почему пропасть между бывшими друзьями не имеет дна. Владимир делал всё, чтобы ненависть-зависть Нюргуна исчезла, но всё было напрасно. Русский приезжий делился со своим внезапным врагом половиной всей своей охотничьей добычи. Но бывший якутский друг с ещё большей злостью принимал подарки, но принимал... Владимир подарил Нюргуну гитару, на которой когда-то учил всю деревню играть, но Нюргунова ненависть зашла слишком далеко, как и Владимирово стремление сблизиться. Трудно, почти невозможно остановиться, когда всё зашло слишком далеко - даже там, где грех. Эген с юношеской радостью запрягал лаек. Впереди - как всегда - был незаменимый Вожак с бесконечно умными, почти человечьими глазами. Эген знал, что сегодня двинуться в путь - подвергать себя опасности, но доверял Владимиру, как доверял и Вожак, но инстинкт которого говорил: "Эта поездка - гибель". Молодой эвенский спутник увидел на глазах Владимира застывшие слёзы, но не стал его спрашивать - боль слишком ясно в его глазах, во всём нём кричала, не находя отклика нигде. Чувство одиночества разрослось до недосягаемых границ - это было видно по застывшим... Они как два часа находились в пути. Солнце почти село. Но Эген ещё отчётливо видел очертания лица своего учителя. Было относительно тепло, а вокруг стояла вечная северная тишина, прерываемая лишь дыханием бегущих собак. "Знаешь, что я хочу сказать", - крикнул вдруг Владимир, испугав Туяру и удивив Эгена. В крике не было надобности - все находились в небольших санях на таком расстоянии, что шёпота хватило бы услышать друг друга. Но лицо ссыльного учителя Эгена исказилось бесконечным страданием. "Эген, знаешь... как я сюда попал? - тяжело дыша, но так же громко продолжал Владимир. - Они думают, я... убийца, но это не было так... Знаешь, мы все любим... и вот однажды, поссорившись с родителями, бросив работу в городе, я поехал к той единственной, которую мы все встречаем лишь раз в жизни, только раз... Представить трудно, - по глазам его потекли слёзы, - у неё были такие чёрные-чёрные волосы, а глаза походили на изумруды - такие зелёные были они... а улыбка... - он слегка улыбнулся, - боже, видел бы ты эту божественную улыбку - наверное, сразу бы влюбился. Но, - лицо его вдруг превратилось в лёд, - она умерла, как раз в тот день, когда я приехал... - он рыдал, не скрывая своё страдание... - она лежала на холодном полу с открытыми глазами... а печка была ещё тёплой, даже пирог на столе своим запахом грел ещё дом... Сердце у неё было слабеньким, и вот в один день оно не выдержало... - вдруг почти шёпотом, уже без слёз говорил он. - Как они могли подумать, что я её убил? Знаешь, со смертью моей зеленоглазой я потерял всё, что имело смысл... Я умер в ту минуту, когда вошёл в комнату с запахом свежего пирога... Именно в ту минуту... Вот и вся тайна - и я здесь, чтобы Туяра попала в Тёплое." Эген смотрел, не отрывая своих глаз от Владимира, впитывая в себя каждое его слово, стараясь из этих слов-обрывков увидеть жизнь, ставшей с этим рассказом, которого Эген так долго ждал, ещё более загадочной и таинственной, - ну а в трагичной жизни всегда прячется тайна, которую никогда и никто не откроет. Эген не знал, что ответить... Вновь возникло молчание. Совсем стемнело. Эген почувствовал, что сани немного замедлили ход. У него появилось дурное предчувствие. Вдруг сквозь тишину и ночь он услышал странный глухой звук, как будто что-то выпало из саней. Эгена на секунду охватила паника, что это Туяра выпала, но она была здесь, тесно прижавшаяся к молодому эвенскому парню. "Белый не выдержал",- как-то равнодушно сказал Владимир. Это равнодушие напугало Эгена: он часто слышал в голосе своего учителя усталость, но никогда равнодушие - предчувствие ужасного усилилось. Девять часов почти без перерыва даже собаки Владимира не выдержат. Через какое-то время скорость настолько уменьшилась, что возникло ощущение: сани стоят на месте. "Один Вожак, - придавленным голосом проговорил Владимир. - Боец, Храбрый, Весёлый... не выдержали". Сани нёс только Вожак; слышалось слабое дыхание лучшего пса деревни. Сани остановились. Эген, несмотря на бессонную, полную переживаний ночь, быстро выбежал из саней в направлении, казалось, Тёплого, но через мгновение застыл на месте - они опять были у родного посёлка. Эген повернулся к Владимиру, сидевшему у полуживого Вожака и гладившему по загривку измученной собаки: "Почему?" Владимир гладил почти мёртвого пса, еле слышно сказал: "Небо, смотри, оно чистое. Когда оно было такое чистое в это время?" "Да, чистое, - устало и удивлённо сказал Эген, но потом подошёл к своему учителю, упал на колени перед ним и с просьбой, болью и жалостью, почти со слезами продолжил: "Не то! Не то! Почему вы убили собак? Почему? Скажите, что случилось?!" Владимир упал на спину в снег, закрыл глаза и тихо проговорил себе в нос: "Чтобы... чтобы не было зависти. Мне нельзя завидовать – я итак потерял всё".