Прости меня, о Господи, прости.
Я так люблю его, что и себя не помню.
Цветок мне выдан каменный, и мне его нести,
Нести одной − в каменоломню.
И разлетится каменный в песок…
И на песке я след оставлю грешный.
И все равно позволь мне, Господи, идти Пустой сухой дорогой безуспешной.
Чтоб сахаром казался мне песок,
Чтоб желтое ждало, как золотое.
И, может быть, в песке затеплится росток,
Авось, не камень… Господи, святое
Чувство − почки и цветка,
Больное чувство − выдоха надежды.
А жизнь, она, конечно, коротка,
И я по ней иду в твоей одежде.
И я ее снимаю на ходу,
Прости мне, Господи, что я почти нагая.
А кто-то добывает мне руду,
И я ее, мой Бог, оберегаю.

***

Все мы уходим, уходим по одному…
Что остается – лишь годы и годы…
Что же дарить, проклиная тюрьму и суму?
Как не болеть, проходя через мутные воды…

Как же идти по воде, если в небе увидят сполна:
Ноги, покрытые скверной коростой,
И как непросто нас встретит шальная война,
И как хмельная волна нас отмерит по росту.

Что же нам ждать, если жажда глотка – это страх,
Страх перед бурей в стакане, слова о капризе.
Просто живем и тоскуем в неснившихся снах,
Просто мечтаем о некой божественной визе…

Нам же, конечно, оставят еще по глотку,
Что там до вкуса, пропьешь эту блажь для контекста.
Годы идут, мы по водам идем − по катку.
И спотыкаемся в самом разгаре фиесты.

Что нам останется − праздник, не праздник, печаль…
Просто турне и молитва, турне перед Богом.
Все мы уходим − уходим одни, невзначай,
Случаем взяв-наступив на последнюю ногу.
***

А может быть и ты пойдешь ва-банк,
И будешь биться головой о белый бант,
Который почему-то не упал
С головушки твоей, когда была малая,
Тогда он был − и потолок, и пол,
А с ним и ты − милее и смелее.
Зачем искать в себе − и детство, и лицо,
Которое и в прятках − на крыльцо,
А в старости, как на шкафу пижама?
А прятки − в старости? Опять все тот же шкаф,
Который в трех местах − легонько − швах,
И весь в пыли, в режиме − «на пружине».
И ты − в жирах, юла на рыбьем жире.
И как же жить? Крушась? В каком году?..
От ветра бант полощется в пруду,
И ты, как шлюпка, плаваешь в квартире.
***

И будет этот дом и этот сад,
И будет лед влюбляться в листопад
До первого полночного сугроба.
И будет снег слепить под солнцем лист,
Упавший, рыжий, будто снег − артист,
И точно лист опять взойдет на древо.

И будет зелень − зелень в головах,
Как в наших детских, только лед − в словах.
И листопад − последнею прической.
А ты немножко подожди еще
И солнце − яркой ягодой в плечо,
Какая вспышка!

Какой сумбур в нежданных временах,
Да, снег не ждать, он сам укажет нам
Последний шаг, который будет белым,
Который вечно белый в наших снах,
Который вечно жив и вечный знак
К зеленой почке нового ростка.

***

Лисьи лапы у вдовы любви,
Лисьи лапы и пустые очи.
Ты ее слезами не трави,
Она что-то темное пророчит.

Она что-то шумное кладет
В сердце и изымет с сердцем.
Ты ее упрячь под душный лед,
Чтобы ей в тебе не завертеться,

Чтобы разум не кровавить твой,
Когтя острием, да что ей бренной…
Пусть утихнет этот лисий вой
И звезда зажжется во Вселенной.
***

Отговорила и ушла,
Отвоевала, отболела…
Ей чащей вымыслов − дышать,
Но дальше − дерево алело…

Но дальше − жарким рубежом −
Огонь по зелени, как тайна.
Нет, не смотри на страшный шов,
Любая искра не случайна.

Огонь − не прост, огонь − суров.
И ты не сваришь сказку с былью.
Зови хоть сотню докторов,
Чтоб врачевать свое бессилье.
***

Такие сумерки,
что тень от ветра
может превзойти тайфун.
И полдень − не расслышать
дуновения.
Такие сумерки,
что тёмен акварельный фон.
И музыка вне узнавания
к полудню.
Такие ночи, господи,
не лютня.
Басовые грохочут,
и черным наливаются
согласные.
Так много несогласных
с темнотой,
кто утра ожидает −
ветра пение, −
где тени, как ступени
осмысления.
На каждой пробасовано:
«Постой!»

***

Эту любовь даже снегом не назовешь,
Ноябрьским снегом, который вот выпал и тает.
Белый, пушистый, а видишь, что − ложь,
Что дождь − видишь и потому − рыдаешь.

Град только рад падать тебе на глаза.
Как же твердеют, как холодеют слезы.
А ты еще пробуешь что-то в ответ сказать.
И ты говоришь, но в словесах − колеса…

Сел и поехал, − беглая, подлая речь.
Мыльные пузыри, которые исчезают.
Порча снежно-дождливая, а ну тебя, − прочь!
Что еще плавает в воздухе, что в нем еще замерзает?

***

Я солнце отправляла за рубеж,
Оно не шло, оно серчало дома.
Я говорила, господи, изрежь
Мои слова в бумажную солому.

И солнцу продолжая высылать
По белой ежемесячной открытке,
Я чувствовала даже эту страсть −
В открытый полдень, в платье налегке
Зависнуть над забором, у калитки...
А я ему пишу − пойди к реке,
Там дети на неряшливом песке,
Они рисуют на моих открытках.
…И солнце в жарко-красном колпаке,
Прошитое закатом алой ниткой,
Теряется за речкой вдалеке.

И я кричу − о, господи, не тронь…
Не тронь его. Оно еще ребенок.
И дня не прожито…
И завтра в перепачканную рань
Приснится мне, как я беру с пеленок
Младенца в розоватых облаках…
И речка − молока туманный мрамор…
Я закричу − я буду на руках
Тебя качать…
Я не уеду, господи, так рано…
Мне мелковато − сердце − за рубеж…
Чтоб солнце не одеть в безликий беж,
А лишь лелеять в розовых ладонях…
О господи, меня уже не тронет
Ни дикий ветер времени, ни серп
Луны, что флаг турецкий держит…
И вот теней бесхитростный кортеж
Без имени ныряет за рубеж…
А на небесном куполе − забрезжит…
***

Я падаю, как ягода с куста,
Как девочка − на пыльную дорогу.
А дальше? Грубо топчут чьи-то ноги
И сладко прижимаются уста.

И чьи-то солнца в голове моей
Скрываются за тучами тугими.
Мне хочется кричать: «Меня не смей!»
Но я молчу, шагаю за другими.

И очищаясь, пачкаюсь в пути...
А ягода кусту уже мешала.
Такая сочная! Вкуси − не пропусти.
Уже в ногах лежит. Еще вчера лежала.

***

Когда уходишь сорванной с петель −
Уже не дверь, не форточка. Лишь аркой
Свистит от ветра твой вчерашний день,
И сердцу снова хочется подарка.

Когда уходишь сорванной с петель
И падает древесная надстройка,
Быть может, вспоминается постель,
Нет, не постель, а большее… Настолько

Нет фундамента в груди,
Настолько голова болит от дыма.
Так, сорванной с петель, гореть?.. Иди,
Пока не назовут опять любимой.

Пока не выстроят, пока не зачехлят,
Пока не отшлифуют, не отточат.
Какой же деревянный твой наряд,
Который на тебе еще грохочет…

Который и в гвоздях, и без гвоздей
Занозит ум и задымляет душу,
Когда уходишь сорванной с петель…
И как еще гармонию нарушить?

***

Так снег в снегу становится не снегом,
Он просто в нем кружит, как суть вещей.
Как словоблудие, как быль и небыль,
Как плачущие ночи от ночей.

Так снег в снегу становится обмылком,
Он тает, исчезает, но живет.
И ты живешь, колдуя над затылком,
С лицом, давно отпущенным в полет.

Так сердце жмется от дурного взгляда
И радость обещается на чай.
А снег живет в снегу. Ему так надо...
И это − как бы впрочем, невзначай.

***

Ты знаешь, я тебя еще не повстречала…
Я вижу эту лодку у причала,
В которой ты, наверное, быть может…
В которой я с тобою буду тоже…
В которой мы, начав судьбу с начала,
Останемся, как лодки у причала.
***

И эта жизнь становится вокалом,
И ты стоишь с наполненным бокалом,
Не зная, в чем рождается фольклор.
И эта жизнь становится накалом,
Пока еще не присно и пока, мол,
Любовь в достойном платье «триколор».
Где в белом − отдыхаешь от испуга,
А страх не в красном, в красном − боли фуга.
И синий − ощущение надежд.
И эта жизнь становится игрою.
Рояль в кустах, и он − не за горою,
И ты за ним − игрушкой цвета беж.
И вот бы жить, да корчится музЫка,
И как любовь − гортанна, безъязыка.
Ты жмешь аккорд последний, вот он − хруст.
Ломаешь куст и тешишься глаголом.
Сей миг не зачехлен, он просто голый.
И ты − в былом, и ты, как отзвук, пуст.