Под Новый год ждали чуда. Каждый — свое. Полина хотела, чтобы папа приехал до того, как стрелки часов сравняются. Вот было бы здорово, если бы он успел! Мама тоже ждала его приезда, но не так, как обычно. Если раньше преддверие встречи с мужем наполняло ее спокойствием, то сейчас она боялась. Саму себя. «Скорее бы он приехал, — думала она, — они бы вместе нашли выход». Но иногда одолевала другая мысль: она чувствовала себя катастрофически одинокой и уверенной, что никто не поможет, и делать какие-то шаги ей придется на свой страх и риск.
Полина уговорила маму встречать праздник вдвоем, уверяя ее в том, что точь-в-точь, когда пробьют часы, приедет папа. Но чуда не получилось. Полина подозревала, но все-таки до конца надеялась. Разочарованная, она ради приличия посмотрела с мамой двадцать минут телевизор, но скоро пошла спать. А Инне Викторовне не спалось. Телефонный звонок вывел ее из тревожной задумчивости. Через пятнадцать минут она осторожно вышла из квартиры.
Александр Николаевич приехал только 3 января, как раз на свой день рождения. Он привез красные бананы. Это большая редкость. Они растут в горных труднодоступных районах на островах Океании. Добыть их довольно сложно: места непролазные, поэтому они так высоко ценятся. Хотя, не только поэтому. Обычные бананы по своим полезным и вкусовым качествам в сравнении с красными — просто негодные сорняки. Александр Николаевич и еще несколько смельчаков самолично рисковали собственными шеями, но добыли заветные плоды. Полина знала. Как-то папа читал ей об экспедиции Кон-Тики, организованной легендарным Хейердалом из Перу на остров Пасхи. Там об этом было. Полина с детства любила, когда отец ей что-нибудь интересное рассказывал или читал. Она могла часами напролет слушать и слушать. Всякие такие истории она иногда пересказывала в школе, всем страшно нравилось.
Для Александра Николаевича не было неожиданностью то, какую новость ему приготовила жена. На протяжении предыдущего года их семье пришлось поменять отношение к, казалось бы, сложившемуся раз и навсегда положению вещей. Свобода, о которой он так вдохновенно рассказывал Инне, обернулась сплошными проблемами. Страна летела в пропасть вместе со всеми своими гражданами. В университете перестали платить зарплату. Сашины экспедиции оптимизма тоже не придавали. Только такие международные долгосрочные командировки были реальной помощью. Что ж, теперь ему придется чаще пропадать. А там, гляди, найдет какой-нибудь выход. Но его жена, видимо, была на пределе. Ее настроение часто менялось от полной растерянности до отчаяния, даже бешенства. Все чаще с ней случались депрессии, с которыми она оставалась наедине.
А Саша далеко. Он в последнее время так часто далеко! Вот, он приехал, но через каких-то несчастных несколько дней он ведь снова уедет. Неужели теперь так будет всегда? Саша, такой близкий и родной, но такой далекий. Для нее он превратился в миф. И тут появляется другой. Такой реальный, он не пропадает, не испарятся, как мираж, в нужный момент он всегда рядом. Он победитель, недаром — Виктор.
Саша в последнее время нередко выслушивал от жены незаслуженные упреки. Он понимал, что жизнь стала жестче, некуда от нее спрятаться. Но ведь он старается. Да, больше пропадает вдали от дома. Но ведь эти скитания — ради нее и Полины! Ну, чем бы он помог, если бы сидел дома? Он, конечно, понимал, что человеческому терпению, тем более, женскому, есть обозначенный предел. Разговор был недолгий. Саша в основном молчал, но и Инна говорила сбивчиво, часто упускала нить. Саша спокойно встретил этот удар, во всяком случае, так казалось со стороны. В конце концов, он давно обвенчан со своей профессией. Теперь оставалось им обоим подумать, как сказать об этом дочери.
Полина не поверила. Да ну, ерунда какая-то! За кого ее принимают? Это была ее первая реакция. Но поверить все-таки пришлось: родители подали на развод.
— Куда, говоришь, мама собирается?
— В Одессу. Еще она сказала, чтобы ты подумала на счет музучилища, в Одессе тоже есть.
— Нет.
— Как нет? По-моему, есть.
— Я никуда не поеду.
— Я думал, что тебе было бы удобнее… Кстати, мы договорились с твоей учительницей, будешь к ней ходить.
— Хорошо, — холодно ответила Полина.
— Я… послезавтра уезжаю.
— Не беспокойся, я буду тебя ждать.
— А как же?..
— Что?
— Мама хотела…
— Я ничего не знаю. Она мне ничего не говорила, и я НИКУДА не поеду! — сказала Полина, глядя на отца в упор.
— Я понял, не кричи.
— Мне и здесь хорошо. Ты думаешь, я не справлюсь?
— Нет, я так не думаю.
— Если мама хочет куда-то ехать, пусть едет, а я хочу делать то, что хочу… Имею право!
Полину начали душить слезы, и, пытаясь это скрыть, она обняла отца. В общем, выбор она сделала. Это было понятно и ему. Теперь нужно было сказать об этом маме. И побыстрее, пока папа не уехал. Инна Викторовна же боялась начинать разговор с дочерью, но та взяла инициативу в свои руки и в тот же день в присутствии папы (он был в роли свидетеля и моральной поддержки) все сказала.
— Мама, я в следующем месяце иду на прослушивание в музучилище, — этим она дала понять матери свою безапелляционную позицию.
— Ты что, твердо решила поступать? — спросила мама, делая вид, что именно это ее интересует.
— Да.
— Хорошо, мы еще поговорим об этом.
— Нет, я летом поступаю в симферопольское музучилище, говорю тебе заранее.
Инна Викторовна не знала, что сказать, а та продолжала:
— Кстати, может, Красавин еще приедет, он как-то говорил… И мы можем снова начать тренировки.
Понятно, что никакого Красавина не будет, но разве дело в этом? Полина всячески давала понять, что в Одессу она не поедет, потому что не хочет НИ С КЕМ знакомиться. Просто не хочет. И все!
— Ну, еще далеко, там посмотрим…
— Не так-то и далеко. Уже январь.
Инна Викторовна умоляюще посмотрела на Александра Николаевича, и тот пришел на помощь:
— Хорошо, Полина, давай доживем, вот, я вернусь весной, мы все с тобой обсудим, договорились?
— Железно.
Полина чувствовала, что на ее стороне моральное преимущество. Она все хорошо понимала. Прежде всего, что, что маме ужасно неловко перед ней из-за всей этой истории. И это, мягко говоря. С папой ясно. Он как типичный мужчина все прячет в себе, никому не показывает, и один бог знает, что у него на душе. С виду, вроде бы, нормально, даже шутит иногда. Но в основном сидит у себя в кабинете и работает. Полина как-то тихонько вошла к нему, тот что-то чертил. Когда она подошла близко, Александр Николаевич, не отрываясь от дела, обнял ее свободной рукой. Так они простояли долго: Полина без дела, а ее отец, — продолжая работу. Но в этот момент она чувствовала себя самой счастливой. А ведь завтра он уезжает, и ей придется считать дни до его возвращения.
Инне Викторовне пришлось весь второй семестр колесить между Симферополем и Одессой. К ее счастью, ректор разрешил перевести обучение на свободный график. Но в Одессе нужно было завоевывать позиции. Разумеется, в знаменитом Одесском университете ее никто не ждал. Виктор со своей стороны штурмовал вузы. Результатом всех стараний стало пока что мореходное училище.
Виктор, настройщик телекоммуникаций, вовремя и быстро сориентировался, бросил копеечную государственную работу и занялся бизнесом. Получалось у него довольно неплохо. И за год он стал преуспевающим буржуа, офис его находился в историческом центре, недалеко от Деррибасовской, он умудрился, продав свое Жигули, обзавестись новой моделью Volvo, что придавало ему солидности. Но главным было то, что он хорошо улавливал легко меняющиеся тенденции бизнеса и ловко лавировал в этой среде, где уже имел имя и известность. Он был довольно жестким человеком, и если кто-нибудь пересекался с его интересами, он особо не церемонился, если нужно было, загонял конкурента в глубокий финансовый угол. В бизнесе Виктор воплощал только один девиз: «выживает сильнейший». Но это не мешало ему быть в повседневной жизни обычным нормальным человеком. Он умел четко разграничивать личное и работу. Он уже давно был в разводе, сам ушел от жены, узнав об ее измене. Он даже не затруднился прояснить ситуацию: решил, как отрезал. У него был взрослый сын, с которым он общался редко из-за занятости обоих: у того тоже был бизнес, только свой. Инна немного стеснялась Виктора, он излучал уверенность, был напористым. Она не могла привыкнуть к тому, что он ее завоевал и был доволен собой. Она иногда чувствовала себя не в своей тарелке. Ведь Саша никогда не демонстрировал превосходства, они были равны, а тут… Ей придется долго привыкать к новым условиям, но она пошла на это сама.

* * *
— Ну, как дела?
— Папа, я поступила! Сразу на второй курс.
— Молодец! Это нужно отметить. Ты случайно не помнишь, у нас осталось еще Кинзмараули, которое привозил дядя Валико?
Полина пожала плечами.
— Так, сейчас посмотрим. Вот! А ну-ка, давай бокалы.
Полина помчалась на кухню за посудой, а за одно в холодильник — посмотреть, не завалялось там что-нибудь вкусненькое.
Александр Николаевич встал для торжественной речи:
— Доча! У тебя начинается новая жизнь, ты ведь получишь профессию. Я тебе желаю освоить ее на все сто.
Прозвенели бокалы, Полина ощутила внутри себя тепло благородного грузинского вина.
— Слушай, давай купим торт.
— Я сбегаю.
— Нет, давай вместе.
По дороге они встретили Дениса с Севой, и те присоединились к компании.
— А у меня завтра последний экзамен, — сказал Денис.
— Какой? — уминая большой кусок торта, поинтересовался Александр Николаевич.
— Сочинение.
— Ну, я думаю, все будет в порядке?
— Надеюсь.
— А ты, Сева?
— Да так… — было видно, что тот не хотел говорить, — слетел с первого экзамена.
— Ничего, в следующем году…
— Если весной в армию не загребут.
Друзья поступали в университет на физмат. Ну, Дэн — понятно, ему только туда и дорога. А вот Сева пал жертвой. Вернее, не совсем. Разумеется, его никто за уши не тянул. Он толковый парень, но до Маркова ему все-таки далеко. А тот тоже хорош! Ведь внушал своему другу уверенность, что все будет нормально? Внушал! Но если для него проблем действительно не было, то Севу завалили, не в обиду, конечно, справедливо. Не решил квадратное уравнение и получил двойку. Конечно, Марков ни в чем не виноват, Зарубин тоже мог реально рассчитать свои силы. Одним словом, каждому — свое.
— Дэн, — спросил Полина, — а ты еще ходишь к Переверзеву?
— Конечно.
— Ну, и как?
— Тренируюсь на чемпионат Украины.
— Видишь, Полина, — Александр Николаевич обращался не только к ней, — стальной характер, молодец!
Да, Дениса ничем не сдвинешь с дороги. Ясность ума и железная логика — вот, что помогает ему в жизни. Но ведь у Полины тоже логика не страдает, недаром она выигрывала математические олимпиады. Характер! Папа прав. С характером у Полины не все так просто. Эта ее мечтательность… Когда она, наконец, поймет, что жизнь — это совсем другое?
Вечером, когда ребята ушли, Полина тихонько зашла в папин кабинет.
— Ты почему не спишь? — спросил он.
— Не хочется.
— Знаешь, у меня идея. Поехали на недельку на море, а? Как ты на это смотришь?
— Поехали! А куда?
— Ну, не знаю, ты же лучше ориентируешься.
Действительно, с постоянными поездками Александр Николаевич почти не знал местных курортов. Но если разговор заходил о заповедном или историческом Крыме, это он знал досконально.
— Можно в Новый Свет.
— Отлично. Завтра я закончу свои дела, а послезавтра махнем.
— Папа!
— Что? — он обернулся и с удивлением уставился на Полину.
— Мурзилка!
— А что Мурзилка? Не переживай, я его отнесу Олегу Владимировичу, они животных любят.
Полина вспомнила прошлогоднюю историю и в деталях рассказала ее папе, тот долго смеялся. Ну, надо же! Возиться с этим пушистым бездельником, делать больше нечего! У папы разговор короткий — в корзинку и все. Олег Владимирович, папин старинный друг, взяв кота на воспитание, попутно посоветовал отправляться в Судак. Что ж, Судак, так Судак.
Полина провела папу всеми тропинками, которыми они ходили еще в то счастливое время вместе с Красавиным. Честно говоря, Александр Николаевич надеялся отдохнуть без лишних и резких движений: попросту поваляться на пляже. Однако Полина всерьез намерилась сделать обход всех окрестностей. Папа, не желая упасть в ее глазах, покорно всюду следовал за ней, а та с нарастающим азартом выбирала маршруты покруче.
Дальние и долгие экспедиции, куда Александр Николаевич в последнее время часто ездит, утомили его. Это же не прогулка, а тяжелый труд, зачастую — лишения. Хотя именно такой образ жизни он предпочитал всякой писанине, обязательно сопровождающей экспедиции. Как он защищал кандидатскую, он уже смутно помнит, это было на одном дыхании: в аспирантуру он пошел сразу после института. А вот с докторской он повозился. На нее попросту не было времени. К тому же, исписывать тома было для него мукой. Спасли полевые отчеты после каждого похода.
В день отъезда, лежа на топчанах, они разговаривали.
— Меня приглашают осенью на Аляску.
— Ого! А на долго?
— Точно не знаю, по-моему, на три месяца. Представляешь, полярная ночь, холодрыга, брр!
Полина сникла.
— Честно говоря, мне тоже не очень…
— Так ты поедешь?
— Подумаю. Вот еще. Лучано Пьерри, помнишь, я тебе рассказывал, итальянский издатель, предложил мне написать книгу.
— А ты что?
— Пока думаю. Если я буду писать книжку, я никуда не поеду. Я же не смогу ее писать там.
— А срочно нужно?
— Да как тебе сказать? Нет, конечно, он давно меня уговаривает. Ведь ты знаешь, сколько у меня материала, если бы это все собрать…
У Полины загорелись глаза. Она представила, как папину книгу, переведенную на все языки мира, заказывают известные университеты, раскупают в книжных магазинах, штудируют в библиотеках. Полет ее фантазии прервал папа:
— А что ты посоветуешь?
— Значит так. Сначала едешь в экспедицию, а потом пишешь книгу.
— Договорились.

* * *
Начало сентября было загружено папиными сборами. Теперь Полина единолично этим занималась. Ода еще толком не успела вникнуть в свом училищные дела. После того как Александр Николаевич уехал, у нее появилось время оглядеться вокруг. И она поняла, что жизнь ее изменилась: появились новые заботы, окружали совсем другие люди. К тому же, ей нужно было поскорее сдать предметы за первый курс. Только сейчас она рассмотрела свою учительницу по специальности. Людмила Ивановна была очень мягким человеком, но вместе с тем, чувствовался характер. В этом Полина постоянно будет убеждаться: в текущем рабочем процессе шефиня была сговорчивой и ни на чем особо не настаивала, но проводила четкую работу на перспективу: заранее обговаривала с учениками методы и сроки. Нарушать договоренности было нельзя. Табу. На Полининой памяти два студента поплатились за собственную безалаберность. Людмила Ивановна, не устраивая сцен и скандалов, молча выгнала их из своего класса. Полине очень повезло с учительницей: у той была знаменитая питерская школа, и она обладала редким педагогическим чутьем, не только учила, но и раскрывала в своих студентах профессиональный и духовный потенциал. С ней было интересно поговорить на многие темы, Полина сама иногда что-нибудь ей рассказывала (в основном, о своем отце).
Учеба заключалась в том, что Полина, не поднимая головы, с утра до вечера только ею и занималась. Пары, индивидуальные занятия, библиотека — это все, что теперь составляло ее жизнь. И она научилась себя организовывать и все успевать. Полевой опыт в папиных экспедициях сослужил и здесь хорошую службу. К тому же, она подолгу была предоставлена самой себе и должна была себя сама же и обслужить. Она быстро смогла утрясти свое и училищное расписание, все накладки, даже для свободного времени оставалось место. По сути, она получила полную свободу. Но ее не тянуло на скользкие и сомнительные дорожки. Хотя, если представить, она могла связаться с какой-нибудь компанией, и неизвестно, чем бы могло все закончиться. Ведь многие ее ровесники, не в силах удержаться от миллиона окружающих соблазнов, очень быстро скатывались в пропасть. И у многих были благополучные семьи, хорошие родители и все такое. Что влияет на них, как понять этих подростков?
Нельзя, конечно, сказать, что Полина превратилась в синий чулок и зубрилу. Нет! Она оставалась такой, какой и была. И она, как все, ходила на всякие тусовки, дискотеки, и у себя устраивала. Но это было редко. Со временем была просто катастрофа. Со своими школьными друзьями она почти не виделась и в шутку говорила, что боится забыть их в лицо. Даже с Таней Резник они встречались случайно на улице. А тем временем бывшие одноклассники разбрелись каждый своей дорогой. Таня не на шутку увлеклась живописью и строила планы штурмовать один из культурных центров: будь то Киев, Одесса или Львов — не важно. Денис Марков, как и следовало ожидать, поступил в университет и продолжал тренировки. Был на чемпионате страны, пришел третьим (!) и теперь метит в Братиславу на Европу. В нем никто не сомневается. Иногда они с Полиной перезваниваются, но не видятся. Сева Зарубин, как и обещал, ушел в армию и все свои планы отсрочил. Чередниченко поступила в мединститут на стоматолога. Учеба ей давалась тяжело, и Вероника бы бросила эти мучения, но родители строго стояли на страже семейного порядка. Аня Попович, окончив школу с золотой медалью, все же не решилась поступать в родной университет, а поехала в Запорожский пединститут, так что ее в городе не было. Андрей Молчан устроился работать на заправку и уже купил себе новый мотоцикл. Правда, армия была не за горами, но тот принял этот факт как должное: отслужит, вернется и с еще большим размахом займется делом и таки купит себе Harley Davidson. Самой загадочной персоной во всей этой компании оказался как всегда Черненко. Он как-то умудрился за месяц до своего восемнадцатилетия уйти в армию. Сначала он оттуда всем написал письма. Полина была удивлена. Ведь она не видела его почти год. Он писал о том, как ему служится под Конотопом. Потом пришло еще одно письмо, в котором тот сообщал, что собирается далеко уезжать, и когда все утрясется, он обязательно напишет. Куда он собрался? За каким чертом его понесло? Полина злилась на него. Откуда ей было знать, что следующий раз будет через пять лет?
Время, когда Полина учились в музучилище, особых сюрпризов не преподносило. Мама периодически приезжала из Одессы, Полина была этому рада. Та мягко, без нажима уговаривала ее поступать в Одесскую консерваторию, а то и вовсе перевестись на последний курс в Одесское музучилище. Ведь это так удобно! К тому же, в Одессе есть то, что Полина очень любит, — море. Город красивый, люди — легендарные одесситы, что еще тут добавить? Но Полина также мягко уходила от этих разговоров, мотивируя тем, что столица все-таки лучше. И вообще, она не из тех, кто разменивается, ей подавай все самое лучшее, и если консерваторию, то столичную, хотя она согласна и на Европу. Да. Папа, например, может навести мосты с той же Италией. Ну, как объяснить маме, что она не желает знакомиться с…? Вот и приходится увиливать и постоянно придумывать какие-то истории. Инна Викторовна на самом деле понимала и хорошо знала об этой причине, но продолжала играть свою роль. Она не могла самой себе признаться, что бессильна. Неужели ее авторитет действовал только при поддержке отца? Похоже, что так. Теперь она чувствовала себя, словно поменялась с дочерью местами. Теперь та решала все вопросы в их отношениях. При случае могла что-то посоветовать, подсказать. У Инны Викторовны складывалось смутное ощущение, что когда она приезжает, дочь берет над ней шефство. Может, Полина стала совсем взрослой. И да, и нет. Тут есть что-то еще.
На третьем курсе Полина съездила на международный конкурс в Минск и привезла оттуда диплом. Теперь готовилась в Прагу. Конечно, профессиональные достижения были очень приятны, особенно для ее самолюбия. Это давало ей право выделять себя среди других. А кто к этому не стремиться? Если такой и найдется, то он еще хуже. Он скрывает то, что другие не скрывают, прикидывается невинной овечкой. Знаем мы таких!
Однако самой большой радостью для Полины было встречать отца из командировок. На кануне события она только этим и жила, тщательно готовилась, думая, какое такое кулинарное чудо соорудить. Приезд Александра Николаевича был главным событием. Под напором дочери он все-таки взялся за книгу, правда, работа продвигалась со скрипом. Встречался он и со своим потенциальным итальянским издателем. Пробыл в Турине месяц, даже умудрился вызвать (с помощью Лучано, конечно) на неделю дочь, повозил ее по Италии. Хотя, что можно успеть за семь дней? Путешествия по основным достопримечательным местам больше напоминало не туристический маршрут, а бег с препятствиями по пересеченной местности. А сопровождающие истории Пьерри были похожи не на цветистые рассказы гидов, а на репортажи спортивных комментаторов. И Полина пообещала сама себе, что приедет еще в эту страну обязательно и не один раз.
— Пап, когда ты закончишь книжку? Уже два года…
Она не договорила, отец перебил:
— Люди пишут по десять лет. Полина, ты меня удивляешь, я же серьезный ученый, я не могу писать кое-как.
На Полининой памяти папа впервые заговорил о том, что он ученый. Она с детства привыкла, что его собственные отзывы о себе и о своих походах носили самый практичный, можно сказать, приземленный характер. Он нередко называл себя и своих коллег тружениками кирки и лопаты, как каких-то разнорабочих со стройки.
— А ты будешь писать о том, что вы нашли на Юконе?
— Ты о золотом тайнике времен второй лихорадки?
— Да.
— Не знаю. Как уложусь. Понимаешь, Пьерри настоящий деспот. Думаешь, что ты одна меня только подгоняешь? Он теребит меня больше твоего.
— Это потому, что ты долго тянул…
— Нет, это потому, что он проклятый капиталист. Видите ли, анонс в его издательстве уже был! Его интересует только прибыль.
— Можно подумать, тебя не интересует.
— Еще как интересует! Я — первое заинтересованное лицо, — сказал он подчеркнуто, а потом то ли Полине, то ли самому себе, — но не машина же.
— Пап, а помнишь, когда ты мне в детстве читал Лондона, говорил, что старатели должны были оставить какие-то метки или тайные обозначения?
— Да.
С детства Полина очень любила, когда папа читал ей вслух. Нет, не сказки. Нормальную взрослую литературу. Обычно это было во время гроз. Небо разрезают молнии, на все лады раскатывает гром, дождь бьет в окно, а ты сидишь у папы на коленях, у него томик Джека Лондона, а он читает тебе северные или южные рассказы. Ты слушаешь, как смельчаки в жуткую стужу и обжигающий мороз ищут признаки золотоносных жил на крайнем севере Аляски недалеко от скованного льдом Юкона. Или какие-нибудь искатели приключений ловят жемчуг недалеко от берегов Новой Зеландии, и как это опасно: ведь обязательно находятся бандиты, с которыми нужно, мягко говоря, делиться.
— Папа, — осторожно начала Полина, тот с удивлением посмотрел на нее, — а почитай мне Лондона.
— А что ты хочешь, чтобы я тебе почитал?
— Да мне все равно.
— А ну, достань вон ту книжку, — он показал на верхнюю полку стеллажа, где стоял сборник рассказов.
Полина устроилась рядышком, а Александр Николаевич, закинув ногу на ногу, открыл «Северную Одиссею» и начал:
— «Полозья пели свою бесконечную унылую песню, поскрипывала упряжь, позвякивали колокольчики на вожаках; но собаки и люди устали и двигались молча. Они шли издалека, тропа была не утоптана после недавнего снегопада, и нарты, груженные мороженой олениной, с трудом двигались по рыхлому снегу, сопротивляясь с настойчивостью почти человеческой…»

Часть II

Пианистка
— Полина, щ-а-с будет шоу!
Игорь и Паша тянули через кухню на балкон пожарный шланг.
— Вы, это, чего? — спросила Полина.
— Сейчас увидишь? — Паша заговорчески подмигнул ей.
Полина выглянула в окно. Было хорошее весеннее утро. Грело майское солнышко, пели птички, и буйная зелень радовала глаз. Посреди всего этого весеннего великолепия расположились позагорать две девчонки из соседней общаги. Ребята на кухне возились возле умывальника.
— А что это вы?.. — на полуслове она поняла их затею, усмехнулась и сказала, — ну-ну.
Загорающие барышни беспечно щебетали, одна кокетливо болтала ножкой, другая рассматривала свои руки, вытянув их перед собой. Полина не знала девчонок, скорей всего, они были из театрального института. В одном здании находились сразу три общежития: художественного и театрального институтов и консерватории. Место было веселое, жители окрестных домов могли в один голос это подтвердить, особенно, когда какой-нибудь трубач в три часа ночи начинал играть. Ну, вдохновение у человека. Ребята, Полинины соседи по этажу, закончили возиться с пожарным шлангом. Все было готово. Даже зрители собрались.
— Давай! — скомандовал Паша, и из шланга вырвалась струя воды прямо на ничего не подозревающих красавиц в купальниках.
Девчонки завизжали и вскочили, как ошпаренные. Тем временем еще из одного шланга, направленного уже на Пашку с Игорем, тоже выстрелила мощная струя воды. Оказывается, когда они готовили свою утреннюю шутку, за ними наблюдали с правого балкона двумя этажами выше. Пашка, быстро сообразив, направил свой шланг на обидчиков. Так началось обычное воскресенье: полили лужайку под окном, освежили друг друга, развеселили окрестных жителей.
— Ты этого не видела! — Полина вошла в свою комнату.
— Что? — Ира повернулась к ней. Она еще не вставала с кровати и час просто валялась, листая журнал.
— Ты все пропустила. Сейчас Пашка с Игорем устроили такое!
— Шум слышала. Но мне было лень встава-а-а-ть. А что они устроили?
Полина в лицах рассказала соседке по комнате обо всем. Девушки долго смеялись, потом Полина резко сказала:
— Вставай!
— Миронова, ты чего?
— Эти всю кухню залили, а мы сегодня дежурные, ты забыла? Представь, сколько сейчас там будет грязюки!
Ира нехотя встала, напялила халат и потащилась за Полиной убирать свой четвертый этаж. Соседи с удивлением смотрели, как те возятся с вениками и тряпками: что это с ними с утра пораньше? Под конец уборки Ира вспомнила, что еще не завтракала.
— Я тоже, — сказала Полина, — ну, давай уже закончим, что ли.
Третьей соседки не было. Она с самого утра ушла заниматься. Нередко ранним утром, можно было встретить (если, конечно, находился желающий) кого-нибудь быстро перебирающего ногами по направлению к метро. Какие трамваи? В такую рань все нормальные люди еще спят. Полина тоже часто вставала засветло. То, что стояло у них в комнате, пианином назвать было сложно. Уважающие себя люди ходили заниматься на роялях. Все: пианисты, скрипачи, баянисты, бандуристы (разумеется, каждый на своем инструменте), в общем, все. Но не всегда. Хотя, если подумать, был один. Он жил этажом выше. Каждое утро, включая праздники и выходные, не взирая на катаклизмы, землетрясения и социальные волнения, Макс стоял как штык у консерватории прямо перед ее открытием. Он всегда занимал один и тот же класс.
Ирка — нет, она любитель поспать, а вот Полина и Оксана один раз его развели. Всего только один раз, на большее их не хватило. Шутка ли — встать в половине шестого! Нет. Это Макс так вставал. А им нужно было еще раньше. Целью было занять этот заветный класс первыми. Недовольно ворчащая вахтерша спросонья открыла им дверь. И они направились к метро. Когда Макс обнаружил, что его опередили, а ведь он знал, кто это: они не раз ему грозились, — бегом бежал по улице, круто спускавшейся вниз. Была зима, лежал снег. Он, рискуя свернуть себе шею на скользкой брусчатке, летел во весь опор. И почти догнал. Но удача была на стороне злоумышленниц. Они успели впрыгнуть в вагон первого метро, и двери захлопнулись прямо перед носом Макса. Он с ними не разговаривал где-то неделю, потом, конечно, забылось. Сейчас бы Полину никто на такое не уболтал. Эта история случилась на втором курсе. Теперь же, на четвертом, она только любила вспоминать в компании общаговских сторожил бурную молодость. Это они так думали, на самом деле, продолжали вытворять все в таком духе.
Пока Полина с Ирой возились с уборкой, пришла Оксана.
— Ой, дівчата, щось я сьогодні так втомилась! Ну, слухайте, з ранку не було сил вставати, краще б я цього не робила. Через годину з класу вигнали. Прийшлось шукати інший. Весь настрій споганили.
— Голодная?
— А вже ж?
— Так давайте сразу обед приготовим, — Ира полезла в холодильник, закрыла его и сказала, — банка соленых огурцов и засохшая морковка.
— Та я там щось купила, — Оксана вынула из сумки пакет кефира, батон и пачку вермишели.
— Не густо, я в магазин, кто со мной? — спросила Ира.
Обычное воскресное утро: полдня непонятно чем занимались, а в результате — даже не завтракали. По дороге встретили Игоря с Пашкой.
— Куда это вы, и что это у вас? — Паша бесцеремонно залез в пакет, — колбаса! Девчонки, давайте вашу колбасу, у нас есть бутылка вина, через полчаса встречаемся внизу.
Все ясно, Паша решил пойти на кладбище. Нет-нет! Ничего такого не подумайте. Просто возле их общаги, которая стояла в одном из старинных киевских мест, было старое мусульманское кладбище. А за ним — очень хорошо и красиво: живописные пригорки, тропинки, полянки. А дальше круча резко обрывалась, и открывался вид на Подол и весь северный Киев. В выходные и праздники местные жители, преимущественно студенты, любили устраивать здесь пикники. Обычно спонтанно, собирали все, что было под рукой. Ира вспомнила о банке соленых огурцов: как раз кстати. Через час уже раскладывали костер. Компания из семи человек веселилась до темна. По соседству с ними светилось несколько кострищ: студенты отдыхали. Возвращаясь в общагу, Полина вспомнила о завтрашней репетиции, а она сегодня не занималась…

* * *
— Полина!
Она повернулась и увидела в конце коридора Стаса. Он шел к ней. В его движениях чувствовалась уверенность и свобода: челка, небрежно закинутая назад, расправленные плечи, твердая походка, в его манере держаться было даже что-то вызывающее, демонстративное. Он улыбался Полине так просто и прямо, ей нравились его манеры, жесты, голос…
— Привет.
— Во сколько ты освободишься?
— Да я уже свободна.
— Знаешь, сейчас мы в зал не попадем, пошли ко мне?
У Стаса, выпускника фортепианного факультета, дома стояли два рояля. Жил он в центре. Большая квартира позволяла поставить туда еще парочку. Его родители принадлежали столичному артистическому бомонду: оба были актерами театра Леси Украинки, народными артистами.
Они пошли пешком вдоль Крещатика. По дороге забежали в гастроном, Стас признался, что дома ничего нет съестного. Однако купил только фрукты. На самом деле дома было всего в изобилии, на что он бросил небрежно:
— Если нет фруктов, значит, нет ничего.
Он кормил Полину блюдами, названия которых она даже не знала. Всякий раз, когда она к нему заходила, ее ждал какой-нибудь экстравагантный кулинарный сюрприз. Почувствовав, что ее начало клонить ко сну от такого обеда, она сказала:
— Стас, идем, а то так до вечера не позанимаемся.
— Я с завтрашнего дня застолбил зал по утрам, тебе придется приезжать к семи.
— Хорошо, — она, конечно, не была в восторге, но что поделаешь?
— Может, тебе рано?
— Нет, нормально, — соврала она.
— На Стенвее Моцарт звучит хорошо, да?
— Да.
— Ну, давай нашего Моцарта, где ноты?
Они оба учились у одного профессора. Юрий Петрович Поляковский был заслуженным деятелем, кавалером ордена святого Владимира, воспитал несколько поколений прекрасных пианистов, имена которых гремели по всему миру. В свои 58 лет, из которых почти сорок он отдал консерватории, Юрий Петрович выглядел прекрасно. Занимался большим теннисом. Студенты его обожали, в класс к нему было не попасть. Но это не тот случай, как у многих ведущих профессоров: некоторые из них не гнушались брать взятки, дорогие подарки и все в таком духе. Поляковский отбирал студентов по своим давно устоявшимся критериям. Главное, чтобы человек кроме хорошей подготовки имел яркую творческую индивидуальность. На кафедре он обладал нерушимым авторитетом, его уважали, некоторые боялись, хватало и таких, которые все время льстили, подпевали. Были и завистники. В свое время, на заре педагогической работы он нередко был свидетелем, как некоторые его коллеги, мягко говоря, ведут себя неприлично. А вот он никогда не позволял себе переступить через собственные принципы и достоинство. Многие не могут забыть ему этого до сих пор. Они то и готовы в случае надобности воспользоваться отрядом подхалимов в своих целях, но об этом не сейчас.
— Стас, у меня здесь тема, а ты гремишь, как…
— Что? Я не слышу!
— Говорю, тише!
Он остановился.
— Что? Я не расслышал!
— Очень громко. Если ты будешь заглушать меня в зале, тебя не поймут.
— Хорошо. Завтра еще там попробуем.
Полина с тоской вспомнила о семи часах утра. Она должна аккомпанировать ему на госэкзамене 26 концерт Моцарта. У многих профессоров в классах была такая традиция: студенты аккомпанируют друг другу. Здесь был случай особенный — это выпускной экзамен Стаса, ответственное мероприятие. Занятия прервала его мама. Элеонора Михайловна вернулась с репетиции и объявила, что устала и голодна.
— Полина, сейчас будем ужинать.
— Элеонора Михайловна, я уже иду домой. Пока доеду, завтра вставать…
— Никаких разговоров! Стас, организуй нам, пожалуйста.
Полине очень нравилось все, что готовили в доме Шульженко, но она действительно не хотела есть. Тем не менее, пришлось.
Уже темнело, Стас провел Полину до метро.
— Ты же не забудь, завтра в семь…
— Сколько раз ты сегодня это повторил, не считал случайно?
— Но я же волнуюсь, я только на тебя и надеюсь.
— Не переживай, приду.
— А потом пойдем ко мне кофе пить, ладно?
— Посмотрим на твое поведение.
— Я буду стараться.
— Ладно, пока.
— До завтра.
В метро она почему-то вспомнила, как впервые познакомилась с классом Поляковского. Стас тогда учился на втором курсе. Он был всего на год ее старше, а Полине казалось, что перед ней как минимум народный артист. Он вел себя раскованно, имел все повадки светского льва. Конечно, это было не на пустом месте. Он действительно был звездой, лауреатом международного конкурса. Тогда Полина увидела, что в консерватории есть, как бы это вернее назвать? Высшая каста, что ли? Это были киевляне, выпускники лысенковской десятилетки и училища Глиера. Это были молодые люди, с детства вращающиеся в известных кругах. Это были раскованные, слега небрежные в общении парни и девушки. Словом, золотая молодежь. Таких в классе Поляковского было много. Этот первый раз Полина хорошо запомнила.
— Знакомьтесь, это Полина Миронова, моя новоприбывшая студентка, — представил он ее своим ученикам.
Все с милыми улыбками ей кивали, она под многочисленными взглядами страшно смутилась.
— Наверное, судьба у меня такая, — продолжал Юрий Петрович, — в этом году не хотел никого брать, знаете же, класс переполнен, но не смог. Очень талантливая девочка. Я думаю… да, ты, Стас, саккомпанируешь ей концерт, а она тебе.
— С удовольствием, Юрий Петрович.
Так они и познакомились ближе. Все-таки Полина продолжала немного его стесняться. Зато Стас всегда внимательный, постоянно кормит ее обедами. Показал ей весь Киев, не только заштамповано-туристический, но и настоящий — древний и вечно молодой. Когда приезжал Полинин папа (он с некоторых пор частенько наведывался оформлять визы в разных посольствах), Стас непременно составлял им компанию. Он показывал такие места, о которых не все местные жители знали. Татарку и Щекавицу, Змеиную и Батыеву горки, Китаеву пустынь. Александр Николаевич с жадностью профессионала соглашался на все, что тот предлагал, даже если нужно было долго ходить пешком.
За воспоминаниями Полина чуть не проехала свою станцию. Проигнорировав трамвай, пошла пешком. Нужно было идти по улице, совсем не похожей на остальные. В Киеве она была такая одна. Начинаясь на Подоле, она резко сворачивала вверх. Ее архитектура поражала смешением прямо противоположного: здесь были и богатые особняки нуворишей, и невозможные покосившиеся лачуги с деревянными ставнями, и типовые старые двухэтажки печного отопительного периода. Все это сопровождал хаос зарослей. Но главным было то, что по преданиям здесь похоронен Вещий Олег.
И вдруг она услышала сзади:
— Дівчино, куди ви так поспішаєте?
Она сначала испугалась, но знакомый голос привел ее в чувство.
— Еще раз так пошутишь…
— Поліна, а якщо на моєму місці опинився би хтось інший. Наприклад, ман’як. Неможна ходити ввечері самої.
— Добрый Тарас.
— Вважай, що тобі пощастило.
— Что ты не маньяк?
— Дивись…
Не церемонясь, она его перебила:
— Тарасик, когда мы с тобой концкласс сдадим? А? Смотри, попрошу кого-нибудь другого.
— Ні, тільки не це! Ми ж с тобою нерозлучні з першого курсу! Ти ж знаєш, що в мене були гастролі.
— Ну, так когда? — настойчиво добивалась она.
— Наступного тижня.
— Не могу. Стас играет ГОС. А все из-за тебя! В жизни у меня не было хвостов.
— Ну, пробач. Я все виправлю. І знаєш… — Тарас лукаво присвистнул.
— Что еще?
— Я сьогодні прослухався в оперний.
— Да ты что! И как?
— Надіюсь, що буде добре. У диригента аж слина текла. Я бачив.
— А когда будет известно?
— Наступного тижня. Колись, ну, коли я стану провідним солістом, візьму тебе до себе концертмейстером. Підеш?
— Не! Я? В оперный театр? Никогда! Чтобы умереть молодой от нервного срыва среди этих крыс, которые готовы загрызть друг друга? НИКОГДА!
— То ти мене кидаєш?
— Тарасик, я Ваша навеки! — она театрально протянула к нему руки.
Он обнял ее и чмокнул в щеку.
— Знаешь, кого я сегодня видела?
Тарас насторожился.
— Алену.
Он поник.
— Уявляєш, навіть не сказала мені, що вийшла заміж, як це можна?..
— Дорогой, посмотри на себя и вспомни, что ты сам вытворял!
— Ти про що? Що я такого зробив?
— Ты меня удивляешь. После развода… кстати, сколько вы прожили?
— Півроку.
— Вот. Ты еще полгода потом жил с ней в одной комнате.
— Так не було інших! — перебил он.
— Да это пусть. Так ты же умудрялся крутить роман с Машкой!
— А що мені було робити, коли такі умови?
— Ты что, так и не понял, что Машка из-за этого тебя бросила?
— Та я невинний, — упрямо настаивал Тарас.
— Ты бабник. А теперь эта, как ее?
— Богдана, — нежно сказал он.
— Она же еще на первом курсе. Не смей развращать молодежь!
— Ну, ти же мене не любиш.
— Люблю, поэтому и говорю. Смотри, когда-нибудь они все соберутся и что-нибудь тебе сделают. Какую-нибудь пакость.
Полина рассказала Тарасу страшную историю о двух молодых женщинах-хирургах, которые жестоко наказали ловеласа, отобрав с помощью хирургического вмешательства его достоинство, после чего тот стал чист и невинен, как дитя.
Так они дошли до общаги. Тарас был прекрасным вокалистом. Его бархатный баритон покорил всех, и его взяли в тот год в консерваторию. Именно тогда было много блатных, попасть на и без того мафиозный вокальный факультет было почти нереально. И только такие самородки как Тарас имели какой-то шанс. Он стал всеобщим любимцем с первого курса, покорил уже три международных конкурса, взяв на всех трех Гран-при. Иностранные импресарио несколько раз предлагали ему неплохие разовые контракты. Сам он был высоким брюнетом, одним словом, красавцем. Имея от природы добрый и веселый характер, он всегда располагал к себе, особенно слабый пол. Он был, как правильно сказала Полина, настоящим бабником. Он был мартовским котом, у которого март длился круглый год. Когда волею судьбы они с Мироновой оказались в одном дуэте по концклассу, первое время Полине не знала, куда от него деться. Но потом, поняв, что он совершенно безобиден, успокоилась. Нет-нет. У Тараса не было цели завоевать именно ее. Он не пропускал мимо себя ни одной юбки, его любвеобильности хватало на всех. Вот кому нужно было быть султаном и иметь гарем! Просто он не в той стране родился. А так женился бы на всех желающих, и никто бы не страдал. Насладившись недолгой свободой, он таки женился на третьем курсе. Но Полина еще тогда ему сказала, что он долго не протянет. Так и случилось. С Аленой они прожили полгода, а под одной крышей — год. Почти с самого первого дня Алена начала устраивать ему сцены ревности, тот не выдержал, и они развелись. Однако это не конец истории. Представьте: середина года, переполненное общежитие. Свободных мест нет. Бывшим супругам пришлось доживать в одной комнате. Это было еще то времечко! Тарас в своих лучших традициях завел новый роман. Бедная Маша! Она была ослеплена чувством и не обращала внимания на такое неудобство, как очень близкое соседство его бывшей жены. Однако это счастье продолжалось недолго. Жестокая общаговская реальность быстро вернула ее на землю, и она его бросила. И Алена оставшееся время, которое они с Тарасом доживали вместе, не скрывала своего злорадства, не упуская случая его побольнее уколоть. Для Тараса это было настоящей мукой, и он искал утешения у Полины. Именно тогда обитатели комнаты 403 стали для него самыми родными людьми на свете (разумеется, включая Иру и Оксану, Полининых соседок). С Полиной Тарас дружил с первого курса, но в тот момент их отношения стали абсолютными. Она была посвящена во все его тайны, знала его мысли и даже могла угадать, о чем он думает. Он в свою очередь тоже был для Полины своеобразной жилеткой, в которую она могла выплакаться. Когда Тарас к началу учебного года разъехался со своей бывшей, он снова обрел счастье и вернулся к своей привычной жизни. Ведь с соседями парнями можно было договориться проще и быстрее. Тем временем Алена вышла замуж и даже не удосужилась сказать ему об этом. Хотя как бы она это сделала? Они же не общались! Но, узнав новость от Полины, Тарас испытал чувство, похожее на злость. Между прочим, Маша тоже собиралась замуж, и Полина об этом знала, но пока решила не говорить Тарасу, пусть сначала переварит первую обиду. Ведь он такой ранимый. Да! Если бабник, то почему-то все сразу думают, что и к людям легкомысленно относится. Ничего подобного. На самом деле каждый разрыв Тарас переживал очень тяжело, начиная от первого легкого увлечения на первом курсе, заканчивая первым (не сомневайтесь, будут еще) разводом. А Полина всегда его жалела. Почему-то, хотя они совсем не похожи, она иногда, глядя на Тараса, думала о Вовке.

* * *
Черненко давно не давал о себе знать. Уже около двух лет. Да, это как раз было приметно два года назад: Полина решила съездить домой на недельку, было только начало семестра, и она могла себе позволить небольшие каникулы. Тем более, она хотела увидеть море. В октябре оно еще теплое, видно, как пустынные берега, отдыхая от полчищ курортников, спокойно уходят в далекую голубую дымку. На землю опускается спокойствие. Только в такие моменты можно постичь родство с природой, внемля ее величественному постоянству. Полина уже на подъезде к дому физически ощущала бархатное, обволакивающее, теплое прикосновение крымской осени.
С порога она позвала:
— Папа, ты дома?
Александр Николаевич был в издательстве, где готовился краеведческий альбом под его редакцией. Зазвенел телефон, Полина подумала, что это отец, он знал о ее приезде и вполне мог перезвонить, чтобы убедиться, на месте ли она. Она схватила трубку.
— Папа!
Но в ответ она услышала что-то непонятное и переспросила:
— Па, это ты?
— Полина! Это я!
Она ушам своим не поверила, это был Вовкин голос.
— Вовка! — закричала она, — ты где?
— Дома.
— Где-где?
— Никуда не уходи, я сейчас приду.
Полина так разволновалась, не знала, за что ей хвататься: либо распаковывать вещи, либо бежать на кухню, либо еще что-то. Через десять минут она открыла ему дверь. Сначала они молча смотрели друг на друга, Полина увидела, что он стал выше, шире в плечах, взгляд его серых глаз приобрел жесткий металлический блеск, на лбу был заметен косой шрам, прикрываемый челкой. Полина только и смогла, что прижаться к нему, а Володя обнял ее, и так они простояли молча несколько минут.
— Как ты меня нашел?
— Так ты же здесь живешь! — удивился тот.
— Я только что с вокзала.
Он смотрел на нее и ждал продолжения.
— Я только что из Киева. Я там уже два года живу. Я там учусь… в консерватории.
— Ты что, серьезно?
— Да, — растерянно сказала она.
— А я думал…
— Что я бросила? — продолжила она за него.
Он кивнул. Полина хорошо помнила тот их разговор, когда он впервые сказал вслух, о чем она часто и сама думала, помнила она и то, что ей часто хотелось все бросить.
— Ну, ты даешь! Молодец.
— Подожди… ты как? — в этом вопросе эхом отозвались все пять лет неведения, в которых она пребывала.
— Долго рассказывать, не знаю, с чего начать.
— Пойдем чай пить. Вот, смотри, я привезла киевский торт, — Полина потянула его на кухню.
— Ну… — начал он.
Она опустилась на стул и внимательно уставилась на него.
— Я писал тебе, где служил?
— Да. Это, когда ты был в Конотопе?
Он кивнул и продолжал:
— Я отслужил срочную службу и хотел побыстрее на дембель, но за месяц я решил идти на сверхсрочный.
— Зачем?
— Не знаю. Понимаешь, я видел, что у меня первоклассная военная подготовка. Что-то перемкнуло, затмение какое-то или наоборот…
— Просветление? — поправила она.
— Ну, наверное. В общем, я остался. Разузнал, где готовят спецназ. И мне, — он замялся, — ну, неважно кто, предложили одну школу… ну, ты понимаешь…
— Ага.
— Оттуда направляют непосредственно в места боевых действий. Это… куда сам выберешь. Но туда очень жесткий отбор. И, представляешь, я прошел! Потом? В школе… ну, тебе это не интересно… Дальше я уехал в Чечню.
У Полины ужас застыл в глазах.
— Знаешь, — продолжал он поспешно, желая ее успокоить, — туда просто так не попасть, но я смог. Вот уже больше года я там.
Полина продолжала напряженно молчать.
— Вырвался в отпуск и сразу попал на тебя. Мне и тут везет. — Последнюю фразу он сказал невпопад.
— Так ты на войне?
— Да.
Полина облокотилась на стул, в ее глазах читалось отчаяние и полная безнадежность.
— Да нет! Я же не солдат… я не воюю, как все. Нет!
— А что?
— Ну, — он снова замялся, — давай я тебе об этом потом расскажу, хорошо?
Как раз в этот момент пришел Александр Николаевич. Он очень удивился, увидев Володю, даже на миг забыл о главной новости — приезде дочери.
— Вот это да! — воскликнул он.
Володя задержался, ему пришлось еще раз рассказывать о себе, только теперь Александр Николаевич интересовался разными подробностями, в то же время понимая, что спецназовцы языком налево и направо не болтают.
Вечером Полину осенило, она посмотрела на папу удивленным и испуганным взглядом и спросила:
— Папа! А где Мурзилка?
— Ты понимаешь, — казалось, что он подыскивает слова, — помнишь, когда я в конце лета уезжал в Италию на месяц… ну, и как всегда отдал его Олегу Владимировичу. А когда вернулся, тот уговорим оставить Мурзилку у себя. Знаешь, он отвык, меня ведь подолгу не бывает дома, он все равно часто переезжал к Олегу. В общем, я согласился.
Полина понимающе кивнула. Она же ведь тоже редкий гость здесь. Она вспомнила, как давно, ей было лет двенадцать, папа пришел домой. Вместе с ним в дверь проник морозный запах зимы. Папа был в пальто, воротник оттопыривался. Сначала Полина не обратила внимания на загадочный вид Александра Николаевича, даже не сразу заметила, что тот ей подмигивает. Но тут он достал из-за пазухи маленький шевелящийся пушистый комочек. Комочек зевнул и издал смешной звук. «Это теперь твой новый друг», — сказал папа, Полина так обрадовалась, что забыла о срочном деле (они с Таней должны были ехать в город за атласами по географии). С этих пор Полина каждый день возилась с котом: кормила его, играла и воспитывала.
Бедный Мурзилка. «Может, там ему лучше?» — успокаивала она себя.
Через день Полина с Володей махнули на море и пробыли там двое суток. Ей хотелось, чтобы эти счастливые деньки не заканчивались. Володя был самой лучшей компанией. Он тогда смотрел на нее, словно хотел запечатлеть в памяти каждую ее черту. Увидев ее через пять лет, он понял, что дороже у него никого не было, может, и не будет. Полина, казалось, вовсе не замечает просвечивающей тоски в его взгляде: он просто молча смотрел на нее и улыбался. Но глаза!..
Эти денечки были похожи на настоящую сказку, реальность задвинулась куда-то далеко на задворки сознания, а здесь и сейчас было счастье. Полина с Володей залезли на Медведь-гору, чуть не заблудились, потеряв дорогу, еле нашли путь назад.
Сидя на гальке, они могли подолгу смотреть на морской горизонт. И тут Вовка стал напевать:
— Поздний закат летнего дня,
Млечный путь ждет меня
Нам есть о чем говорить…
И Полина, подхватив, тихонько стала ему подпевать:
— Меж нами прочная нить.
Вместе так легко, так легко,
Нас вдвоем вдаль зовет маня
Звездный водоем…
— «Черный кофе»… Помнишь, когда выпустили пластинку, за день размели, мне не досталось, и ты отдал свою?
— Конечно, помню.
— Она до сих пор лежит.
— А где они сейчас?
— Не знаю, как в Америку укатили, больше ничего не слышала. Знаю, что Варшавский с Куприяновым рассорились и разошлись как в море корабли, теперь они отдельно, но где, — не знаю.
Вовка ни одним намеком не высказал того, что у него было на душе. Он как бы перенесся в то далекое школьное время, когда сидел с ней за одной партой. Он понимал, что ничего другого быть и не может: их отношения были начертаны тогда, они такими и останутся до конца.
Короткий отпуск Черненко быстро закончился. Полина пошла провожать его на вокзал и там встретилась с его мамой. Та поздоровалась, но больше в ее адрес не проронила ни слова, и Полина чувствовала себя неловко.
— Вовка, ты хотя бы изредка пиши мне, хорошо?
— Как только буду на месте, сразу же.
— Чтоб я знала, что ты живой, понял?
— Да ничего со мной не случиться, не переживай.
— А ну, дай проверю, правильно ли я записала тебе свой e-mail. Да, правильно. Только, пожалуйста, не пропадай.
— Жди в гости в Киев.
Они попрощались, и когда поезд набрал скорость, Полина посмотрела по сторонам, но Володиной мамы не обнаружила. Слава богу! Не придется в ее компании ехать домой.
Последний раз он отправил ей буквально пару строк где-то полгода назад. Она же писала ему большие письма, разжевывая подробности, часто пускаясь в отвлеченные философские рассуждения. Из последнего сообщения она поняла, что у Вовки важное задание, и у него не будет времени больше ни на что. Полина с пониманием относилась. У него сложная, а главное, очень опасная работа. Может быть, каждую минуту ему угрожает даже смертельная опасность. Но в то же время Полина испытывала чувство, будто что-то вышло из-под ее контроля, и она знает, что добра это не сулит, но ничего сделать не может. Какая-то злоба вперемешку с беспомощностью. Как часто она что-то подобное испытывала еще со времен школы. А Вовка всегда был такой. Всегда лез на рожон, ввязывался в разные истории и переделки. Несмотря на то, что Полина имела над ним известную власть, обуздать его она не могла никогда. Иногда она думала, что он многое делал ради нее, однако, в душе понимала, что занимает только какую-то часть его мыслей, но далеко не все. Бывало и такое, что он как бы рядом, и в то же время его нет, но при этом он еще умудрялся отвечать на ее вопросы. Ее предчувствия всегда были тревожны, она часто вспоминала то, когда ей приснилось что-то несуразное из нагромождения разных событий: и полярная экспедиция, и Красавин, и, наконец, Вовка на пыльной дороге. Куда она ведет и где заканчивается? И чем это все закончится?

* * *
Вот уже третий день подряд каждое утро Полина встает в шесть часов. Она никогда не была жаворонком, поэтому затея Стаса с утренними репетициями в зале, на которые тот так рассчитывал, не имела успеха.
— Ну, Полина, — уговаривал он ее из последних сил, — посмотри: у нас здесь сдвиг в темпе, а ты как сонная муха.
— А я и есть сонная муха.
— Не выспалась?
Она кивнула.
— Ложись раньше.
— В общаге это невозможно, — лаконично объяснила она.
Стас понимал, что условия у нее, мягко говоря, не очень, но ведь осталось совсем чуть-чуть, через три дня госэкзамен, и она свободна.
— Давай еще раз. Соберись! — уже строго приказал он.
К концу репетиции пришел Юрий Петрович.
— Полина, что это ты такая бледная?
— Спать хочу, — не стесняясь, призналась она.
— Стас, тебе нужно было выбрать другое время, сам видишь: работоспособности у нее никакой. Репетиции впустую.
Стас был задет, но не показал этого.
— Вот что. Придется мне просить Иванну Макаровну, чтобы она вечерком немного подвинула своих. Завтра и, наверное, послезавтра, — задумчиво закончил Юрий Петрович.
Вечерние репетиции оказались куда более продуктивнее. А для Полины освобождение от утренней повинности было просто счастьем. Конечно, она могла еще загодя до того, как Стас вписал их дуэт в расписание зала, как правило, до отказа перегруженного во время госэкзаменов, отказаться. Но здесь действовал неписаный закон: вроде как, все подчиняются корпоративным интересам. В их случае это был класс Поляковского, где традиции не нарушались, и если нужны были жертвы, они, безусловно, приносились. У Стаса Шульженко госэкзамен — и это главное, все остальное второстепенное, включая Полинины неудобства. Все это не играло никакой роли. Она не сомневалась, если у нее будет подобный аврал, то все, от кого зависит ее успех, безропотно будут подчиняться. Да и было уже такое несколько раз. Вот, например, полгода назад она играла концерт в доме ученых. Мало того, что ученики класса обязаны были все явиться (и явились), одна играла с ней дуэт, другая ноты переворачивала, все подстраивались под Полину, невзирая на личные неудобства.
Вот уже четыре года они со Стасом Шульженко близко дружат. Несомненно, он ей симпатичен, и она ему тоже. На протяжении четырех лет их отношения никогда не выходили за рамки, хотя, были моменты. Справедливости ради нужно сказать, что в эти моменты много, если не все, завесило от Полины. Стоило ей повести себя иначе, и… Но она всегда сдерживала себя. Каким образом ей удавалось не переходить эту зыбкую грань, она сама не знала. Например, год назад они вдвоем возвращались со спектакля. Стас купил билеты на заезжих московских гастролеров для себя и Полины (разумеется, она с удовольствием пошла). Время было позднее, весеннее и романтическое, они решили прогуляться пешком. И тут на Владимирской горке их внезапно застала гроза. Спрятаться было некуда. Стас снял пиджак, укутал Полину, пытаясь закрыть ее руками от дождя. Успев изрядно вымокнуть, они забежали в одну из кафешек на Андреевском. Посетителей почти не было. В плохо освещенном углу зала за столиком совсем рядом, ощущая дыхание друг друга, они сидели и грелись горячим чаем. Он был совсем близко, заботливо обнимая ее за плечи, казалось, что эти минуты многое решат. Но Полина себя остановила, и они покинули уютное кафе, и, как ни в чем не бывало, непринужденно болтали оставшуюся дорогу. Таких пограничных моментов было несколько. Но почему-то Полина каждый раз себя тормозила. Она, конечно, задумывалась, почему она это делает. Может быть, она не могла преодолеть невидимую стену, которую она почувствовала в самый первый раз? Он любимец публики, счастливчик, хозяин своей жизни, шел по ней весело, не останавливаясь. Полина же, осторожно нащупывая неровную тропинку своего будущего, оказавшись в чужом городе одна, незащищенная, но уже закаленная. В свое время она едва не потеряла голову из-за него, поводов для этого было предостаточно. И все-таки Стас продолжал на нее как-то влиять. Почему-то в его присутствии она теряла уверенность, иногда вела себя не так, как хотела сама. Но они такие разные! Думают они о разных вещах, читают разные книги. Когда все, включая его, зачитываются модными новинками, Полина даже из любопытства их не открывает, а перечитывает Лондона, многие рассказы которого знает наизусть. А Стас настойчиво подсовывает ей свои книги. Она понимала, что у нее и Шульженко нет ничего общего, даже радовалась этому. Но Стас, видимо оценивал все иначе.

* * *
— Привет, Сергей, что-то тебя давно не видно?
— Я же тебе говорила, — вмешалась Ира, — они неделю были в Финляндии.
— А, точно. Ну, и как съездили?
— Супер! Знаешь, я даже не ожидал, нас так принимали! На ушах стояли, ну, прямо, как настоящие горячие финские парни! Представляешь, стащили у нас флаг…
— Какой флаг?
— Ну, наш, национальный, жовто-блакитний.
— Во дают! Вы, наверное, им понравились. А где все?
— Раны зализывают.
— Что?
— Пошли отсыпаться. Мы же там почти не спали.
— Полина, есть хочешь? — спросила Ира.
— Умираю от голода!
— Я борщ сварила.
— Кто-то в лесу сдох! А, ну да. Сережка ведь приехал.
— Это тебе, — Сергей протянул Полине коробку.
Она ее открыла и увидела шоколадного викинга.
— Да тут где-то килограмм!
— А как тебе шлем с рогами?
— Круто! Спасибо.
Вечером нагрянули гости. Ира, Полинина соседка наготовила много чего вкусного, Полина и Оксана с удовольствием подрядились ей помогать. Квартет, в котором играл Сергей, был очень и очень необычным: три балалайки и баян. Ребята играли разную известную музыку, абсолютно все было в их авторской аранжировке (попробуй для такого «экзотического» состава подобрать что-нибудь готовое!). Сергей был баянистом. Когда-то, пару лет назад он и Игорь решили подзаработать. Идея была Игоря. Играли на улицах и в переходах. Радовались каждой копейке. Кто бы тогда мог предположить, что их затея перерастет в такое?! Немного позже к ним примкнули Олег с Женей, и новоиспеченный квартет под характерным названием «Бряц-бенд» начал продвигаться по темным закоулкам отечественного шоубизнеса. Они уже обзавелись продюсером, записали диск, съездили на несколько международных фестивалей. Национальные телеканалы часто приглашали их, один раз они снялись в рекламе. В общем, ребята переживали первый виток славы.
— Мне напялили шляпу, похожую на скандинавский шлем с рогами. И, представляешь, жовто-блакитного цвета! — заливался от смеха Женька, он прихватил ее с собой и демонстрировал под общее веселье.
— Ты лучше расскажи, как у тебя из-под носа умыкнули флаг, — сказал Игорь.
— Также как и у тебя из-под носа…
— Барышни там обезбашенные! После концерта мы ставили им автографы на спине, животе, где попало.
— Іра, і ти на це спокійно дивишся? — сказала Оксана, — то, може, там вже якась фінка на нього чекає.
— Оксана, головне, щоб дочекалась, — Сергей подмигнул ей.
— А ты что, Жека, был как всегда ди-джеем? — начала Полина.
— И любимцем публики, — закончил тот.
— Женька у нас как обычно… — сказала Юля.
Игорь и Юля были пока что единственной женатой парой в этой развеселой компании. Они нашли друг друга в самом начале первого курса. Глядя на них, Полина всегда удивлялась, как можно, не обращая внимания на общаговские условия, оставаться такими же влюбленными, как в первый день знакомства?
Ближе к десяти вечера явился Тарас с шампанским и коробкой «Вечернего Киева».
— А що тут у вас? — вместо приветствия спросил он.
— Тарас, заходи, ты как раз во время, — Сергей махнул ему приглашающим жестом, — а что ты с…
Но Тарас не дал ему договорить:
— Мене взяли в оперний театр.
— Ой! — Полина вскочила с места и повисла у него на шее.
— Тарас, это тебе подарок от меня, — Женька надел ему шляпу с рогами.
— Ти на що натякаєш?
— Ну, не обижайся, под руками больше ничего не было… А знаешь, тебе идет!
Все покатились со смеху.
Ира вошла в комнату, аккуратно неся торт, который сама сегодня испекла.
— Тарас, ты как раз попал на сладкий стол, — сказала она.
Веселье было в самом разгаре, как вдруг потух свет. Игорь выругался про себя, и если было бы светло, можно было все прочесть по выражению его лица. Но компании это не помешало. Не привыкать! Условия в общаге, которых с каждым годом становилось все меньше, уже никого не пугали. Это лишний раз подтверждает, что люди привыкают ко всему в самом полном смысле этого слова. Недаром Фрейд доказал, что в каждом из нас живет пещерный человек. Так что если предстоит скатиться обратно в каменный век, ничего страшного не будет. Душевые уже дано не работали: студенты ходили к соседям в театральную общагу. Трубы текли безбожно, проводка в коридорах местами оголилась. Так что при соприкосновении с водой, темные общаговские закоулки, в которых лампочки были выкручены раз и навсегда, то там, то здесь озарялись праздничными фейерверками. Особенно приятно и радостно было тому, кто случайно в этот момент оказывался в эпицентре. Все это в купе удваивало, а то и утраивало смак и без того веселой общаговской жизни.

* * *
Полина сидела за роялем и ждала, когда Стас доиграет каденцию. Ее вдруг охватило какое-то беспокойство, и она чуть не прозевала свое вступление. Но, вовремя опомнившись, она все-таки успела. Стас был возбужден. Сегодня его Моцарт был совсем не похож на обычного его Моцарта, он был новым, и если бы Полина не знала все «от и до», она бы просто сбилась. Последние несколько дней ее голова была забита только этим концертом, но вместе с тем присутствовало еще какое-то чувство, от которого было тревожно. Полина точно не могла определить, что ее беспокоит, она просто не знала. Но хотела узнать.
Стас сорвал шквал аплодисментов. Он стремительно покинул сцену, и Полинины поклоны выглядели как-то неуклюже. В коридоре гудела толпа почитателей, все обступили Шульженко, и Полине пришлось ждать его в стороне.
— Полина, сегодня вечером собираемся у меня, ты не забыла? В восемь, — он подошел к ней, но кто-то уже отвлек его внимание.
Ее «да» осталось без адреса. Она решила, что ему будет не до нее еще как минимум минут сорок, и спокойно повернулась по направлению к лестнице. «К восьми к нему подъеду, а сейчас в общагу — спать», — решила она. Но Стас догнал ее еще на пролете.
— Еле вырвался.
— Ну, да, попробуй отбиться от них от всех.
— Я же забыл тебе сказать! Полина, спасибо тебе огромное, если бы не ты…
— То ты не сдал бы ГОС, — закончила она за него.
Они оба рассмеялись, и Шульженко предложил пойти куда-нибудь что-нибудь перекусить. В центре, на Майдане и на Крещатике все кафешки были забиты — они как раз попали в обеденный перерыв. Поднявшись по Софиевской, они вышли к Андреевскому. Там все было к их услугам. Летняя площадка выходила на зеленый склон, сквозь деревья блестел Днепр. День был солнечный, но ветреный и потому прохладный.
— Полина, может, что-нибудь покрепче?
Помедлив, она сказала:
— Наверное, не надо.
— Ну, чисто символически, нужно же как-то расслабиться, видишь, у меня до сих пор руки дрожат.
Он подозвал официанта и попросил принести фирменный салат и мартини.
— Ну, за твой успех, — глядя ему в глаза, сказала Миронова.
И тут настроение Шульженко, который до этого момента излучал спокойствие и удовлетворенность, заметно переменилось, и настала неестественная тишина. Полина смотрела к себе в тарелку, потом взглянула на Стаса. Ей показалось, что он хочет что-то сказать, но слова никак не могут соваться с губ. Ее вопросительный взгляд подстегнул его, и он начал:
— Полина, — осторожно сказал он, но в интонации проскользнули холодные, даже жесткие нотки.
Она, было опустив глаза, выжидающе посмотрела на него.
— Я не знаю, с чего начать…
— А что случилось?
— В общем… я вижу, что с тобой что-то происходит.
Она не поняла, продолжала смотреть на него, но уже с подозрением.
— Я тебя знаю четыре года, и ты мне очень нравишься… но…
Теперь в ее взгляде читалось полное недоумение.
— Но это не то, что ты думаешь. Вернее, я хочу сказать… Понимаешь, у меня есть цель, и я не собираюсь в ближайшем будущем связывать себя… — он искал подходящие слова.
До Полины начал доходить смысл разговора, точнее, его бессвязного монолога, она хотела его перебить, но тот наконец-то нашел подходящую фразу:
— Я решил сейчас заниматься только карьерой и ни о чем больше не думать, ну, ты понимаешь?
— Если честно, нет.
И тут его тон снова переменился, в нем уже слышалось раздражение:
— Все ты прекрасно понимаешь. Не прикидывайся! У нас с тобой ничего не может быть.
— А я и…
— Я же вижу, или ты думаешь, что я слепой?
У Полины мысли совсем перемешались. Ей одновременно было и обидно, и смешно, и неловко. Она растерялась, и Стас интерпретировал это в свою пользу.
— У меня скоро конкурс в Лондоне, потом аспирантура, потом сольный концерт, это режим не для слабонервных.
— Это уж точно, — единственное, что она смогла сказать.
— Я не хочу давать тебе надежды, моя жизнь непредсказуема.
«Ну, да, — саркастически подумала она, — да она сейчас уже может сказать, что с конкурса он слетит, потому что круто загнул, этот конкурс ему еще не по зубам; в аспирантуру поступит; концерт сыграет, — что же тут непредсказуемого? Даже думать об этом не интересно». Но она не могла сказать ни слова, язык как будто приклеился, мысли в голове превратились в сумбур, она не знала, за что зацепиться. Тем временем Стас продолжал:
— Я, конечно, если бы был негодяем, мог просто поиграться с тобой… но я же ведь не какой-нибудь… — он запнулся.
Несмотря на то, что логических связей в его словах было мало, он говорил убедительным, порой назидательным тоном, и на Полину это подействовало угнетающе. Почему-то она не могла ему отпарировать, что он заблуждается на ее счет. Да, она также к нему хорошо относится, и он ей нравится, но это же тоже все не то! В смысле, не то, что он думает. Хотя, она лукавила сама перед собой. Где-то очень глубоко в душе ей бы хотелось, чтобы он стал немного другим, и тогда все было бы по-другому, во всяком случае, она так думала. Но это было невозможно, и она прекрасно это знала и потому все давно для себя решила. Почему же не может сейчас ни слова найти в свою пользу? Она уставилась в тарелку и не знала, что дальше делать.
— Ну, извини, если я так резко… или неожиданно.
Стас сам не собирался затевать этот разговор, все получилось спонтанно. Однако он давно думал о нем, но подходящего момента не находил. А сейчас? Ведь это тоже было ни к селу, ни к городу. Но все-таки он был рад, что наконец-то с ней поговорил. Сколько же он молчал? Год? Два? А, может, все четыре? Конечно, он с самого начала был уверен, что она им очарована. И ему это доставляло удовольствие. Но он считал себя честным человеком и не мог затягивать игру до тех пор, пока она не превратиться в драму. Он был горд собой, потому что вовремя, как ему казалось, сумел все остановить. У него хватило воли! А Полина? Ну, что ж, переживет, переварит и вернется к нормальной жизни. Так думал Стас Шульженко. А Полина не могла разрушить его иллюзии. К тому же, она и подумать не могла, что он настроен именно так решительно. Хотя, она всегда видела, как он высокомерен, снисходителен и прочее. Ей стало до слез обидно. Ну, почему она? Почему не какая-нибудь другая сидит сейчас за столиком и выслушивает проповеди Шульженко? Но она решила сегодня ему ничего не говорить (настрой не тот). Потом. Соберется с мыслями и выскажет ему все. И тогда она его не пожалеет.
Полина встала, он тоже машинально — вслед за ней. Они молча вышли из кафе. И Полина повернула в сторону Подола.
— Вечером ты придешь? — настороженно спросил он.
— Постараюсь.
— Нет, без тебя нельзя! И ты мне обещала.
— Значит, приду.
— Только обязательно.
— Да, — вместо прощания коротко сказала она.
Вечером Полина совершила ошибку: к Шульженко она не пошла, этим дав ему возможность думать так, как он хочет. Девчонок дома не было. Часок она вздремнула, потом потынялась по комнате без дела и ушла в Интернет-кафе. Там ее ждало письмо от Черненко. Все сегодняшние события, переживания и обиды отодвинулись на самый задний план, и ей уже казалось, что ничего не было, какие-то страсти, конечно, бушевали в стакане воды, но она уже успела о них забыть. А что, собственно, произошло? Так, ерунда какая-то. Шульженко как обычно возомнил о себе бог весть что, так это его проблемы, не так ли? И пусть катится ко всем чертям!
«Привет, Полина. Извини, что долго не писал. Все не было времени. Только два дня назад вернулся с задания. Не завидую я этим людям. Для них война — это образ жизни, по-другому они не могут. Попался мне парнишка, Хасим зовут. Мелкий такой, лет десять. А у него под рубашкой намотана взрывчатка. Это же смертник! И знаешь, там много таких, им не жалко своих жизней, настоящие зомби. Я стал разматывать его, он верещал, кусался. Ну, отпустил его, что я могу сделать? Так он пойдет к себе, и там его опять чем-нибудь обмотают. Странный, конечно, народ. Но знаешь, я, кажется, начинаю их понимать. Они не подчиняться России, и это не исправишь. Они будут воевать до конца, пока всех не перебьют, пока вообще чеченцев не сотрут с лица земли как факт. Это я уже понял. Ну, вот, узнал я кое-что на задании, через несколько дней наши разбомбят эти объекты. А толку? Те уйдут в горы, ну, конечно, кто живой останется. Да мне кажется, что победить их нельзя, только уничтожить. Там же пацаны вместо школы военным делом занимаются! Кстати, женщины там тоже воюют. А сколько наших ребят погибло! И за что? За родину? Все это бред какой-то. Ну, ты не обращай на меня внимания, что-то на лирику потянуло. Напиши, как ты. Ведь, кажется, ты скоро заканчиваешь? Какие планы? Когда будешь в Крыму? Папе обязательно передавай от меня большой привет. Пока. В.Ч.»

* * *
— Поліна, уявляєш, мені сьогодні прийшло запрошення на конкурс, ну, пам’ятаєш, я посилав заявку до Італії? — Тарас встретил Полину по дороге, — я вже не сподівався, тепер прийдеться або швидко робити документи, або…
— Тарас, так это же классно! Ты же поедешь, я так поняла? — вкрадчиво спросила она.
— А ти мені радиш? Я вже думав…
— Ты что, с ума сошел? Не вздумай передумать! Кстати, а где там жить?
— Ну, ти спитала! Звичайно ж, в готелі.
— Тем более, а когда едешь?
— В липні.
— Ну, так давай, собирай быстрее документы, и чтоб в июле духу твоего здесь не было!
— Є проблема, — вздохнул Тарас.
— Яка така вже в тебе проблема? — возмутилась Полина.
— У мене нема концертмейстера, я думав… — он склонил голову на бок и хитро посмотрел на Полину.
— И что мне нужно для этого сделать? — она быстро сообразила, что тот имеет в виду.
— Ти поїдеш зі мною?! — обрадовался он.
— Если я тебя правильно поняла — концертмейстеры из оперного… кстати, у тебя уже там есть свой концертмейстер?
— Так, але…
— Але… ему нужно долго учить твою программу, а я ее как раз знаю.
— Точно!
— Ты скажи, что нужно… ну, там, виза, все такое.
— Завтра я зустрічаюсь з консулом, тобто з тобою ми разом до нього йдемо.
— Хорошо.
Они подходили к общежитию, Полина вспомнила о сегодняшнем дне, и ей стало неприятно. Настроение упало, и это сразу почувствовал Тарас.
— Що з тобою? — озабоченно спросил он.
— Ничего, — она не хотела говорить, но ей нужно было это выплеснуть, и она ему все рассказала.
— Козел! Я вже тобі давно казав, хто він такий.
— Но знаешь, я почему-то не смогла ему ответить, вот что странно!
— Не звертай уваги, воно того не варто.
— Да я, вроде бы, забыла, а сейчас вот опять, — Полина уныло посмотрела перед собой.
— Я навіть чути не хочу про нього… зараз п’ємо чай і спати.
Полина завернула к себе на четвертый этаж, Тарас поднялся тремя этажами выше. Ира и Оксана были дома и как раз собирались чаевничать.
— Привет, сейчас Тарас зайдет, — с порога сказала Полина.
Девчонки с любопытством смотрели на Миронову, ожидая рассказа, а ей так не хотелось говорить! Все же пришлось. К счастью, она смогла в двух словах пересказать о Шульженковском успехе, но Оксана подметила холодность и сухость тона и подозрительно спросила:
— А ти зараз від нього?
— Да, — соврала та, пытаясь тем самым снять ненужные вопросы.
Ира более равнодушно отнеслась, ей Стас не очень нравился, и она не раз говорила об этом открыто и даже при нем. Подумаешь, событие: мальчик (она его так называла, желая подчеркнуть свое пренебрежительное к нему отношение) сыграл госэкзамен.
Пришел долгожданный Тарас.
— Мы уже чайник по второму кругу кипятим, где тебя носит? — налетела на него Ира.
— Дівчата, дивіться, що я приніс. — И он достал большой ананас.
— Где ты его взял? — спросила Ира.
— Купив, а ти думала що?..
— Я в твоих способностях никогда не сомневалась, а ты умеешь его чистить?
С ананасом пришлось повозиться, Тарас исколол себе пальцы. В результате неэстетично раскромсанный плод был съеден быстрее, чем его чистили.
— Представляете, в какой-нибудь Индии такое под ногами растет, папа в последнее время даже перестал их привозить, — сказала Полина.
— Та щось таке, як будяк в городі, — довела мысль до конца Оксана.
— Вот именно. Тарас, ты бы лучше принес что-нибудь традиционное, — подхватила Ира.
— Що, пляшку?
— А хоть бы и пляшку!
— Так. Никакого пьянства, половина двенадцатого. Всем спать! — скомандовала Полина.
Но ей еще долго не спалось, она ворочалась, кровать скрипела, Ира недовольно что-то бурчала сквозь сон в адрес Полины. А вот Оксана всегда спала, как убитая, танком не разбудишь. Полине снился заброшенный зеленый театр, тот, что в Мариинском парке. На третьем курсе они предприняли туда ночную вылазку. Это была целая история.
В общем-то, всем известно, что с Киевом связано много легенд. Сколько лет стоит этот город, с каждым годом он ими все больше и больше обрастает. Нет сомнений, что именно сейчас, в сию минуту тоже рождаются легенды. Так вот. В одной из них как раз рассказывается об этом зеленом театре. Построен он в стиле греческих амфитеатров под открытым небом. Когда-то там тоже проходили выступления. Но сейчас почему-то его забросили, он постепенно разрушается, сквозь щели между камнями буйно прорастает трава, даже маленькие деревца кое-где прижились. Это место считается магическим, правда, в Киеве таких мест — на каждом шагу, но обо всем по порядку.
Этот театр еще называют театром духов. Если прийти туда в полнолуние и ровно в полночь, можно попасть на представление. Знающие люди советуют. Но вот странность! Центр города, в общем-то, и заблудиться негде, однако несколько раз компания не могла найти это место. Даже Шульженко, который о нем рассказал, с первого раза не смог привести туда Полину, им пришлось долго ходить по парку. В самый неожиданный момент они его все-таки нашли. Тогда с ними был Александр Николаевич. Он рассказал, что на Аляске есть озеро с золотым дном, называется оно Нежданное. О нем многие знают, и оно тоже обросло легендами. Во время второй лихорадки Нежданное озеро со многими сыграло злую шутку. Находится оно намного севернее традиционных старательских районов, и, несмотря на то, что и Клондайк, и Эльдорадо считаются суровыми местами, под силу лишь отважным и смелым, к этому озеру добираются только самые-самые из них. Но если бы на этом все заканчивалось! Ведь как придти туда, так и выйти оттуда — одинаково сложно. Многие остались там навсегда. Намыв золота, став сказочно богатыми, люди так и не могли распорядиться своим богатством и замерзали вместе с ним на далеком Севере. Это очень недоброе место. Полярное лето так коротко, что не успеваешь опомниться, как настают холода, а зимой искать озеро — дело опасное. Это настоящий край света.
Полина об этом хорошо знала из рассказов Лондона, которые ей и папа читал, и она сама перечитывала. В их случае преимущества были налицо: рядом с цивилизацией, климат нормальный, далеко ходить не надо и прочее, прочее.
Но что самое удивительное! Тогда ночью компания из пяти человек буквально сразу нашла этот театр, хотя все опасались, что не успеют к полуночи. Но ровно без четверти двенадцать они были на месте. Страх и прохладная сентябрьская ночь пробирали до костей. Они расселись в «зрительном зале» и стали ждать в полном убеждении, что ничего не произойдет. Чтобы поумерить дрожь, Полина рассказала о драконе, который живет на луне.
— Когда я была маленькой, в кровать меня загнать было невозможно, и папа придумал специально для таких случаев страшную историю, — начала она.
— Какую? — спросила Ира.
— Однажды он мне показал на луну и сказал: «Видишь, дракон сидит?». И я сразу увидела разинутую пасть и расправленные крылья…
Стас перебил ее, проведя по небу указательным пальцем, остановился на желтом диске. Луна была полная, ее яркий свет резко контрастировал с черным небом. Он озарял землю, все было хорошо видно, так что фонарики, которые они с собой взяли, не понадобились. Стас сказал:
— Покажи.
Полина начала обводить контуры драконьей головы и крыльев.
— Ага, понятно. Точно!
— Так вот, — продолжала она, — он сказал, если я сейчас не лягу, он прилетит и заберет меня с собой на луну.
— А скільки тобі було років? — спросила Оксана.
— Лет пять или шесть, еще до школы.
— І ти вірила у ці казки?
— Я долго в них верила, где-то до пятого класса. Чего хихикаешь? Я серьезно. И когда я оставалась одна в темной спальне, мне, конечно, не спалось, и я время от времени выглядывала в окно, ждала, чтобы дракон как-то повернулся, что ли. И страшно боялась. Вот сижу на кровати, подглядываю в окно и боюсь. Мне было жутко интересно слетать на луну, да хоть бы и с драконом, но ведь папа сказал, что если меня заберут, то уже никогда не вернут, поэтому я так никогда и не решилась, а вдруг…
Так, слушая Полинин рассказ, компания продолжала ждать и ни в коем случае не верить, что может что-то произойти.
И… о, чудо! В 0.03 на сцену выбежал белый кот. Откуда он взялся? Он проследовал мимо разрушенной рампы, остановился посередине и обернулся на зрителей, если бы умел, покрутил лапой у виска. Постояв так несколько секунд, он равнодушно прошел дальше и скрылся в зеленых зарослях. Среди присутствующих были: Стас, Полина, Ира, Оксана и Лариса из соседней комнаты. Они все онемели от неожиданности. Никто не мог произнести ни слова. Но, точно сговорившись, одновременно встали со своих мест и покинули театр духов. Представление состоялось. На следующий день о событии знала, во-первых, вся общага, во-вторых, вся консерватория. Юрий Петрович Поляковский с живым интересом расспрашивал обо всех подробностях «спектакля» и сам уже был готов туда сходить. Побывал он там или нет, осталось неизвестно, во всяком случае, он никогда об этом не говорил.
Следующее полнолуние нужно было ждать до середины октября, погода как раз испортилась, резко похолодало, и энтузиазм среди известных кругов относительно ночных спектаклей в театре духов поутих. И больше они туда не ходили, даже с наступлением тепла. И понятно, почему. Разве была у них уверенность, что в следующий раз произойдет что-нибудь в таком духе? Разумеется, нет. Не хотелось разочаровываться, вернее, хотелось сохранить впечатления. Хотя, казалось бы, что особенного в том, что на сцену выскочил кот? Но это всех потрясло до глубины души и неизгладимо врезалось в память. Киев удивительный город, демонический и притягивающий!

* * *
Сборы в Италию заняли у Полины абсолютно все время. Нужно было быстро оформлять паспорт, получать визу, всякие бесконечные страховки и разная другая ерунда. Они с Тарасом решили лететь на самолете, вернее, Тарас взял это на себя, оплатил билеты и вот, они приземляются в аэропорту недалеко от Неаполя, сходят по трапу и вдыхают воздух Италии. Полина верила, что она еще сюда приедет, и вот она здесь, у них с Тарасом в распоряжении почти целый месяц, это же просто сказка! В начале он был какой-то нервозный, говорил, что страшно боится. Действительно, это был очень серьезный конкурс, кроме основных туров был еще отборочный. К счастью, Тарас с триумфом его прошел, почувствовал уверенность и повеселел. Было уже понятно, что жури он понравился, хотя он перебивал некоторые планы, ведь за конкурсом стояли большие деньги, и они фактически были уже поделены. После первого тура был большой перерыв, и Полина с Тарасом решили махнуть на Сицилию. Давняя Полинина мечта побывать в Сиракузах сбывалась на глазах. Бродя по древним развалинам, она представляла, как когда-то бог Аполлон играл здесь на кифаре, а к нему сбегались прекрасные нимфы.
Но их настигла знаменитая сицилийская мафия. При неизвестных обстоятельствах у Полины пропали все деньги, как раз они собирались возвращаться в Неаполь и стояли у кассы на автовокзале, когда это обнаружилось. В итоге концертмейстер обошелся Тарасу дороговато, но он не был из тех, кто жмется за каждую копейку. В конце концов, такая неприятность могла случиться и с ним.
Легкий вечерний ветерок с моря шевелил занавеску в гостиничном номере, по-видимому, собиралась гроза. Полина, устав с дороги, решила раньше лечь спать. Как вдруг в дверь постучали. Она открыла и, удивившись, увидела на пороге японку, которая тоже пела на конкурсе. Ее считали лучшей и прочили первое место. Омацу была маленькой хрупкой девушкой с большими карими глазами лет двадцати трех. Никто бы не мог подумать, что в этом тельце такой мощный и красивый голос. Когда она запела, сбежались все, в паузах стояла звенящая тишина, и только ее необыкновенный голос каскадами разливался по залу. Полина была от нее в восторге и не пропускала ее выступлений. И вот она у нее в номере, что же случилось? На ломаном русском, вперемешку с ломаным английским та начала извиняться:
— Простите меня, я искал вас. Мой концертмейстер, — было видно, что она очень взволнована, — I trouble, переживать. Она резать палец, she can’t to play, I don’t know, what I doing forwards. Помогите мне.
Полина увидела, что у той наворачиваются слезы, но пока не понимала, что от нее хотят.
— А я… — и тут до нее дошло, что японка просит, чтобы она сыграла ей на третьем оставшемся туре, — но мне тоже нужно выучить третий тур Тараса, я его совсем не знаю, там ария Риголетто, огромная и сложная.
Она запнулась и, посмотрев на Омацу, чуть сама не разрыдалась.
— Пожалуйста, — только и смогла прошептать та.
— Хорошо, — выдохнула Полина, — завтра в девять утра приносите ноты, встретимся внизу.
— I will pleased, спасибо, вы добрый, — смущенно сказала Омацу и заторопилась к себе.
Лежа в кровати, Полина ругала себя последними словами. Ну, почему она ей не отказала? Тарас ее уничтожит, они же должны с ним репетировать с утра до вечера, иначе — прощайте, надежды. Как она завтра ему скажет об этом? Пожалела несчастную японку, но у нее тоже ведь, наверное, программа будь здоров! Ввязалась она в авантюру, нечего сказать. Это что ж получается, теперь она вообще света белого не увидит? А если еще чего доброго руки переиграет? Ну, почему всегда она должна всех выручать? Долго ворочалась, не могла уснуть и чуть не проспала. Вскочив без четверти девять, быстро умылась, напялила первое, что попалось под руки и, не дожидаясь лифта, быстро сбежала вниз с одиннадцатого этажа. С Омацу они провозились почти три часа. Как и подозревала Полина, программа у той была очень сложная и большая: ария Аиды, «Любовь поэта» полностью, три итальянских народных песни. Возвращаясь в гостиницу, она с ужасом думала, что встретит сейчас Тараса, а он как раз поджидал ее возле дверей.
— Ти де була?
— Понимаешь, — она не знала, с чего начать оправдываться, — меня попросили…
Тарас подозрительно сощурил глаза.
— Помнишь, та японка, которая всем понравилась? Ее концертмейстер порезала палец, и я…
— Ти що, будеш їй грати?
— Да.
Тарас просто онемел от злости.
— А ти знаєш, що і мені теж треба трошки уваги, чи ти вирішила вже зі мною не грати? Це в тебе такі жарти? — теперь было видно, что он очень зол.
— Ну, прости, я не могла ей отказать, она со слезами меня просила…
— Ти маєш зараз піти до неї і відмовитись, бо я розраховую на тебе сьогодні з двох до п’яти, потім з семи до десяти, завтра з дев’яти до дванадцяти, потім з двох…
— Я не могу, я ей пообещала, — она умоляюще подняла на него глаза.
— В мене таке враження, що ти не розумієш…
— Я буду с тобой репетировать тогда, когда тебе нужно, а с ней в перерывах, — пыталась задобрить его Полина.
— Ти хочеш сказати, що згодна працювати абсолютно без відочинку? — с сарказмом спросил Тарас.
— Придется, — она смотрела в пол и думала, как она это переживет.
— А ти не думала, що ти перевтомишся, захворієш, взагалі нічого не зможеш? — продолжал накаливаться он.
— Ничего со мной не случиться, я займусь йогой, ты даже не почувствуешь, что я много работаю. Ведь это же всего лишь четыре дня.
Тарас ничего не ответил, молча развернулся и пошел, Полина не останавливала его, пусть остынет, успокоится, в конце концов, смирится.
Для Полины начались действительно дни испытаний. Время оставалось только на обед и сон. Тарас, как ни в чем ни бывало, терроризировал ее, заставлял играть по сотни раз одно и тоже, как будто решил взять ее измором, чтобы она отказалась играть японке. Омацу же старалась лишний раз ее ни о чем не просить, вела себя деликатно, распевалась самостоятельно, в отличие от Тараса, который требовал, чтобы с ним распевались по часу. Три романса Рахманинова чего только стоили! Полина когда-то мечтала сыграть все фортепианные произведения композитора. Их у него было много: он ведь сам был пианистом. И каким! Лучшим пианистом своего времени. А руки! Однажды какой-то американский журналист, надоедливый папарацци, застал врасплох Рахманинова, так, что тот едва успел закрыть лицо руками от вспышки фотоаппарата. А тот потом опубликовал этот снимок в газете с таким текстом: «Эти руки стоят миллионы». Но, к сожалению, играть Рахманинова могут позволить себе не все. Полина с ее маленькой рукой так и не смогла сыграть ни любимый четвертый концерт, ни цикл «Этюдов-картин», ни вторую сонату. Даже эти три романса были для нее сложными: просто не хватало рук. Зато она с удовольствием взялась за программу Омацу: «Любовь поэта» Шумана она просто обожала, даже когда-то для себя играла этот вокальный цикл.
Когда весь этот кошмар закончился, Полина еще долго не могла сообразить, что и тот и другая получили первые места. После выступления Омацу (она пела последняя) Полина быстро выбежала из зала, стараясь по дороге никого не встретить, и направилась к морю. Она лежала на песке, волны касались ее ног, кажется, она уснула. Придя в себя, она стала соображать, какой сегодня день, и вспомнила, что вечером вручение наград и гала-концерт, а завтра у них самолет. С Тарасом в последние дни она общались только по-деловому, даже когда он спел третий тур, не подошел к ней и не поблагодарил, а ведь это чистое хамство. Она тоже решила не утруждать себя поздравлениями и демонстративно проигнорировала его персону. А сегодня… он же был в зале и слушал Омацу, не подошел, не поздравил, не поддержал, не посочувствовал. Тут к ней пришла мысль, а что, если она не явится на гала-концерт? Ведь она не обязана, лауреаты будут петь с оркестром, ее присутствие не понадобится. Проучить бы этого мерзавца! Возвращаясь к себе, она все-таки не смогла пройти незамеченной и встретила Омацу.
— Ой! Спасибо, я хотел… не знаю, how to say, вы мне… I’m joy. How I can to give thanks to you?
— Да не за что, я Вас поздравляю с успехом, Вам же дали первую премию, я не ошиблась?
— О, да, да, first prize. Спасибо!
— Ну, увидимся сегодня, я иду спать, очень устала.
Полину разбудил стук в дверь. На пороге стоял Тарас, в его глазах Полина прочла, если ей это не показалось, смирение и мольбу. Да, она не ошиблась, он действительно раскаивался.
— Прости мене, я був сволотою, я тебе замучив, знущався як міг, а ти терпляче все зносила, я навіть тобі вчора не подякував, але якби не ти, я ніякої премії би не взяв…
Полина прервала его, не дав договорить.
— Тарас, ты надо мной хорошо поиздевался, это правда, но я сейчас не в состоянии что-то отвечать, я так устала, ты не представляешь, у меня передозировка тобой, дай мне, пожалуйста, отдохнуть, — она устало смотрела на него.
Теперь у нее уже не было ни злости, ни желания отомстить, в голове шумело, почувствовав, что у нее уже звенит в голове и темнеет в глазах, она пошатнулась и еле удержалась на ногах. Но, оторвавшись от дверной ручки, съехала на пол, и ее сознание куда-то улетело. Испуганный Тарас, подняв и положив Полину на кровать, помчался за врачом. Врач ничего нового не сказал: глубокое переутомление, низкий гемоглобин, но это не страшно, лететь завтра она сможет, опасности никакой нет.
На гала-концерт Полина, естественно, не пошла, а проспала с семи вечера до утра. Она так и не увидела блистательного Тараса, которому вручали первую премию. А как он в тот вечер пел! Так, наверное, пел Орфей в царстве Аида. На следующий день ближе к полудню пришла Омацу попрощаться. Девушки обменялись адресами и очень тепло простились. Уже дома Полина обнаружила на своей кредитной карточке солидную сумму — гонорар, который перечислила Омацу. Сборами чемоданов занимался Тарас, в самолете Полина спала, так и не сообразив, что покинула солнечную Италию. В Борисполе Тарас взял такси, в общаге провел ее до кровати и собственноручно уложил спать. Она опять проспала двадцать часов. На второй день силы стали к ней возвращаться, она отправила Тараса на вокзал за билетом, потому что очень хотела уехать домой.

* * *
— Полина! — кто-то позвал ее, она сразу и не узнала голос, обернулась и не поверила глазам.
К ней через толпу, собравшуюся в очереди в автобусные кассы, пробирался Денис Марков.
— Вот это да! Откуда ты взялся? — Полина не ожидала его увидеть здесь.
В последнее время он в Симферополе не задерживался. Денис учился в аспирантуре, но почти все время проводил в разъездах: он же был профессиональным велогонщиком, исколесил пол мира и недавно готовился на Тур де Франс. Он был в своем репертуаре: как всегда все и везде успевал. Полине в первую очередь было интересно, как он откатал Тур де Франс. У нее так горели глаза, что Денис сразу понял, что именно это она хочет от него услышать. Но он не спешил. Они поднимались по лестнице подземного перехода.
— А ты откуда взялась?
— Ну, я на каникулах. А вообще это лето было сумасшедшее. Я была в Италии вместе с Тарасом на конкурсе…
— Это тот, у которого прекрасный голос?
— Ну да. Со мной там случилось что-то вроде приступа…
— Что? — у Дениса округлились глаза.
— Я очень устала, работала за двоих и однажды потеряла сознание. Представляешь, у меня такого никогда не было, чтобы я так ни с того ни с сего грохалась в обморок. И это всего лишь от какого-то переутомления.
— Климат там влажный, — со знанием дела сказал Денис, — а в каком городе вы были?
— В Неаполе.
— А, ну, тогда понятно, там же море.
— А какая там красота, Дэн, я не могу тебе передать! Ты не представляешь…
— Почему же не представляю, — перебил он ее, — я там тоже был. Кстати, недавно из Франции приехал.
— Ну, рассказывай, — Полина остановилась.
— Она была почти у меня в руках…
— Кто она?
— Ни кто, а что! Победа.
Полина с Денисом зашли в летнее кафе, чтобы спокойно обо всем поговорить.
— Этот американец сел мне на хвост на последнем этапе. А я рассчитывал, что он меня обгонит чуть раньше, и я в итоге смогу на финише вырваться…
Полина вспомнила, что когда-то Красавин рассказывал, что значит сидеть на хвосте. Лидеры определяются почти в самом начале гонки (конечно, могут быть всякие неожиданности, но это, как правило, исключения). В какой-то момент одному приходится долгое время ехать впереди и вести за собой. На этот момент он лидер. Однако на последнем этапе, а иногда совсем недалеко от финиша ситуация может резко измениться. Тот, кто вел, выдыхается быстрее остальных. Наверное, здесь роль играет еще какой-то психологический настрой: ты долгое время едешь впереди, тебе некого обгонять, и как раз это действует не очень хорошо. В конце концов, обгоняют тебя: тот, кто долгое время висел у тебя на хвосте, становится победителем.
— Но он держал свой темп. А я не мог медленнее, ведь если бы я вышел из своего ритма, я бы даже, наверное, вторым не пришел…
— Так ты взял второе место? — Полина с восхищением смотрела на одноклассника.
Это же надо! Денис Марков пришел вторым на Тур де Франс. Ей есть, кем гордиться! Но он ее радости ничуть не разделял. Уже четвертый год он штурмует это сложнейшее соревнование велосипедистов, а пока что первое место ни в какую ему не дается. А ведь он привык быть везде лидером. Правда, во всех спортивных репортажах только и знали, что трубили о талантливом парне из украинской сборной, который пришел вторым. Но Денис не был доволен. Неужели ему придется потратить долгие и мучительные годы, а может, и целое десятилетие, чтобы взять этот проклятый трофей? Он на это не согласен.
— А ты новости не смотришь? — с горечью то ли спросил, то ли констатировал он.
— Н-нет, — она смутилась.
Полина действительно в последнее время была вырвана из информационного пространства и не знала, что делается в мире. То госэкзамены у Стаса, то конкурс у Тараса. Но ей все равно стало стыдно. Она попыталась скрыть свою неловкость:
— А представляешь, как Красавин. Он же об этом точно знает. Интересно, как он там?
— Да, я тоже о нем недавно думал. Конечно же, он знает. Хороший он мужик, если бы не он, у меня бы совсем по-другому сложилась жизнь…
— А как там Светка? — Полина совсем забыла поздравить Дениса, который женился пол года назад.
Да. Именно на той Свете, с которой дружил с седьмого класса. И опять Полине стало неловко.
— Спасибо, она в порядке, хочешь, передам ей привет от тебя?
— Конечно, хочу! А где вы…
Денис понял, о чем она хочет спросить, и опередил ее:
— Мы купили квартиру в Алуште. Знаешь, мне там нравится. Я, правда, подолгу пропадаю, но Света уже привыкла.
— А как универ?
— Ты имеешь в виду аспирантуру?
— Да.
— Я поступил в прошлом году. Правда, не знаю, что теперь с этим всем делать.
— Что ты имеешь в виду? — удивилась Полина.
— Да вот, со временем проблема. У меня есть три года, после которых с меня потребуют диссертацию…
— А какая у тебя тема? — перебила она его.
— Я еще четко ее не сформулировал. В общем, о лазерных технологиях и сверхчувствительных поверхностях, о бесконтактных методиках и еще о чем-нибудь в этом роде.
— Боже! Как я далека уже от этого, — воскликнула Полина.
— Я хочу взять отпуск. Вернее, не совсем. Можно сделать так, чтобы тебя отчислили с правом восстановления в течение трех лет. Я уже начал заниматься документами, мой шеф ворчит, он страшно не доволен, считает, что я должен закончить работу в срок и побыстрее защититься, но у меня пока другие планы.
— Тур де Франс…
— Конечно! Я же должен когда-нибудь взять первое место?
— Возьмешь, я даже в этом не сомневаюсь.
— Спасибо тебе, ты всегда была настоящим другом.
В этот момент их обоих охватило приподнятое чувство: здесь было и прошлое, и настоящее, и будущее. Они улыбались и какое-то время просто молча смотрели друг на друга.
— А у меня возникла еще одна идея.
— Какая? — Полина была явно заинтригована.
— Понимаешь, я не хочу просто написать и защитить кандидатскую, я ведь преследую чисто практические цели…
— И что ты хочешь?
— В том то все и дело! Мне нужна лаборатория для опытов. А теперь представь: какая нужна аппаратура для моих лазерных технологий. Представила?
У Полины перед глазами встала вполне живая картинка.
— А помещение… — продолжал он, — на все это нужны большие деньги. Мне их нужно заработать, этим я сейчас и занимаюсь.
— А… — но она ничего не успела сказать, как тот уже продолжал:
— Я люблю велосипед, я люблю все это, я люблю эти крутые горки на Тур де Франсе. Иногда мне кажется, что я не смогу без этого. Но ведь я же не идиот, я прекрасно понимаю, что когда-нибудь двери большого спорта для меня закроются. И сейчас я из этого хочу выжать по максимуму: максимум удовольствия и максимум денег. Но это еще не все…
На последних словах Полина будто проснулась и дальше стала очень внимательно его слушать.
— Для того чтобы открыть лабораторию здесь, мои деньги не помогут, даже если их будет много. Чтобы получить разрешение, мне придется пройти все инстанции, начиная с нашего ректората, заканчивая кабинетом министров. И это практически не реально.
— А разве ты не можешь…
Денис угадал ход Полининых мыслей:
— Да. Я об этом тоже думал. Как частное лицо я должен буду сам арендовать помещение, и не просто, какое подвернется, а такое, которое отвечает всем техническим параметрам и требованиям: звуко-, свето-, гидроизоляция, и еще черт знает какой громадный список разного другого. Это должно быть производственное помещение.
— Где-нибудь на заводе. Да?
— Ты права. А это на целый порядок дороже. А налоги! Я не потяну. В одиночку? Нет!
— Может быть, с кем-то?
— Смеешься? С кем? Это же не бизнес. Правда, с какой стороны посмотреть. Вообще-то дело очень доходное. Представляешь, научно-производственная лаборатория? Вот это я загнул!
— Да. Супер!
— Был я недавно в Чехии на конференции. У них нет таких проблем. Если ученый хочет работать, ему его же институт предоставляет условия, помещение, все, что нужно, даже лаборантов! Ректора вузов и директора всяких там НИИ имеют полномочия решать эти вопросы у себя внутри. Это нормальная мировая практика. Правда, результаты работы, а главное, их материальное выражение не принадлежат одному человеку.
— Так что же получается? Выходит, ты все придумал, а те пришли на готовое?
Денис замахал руками:
— Да нет. Ты не совсем правильно поняла. Авторство никто ни у кого не забирает, это вроде священной коровы. И я могу сам за свои деньги покупать нужную мне аппаратуру и тогда, когда мне надо, забирать ее, это же моя собственность. Мало ли, может, мне захочется перейти в другую лабораторию или уехать в другую страну.
— А что чехи?
— В каком смысле?
— Ну, ты с ними говорил, я правильно тебя поняла?
— Говорил… Но никаких планов никто не строил. Это был просто разговор, мои идеи им, конечно, понравились, но…
— А они бы смогли тебя пригласить?
— Хм…Не знаю. Я же иностранец. У них там настежь двери открыты только для своих, а для чужих…
— Закрыты, — продолжила Полина за него.
— Ну, не все так трагично, просто это намного сложнее.
— И…
— Я буду пытаться пробивать это в Праге, а если не получится?.. У меня появились хорошие знакомые ученые из Питера и Риги.
— Дэн, у тебя должно получиться. Ну, кто же, если не ты?
— Не переживай, прорвемся!
Время было уже вечернее, Марков торопился на автобус, ему же еще нужно было ехать в Алушту. На вокзале они распрощались и не знали, что видятся в последний раз.
Денису Маркову так и не удастся взять золото на Тур де Франс. И совсем не потому, что он плохо к этому стремился. У тех, кто хорошо его знает, даже мыслей никогда не возникало, что он может сдаться. Чтобы Марков отказался от своих планов, должна была произойти как минимум катастрофа. Как раз она и надвигалась. В следующем году он не поедет на соревнование: во-первых, заболеет жуткой формой гнойной ангины, во-вторых, нужно будет срочно писать целый кусок работы, потому что у него не получится взять отпуск, в университете никто слышать не хотел, что тот звезда большого спорта. Все, что они хотели знать, это то, что он рядовой аспирант, у которого есть кое-какие обязанности на кафедре. Они и так всегда закрывали глаза на его частые отъезды, и всем видом давали понять, что делали ему этим большое одолжение. Денис ничего не сможет поделать, обстоятельства сдавят его со всех сторон. Но временные трудности для него — это сущая ерунда в сравнении с его целями, которые он ставил перед собой и к которым обязательно приходил. К тому же Светлана родит дочку, в семействе Марковых появится масса хлопот.
А вот еще через год он всерьез вознамерится покорить вершину самой крутой европейской дистанции. Тренировки будут идти вперемешку с текущими проблемами в аспирантуре, ведь это его последний год и подготовка к защите.
У него получится сесть на хвост основному сопернику и «провисеть» на нем как раз то время, которое необходимо для рывка перед финишем. Поворот. Ведь он же его знает, всегда был здесь внимателен. Жарко. Он обливается потом, рука соскальзывает, руль поворачивается, а впереди — пропасть. Но Денис останется жить, правда, со спортивной карьерой ему придется распрощаться навсегда, и даже тренерская работа ему будет не по силам. Он долго пролежит в коме между жизнью и смертью. Если бы он хотя бы упал по-другому! А то прямо на спину. Он серьезно повредит позвоночник, что не сможет больше встать на ноги. Инвалидное кресло на всю жизнь. Нет! Денис никогда бы себе не позволил и тем более не позволил тогда впасть в депрессию. Он очень быстро осознает, что с ним произошло, каковы его перспективы и что ему надо делать в первую очередь. Казалось, что не он нуждается в поддержке, а все его близкие. Света стойко вынесет все, но опять-таки благодаря ему. Денис не просто не упадет духом, а сможет развернуть к себе жизнь лицом. Он и тут себе не изменит. Как и раньше, все будет продолжать вращаться вокруг него.
Больницы, реабилитация, об аспирантуре ему придется на время забыть, хотя об идее организовать лабораторию он будет думать постоянно, а главное, — заниматься ее осуществлением. На удивление, чехи поддержат его, будут многочисленные поездки, переговоры. Когда он сможет обходиться без ежедневного врачебного ухода, он с блеском защитит кандидатскую и опять окажется между двух огней: с одной стороны, предложение родного университета возглавить одну из секций на кафедре, с другой стороны, — чешские процессы, которые могут неизвестно чем закончиться, возможно, и ничем. Какое-то время он проработает в своем вузе, но постепенно переедет и в последствии перевезет семью в Прагу. Там у него будет отличная лаборатория в знаменитом старинном Пражском университете, он с головой погрузится в работу. Светлана никогда не почувствует, что обречена жить с инвалидом, ей даже в голову никогда это не придет. Денис по-настоящему сделал ее счастливой, другой судьбы для себя она никогда не хотела. Она всем говорила, что ей сказочно повезло с мужем, и это было чистой правдой. На родину они будут приезжать не так часто, как этого им хотелось, однако, ничего не поделаешь, его работа требовала от него постоянного присутствия. Он же не просто заведующий или директор, он был руководителем всех опытов в своей лаборатории. Коллеги в общении с ним тоже никогда не будут чувствовать, что он не совсем полноценен физически, напротив, таких деятельных и активных людей нужно еще поискать.
А Тур де Франс? Для Маркова остались только телевизионные репортажи, и он никогда не пропускал даже маломальского соревнования велогонщиков. Никакой ностальгии, дрожи в руках и наворачивающихся слез! Он превратится в настоящего болельщика. Денис — это исключительный человек, глядя на него, думаешь, что пределов человеческим возможностям просто нет.

* * *
Распрощавшись с Марковым, Полина с грустью подумала, что ей скоро надо ехать в Киев: август уже зацвел астрами — первыми предвестниками наступающей осени. Последняя летняя декада удивительна. На Полину, как всегда в это время, нахлынули знакомые ощущения, такие щемящие, до головокружения сладкие. Как жаль, что это длится всего несколько дней. Запахи обостряются, воздух звенит, и если прислушаться, то можно его услышать. Природа, желая запечатлеть сама себя, будто пригласила художника, чтобы тот подретушировал и поправил краски, и у него это получилось очень хорошо: картинка вышла великолепная.
У Черненко, который обещал приехать, в этот раз не получилось (как всегда секретное задание), Полине пришлось коротать каникулы самой. Папу она еще застала, но он уехал в экспедицию через три дня и должен был возвратиться уже тогда, когда она будет в Киеве. Таня Резник, с которой Миронова виделась года три назад, пропала в своем Львове, где она училась в Полиграфическом институте, а по окончанию осталась там работать. Последний раз она прожужжала Полине все уши о том, как ей там нравиться. Об остальных вообще ничего не было слышно. Вот, с Марковым случайно встретилась. Аня, как уехала в Запорожье, так и осела там. Ходили слухи, что она вышла замуж за профессора, но никаких подробностей никто не знал. Сева тоже исчез: ушел в армию, а как дальше — неизвестно. Андрей жил в Симферополе, однако, его работа была в постоянных разъездах. Это бизнес: после своей заправки он всерьез занялся машинами (как же, ведь это его страсть!), мотался в Германию и пригонял оттуда подержанные иномарки. Вот и этим летом он надолго обосновался на таможне. О Веронике вообще ходили легенды: она, вроде, вышла замуж за арабского шейха и теперь купается в золоте и роскоши. Ну, конечно, она же училась в мединституте, а там всегда было много иностранцев, вот только никто не мог поверить, чтобы Чередниченко, такая красивая, утонченная, высокомерная, связалась с арабом, пусть даже богатым, хотя, она всегда имела трезвый ум. Молчан пытался связаться с ее родителями, но те переехали в другую квартиру.
Грустно Полине было уезжать, тем более это был ее последний курс, а тут еще у Шульженко вступительные в аспирантуру, и Миронова будет аккомпанировать ему концерт. Ну, не может же она, в самом деле, отказаться! Она ни в коем случае не хотела давать ему повод думать: «Вот, мол, ага! Миронова меня избегает, значит, я был прав на счет нее, что она влюблена и все такое». Она будет вести себя как ни в чем ни бывало, если, конечно, получится, ведь Стас может довести кого угодно. Но Полина старалась о нем не думать, это было неприятно. А еще Тарас! Будет ее встречать на вокзале, уже звонил. Она никогда бы не подумала, что он может быть таким деспотом, хотя, конечно, после того случая он просто стал святым. Наверное, все мужчины такие.
— Моє сонечко, я рад тебе бачити, уявляєш, так скучив, навіть дні рахував.
Но Полина довольно равнодушно чмокнула его в щеку, несмотря на то, что тот вокруг нее разве что не танцевал. Он прекрасно все понял, но делал вид, что не замечает.
— А ты что, так и не был дома?
— На три дні їздив, але ж в мене робота, наприкінці вересня прем’єра.
— Какая?
— Ну, як? Я ж тобі казав, «Весілля Фігаро», — обижено сказал он.
— Так ты Фигаро? — Полина произнесла это с издевкой, и Тарас еще больше сник.
— Ну, чого ти? Ще ображаєшся? Що мені зробити, щоб ти пробачила?
— Расслабься, Тарас, у меня что-то настроения нет, ты тут ни при чем.
Оставшуюся дорогу они почти молчали, и когда приехали на общагу, тоже молча разошлись по своим комнатам.
Девчонок еще не было: Оксана поехала на фестиваль, Ира с Сергеем укатили в Анталию и пока не собирались возвращаться. Оставшийся день Полина провела в полном безделье, в основном перебирала всякий хлам. Под вечер накопилась внушительная горка ненужных вещей, которые Полина собрала в охапку и выкинула. Она все думала: «Интересно, Шульженко сам попросит ее или это сделает Юрий Петрович?».
— Полина, ты не забыла, что Стасу в октябре нужно играть концерт? — спросил Поляковский с порога, как та зашла в класс.
— Конечно, — коротко ответила она.
— Мне кажется, что он как-то не уверен…
Но Полина его тут же перебила:
— Я уже на месте, можем начинать репетиции, когда скажете.
— Когда зал будет.
— Ну, да.
— Замечательно, ты уже с ним виделась?
Его вопрос заставил Полину покраснеть, и она испугалась, что Юрий Петрович это заметил, и от растерянности не сразу ответила:
— Нет.
— Позвони ему сегодня, договоритесь, я готов вас послушать.
Этого еще не хватало! Теперь она должна сама ему звонить? Но к вечеру она все-таки решилась и набрала его номер. К счастью, дома была только мама, и Полина передала пожелания Поляковского, сказав при этом, что завтра будет в консерватории.
Стас быстро ее нашел, как всегда был небрежен, может, даже, может, больше обычного. Полина держалась стойко.
— А я уже грешным делом подумал, что ты откажешься.
Такой наглости она от него не ожидала, и это ее подстегнуло:
— А что могло случиться? Я уже здесь, планов на ближайшее время нет, тем более мы давно договаривались.
Стас только весело посмотрел на нее, и они расселись за рояли. В течение репетиции она окончательно взяла себя в руки. Спустя два часа она демонстративно закрыла крышку и сказала:
— Все, я устала.
Шульженко, настроившийся на долгую репетицию, с недоумением повернулся к ней и хотел что-то возразить, но Полина его опередила:
— У меня сегодня еще дела, так что давай завтра в это же время.
Она, не раздумывая, быстро встала, попрощалась и скрылась за дверью.
По дороге домой она опять размышляла на ту же тему: «Интересно, продолжает ли он думать о ней в том же духе? Она сегодня, вроде, вела себя сдержанно, в меру холодно, в меру дружелюбно, правда под конец получилось немного резковато. Да, в конце концов! Почему это ее заботит? Мало ли как она себя ведет, пусть этот Казанова думает, что хочет!». И все же…
Теперь они встречались каждый день в одно и то же время и методично занимались по два часа. Полина решила, что большего он не заслуживает, и потом, почему она должна его баловать, когда ей самой нужно заниматься: она уже на пятом курсе, все это заканчивается госэкзаменом. К тому же она еще не сдала этот злополучный концкласс, а все из-за Тараса, он со своими гастролями, конкурсами и премьерами вообще от рук отбился. А еще заявил ей, что женится. С ума сойти можно! Полина жалела его несчастную невесту. Ведь ясно же, чем это закончится. Полина ему так и сказала:
— Не мучай бедную Богдану, она же взвоет от тебя через два дня!
— Так ми ж півроку вже зустрічаємось, ти що, не помітила?
— Помітила. Поэтому и предупреждаю. Конечно, жить в разных комнатах, тут каждая встреча будет праздником, а поживет она с тобой вместе…
Но Тарас ее перебил:
— Слухай. Не втручайся не в свою справу. Мені не треба нічиїх порад, ясно? — его голос прозвучал резко.
Полина не ожидала от него такого.
— Да, больно надо! Делай, что хочешь. Кстати, концкласс я буду сдавать с иллюстратором, ты меня уже достал.
— Давно треба було.
— Ах ты, паразит! Я его жду, подстраиваюсь, он меня в результате подставляет и еще издевается!
Атмосфера накалялась, похоже, что назревала ссора. Полина никогда не ругалась с Тарасом, если и были какие-то недоразумения, всегда можно было обернуть их в шутку. Она и не подозревала, что он может быть таким вспыльчивым и раздражительным. Хотя в Италии ей представилась возможность ощутить на себе его властность. Но вообще всегда она позволяла себе всякие высказывания в его адрес. А сейчас… она растерялась. Тарас холодно и высокомерно смотрел на нее, потом небрежно простился и ушел.
«Вот это да! Хам!», — подумала она про себя.
Однако на следующий день Тарас с утра пораньше ввалился к ней в комнату, как раз все девчонки были в сборе, и торжественно пригласил на свадьбу. Ира с Оксаной повисли на нем, так что тот еле устоял на ногах, Полина только ухмыльнулась, в который раз поражаясь, как это у Тараса все выходит просто и непринужденно. Свадьба (если можно так выразиться: обычная студенческая вечеринка в общаге, с той лишь разницей, что у него бумажный цветок в петлице, а она в белом платье) была как раз на кануне Шульженковского экзамена в аспирантуру, но Полина не напрягалась, решив, что и так делает тому большое одолжение. Веселились целую ночь, правда, не все выдержали до утра. На Полину обрушилась вся ответственность мероприятия, ведь она была свидетельницей, ей пришлось, превозмогая дикое желание отправиться спать, развлекать оставшихся до победного конца гостей, а потом еще убирать и мыть гору посуды. Благо, что экзамен у Стаса был вечером, и она проспала до двух дня.
В консерватории она была в пять, но их очередь еще не подошла, и пришлось ждать еще почти час. Экзаменационная комиссия была в ауте, никто уже ничего не соображал: шутка ли, сидеть с утра и все время слушать фортепианную музыку! Стас играл последний. Когда они с Мироновой вышли на сцену, в зале стояла гробовая тишина, потому что никто уже не в силах был что-то комментировать. А вот в середине дня разговоры некоторых членов комиссии заглушали даже пианистов. Такая бесцеремонность была в порядке вещей, иногда этим пользовались специально, чтобы вывести из строя и завалить. Но Стаса никто и не собирался заваливать, дорога в аспирантуру была для него открыта, ему нужно было только формально сдать экзамены. Когда утихли последние звуки, все почувствовали облегчение, общая усталость сказалась даже на колоннах малого зала: они выглядели обшарпаннее, чем обычно.
Не дожидаясь, когда Стаса отпустят поклонники его таланта, Полина, прошмыгнув мимо Поляковского, так что тот даже не успел ее окликнуть, быстро направилась к выходу. Уже были сумерки, для начала октября было очень тепло, мягкий вечер позволил Полине расслабиться и вздохнуть полной грудь. Она побрела пешком без всякой цели, в общагу не хотелось, завернув на Андреевский, она спустилась по Крестовоздвиженской улице, потом обошла горку и оказалась с другой стороны. И вдруг она услышала тихий писк. Прислушиваясь, откуда он, Полина пошла по направлению источника — сиреневого куста. Там сидел котенок, маленький черный дрожащий комочек, в темноте его было почти не разглядеть. Точно таким же был Мурзилка, когда его принес папа. Как это было давно. Столько с тех пор изменилось! Мурзилки, наверное, уже и нет, все-таки столько лет прошло, коты так долго не живут. Хорошо, что папа его тогда отдал дяде Олегу.
— Кис-кис, — тихонько позвала Полина.
Котенок потянулся к ней и взвизгнул еще громче. Она взяла его на руки, тот не сопротивлялся.
— Ну что, будешь Мурзилкой?
Котик пискнул и уткнулся носиком ей в ладошку. Она аккуратно прижала его к себе и пошла домой. Время было позднее, часов десять как минимум. Полина почувствовала, что сильно хочет спать, и ускорила шаг. Нового Мурзилку приняли с восторгом. Ира пошла по соседям — раздобыть молока, Оксана забрала котенка из рук Полины и возилась с ним целый вечер. Однако Мурзилка оказался каким-то беспокойным. Ночью он мяукал, совершенно не желал лежать в корзинке, которую девчонки набили разными лоскутками, платками и прочей дребеденью. Жители 403 комнаты почти всю ночь не спали, и только под утро, когда Полина взяла Мурзилку к себе в кровать, он немного успокоился, хотя периодически попискивал. Следующий день прошел в хлопотах. С самого утра Миронова отправилась в консерваторию, чтобы позаниматься с иллюстратором, и в этот же день сдала концкласс, потом были еще какие-то дела, так что домой она заявилась около девяти вечера. Дома была только Ира. Она сказала, что Мурзилка мяукает еще больше, почти не перестает, что-то его беспокоит. Но ведь он же не умеет говорить, а она не понимает кошачий язык. Полина внимательно обсмотрела кота, но ничего подозрительного не обнаружила. А тот, видно, понимая, что ему уделяют внимание, еще больше разошелся.
— Что делать? — Ира развела руками и вздохнула.
— Не знаю, может, у него что-то болит?
— Может, и болит, только что?
— Надо его к ветеринару отнести.
— Конечно, надо, но сейчас же ночь, больницы то закрыты.
— Подожди. Должны быть круглосуточные. Надо в справочную позвонить.
Полина спустилась на вахту, сегодня к счастью дежурила тетя Вера, она была душевной женщиной и позволяла студентам пользоваться вахтовым телефоном.
— Здравствуй, Полиночка, что у тебя случилось?
— Теть Вера, дайте позвонить. Пожалуйста.
— Конечно, деточка, звони, сколько надо.
Полина набрала 09 и выяснила, где ближайшая круглосуточная ветлечебница. Поднявшись к себе на четвертый этаж, она молча стала собираться. Ира спросила:
— Ты что, едешь к ветеринару?
— Да.
— Сама? Ты знаешь, сколько время? С ума сошла?
— Хочешь, поехали вместе?
Ира не очень хотела, ей нужно было вставать рано, провожать Сергея на гастроли. По выражению ее лица Полина все поняла.
— Можешь не ехать, я сама.
— А как же?..
— Ничего страшного. Не беспокойся за меня, со мной ничего не случится.
— Может, Тараса попросить?
— Ты что! У него же медовый месяц. Нет. Я сама.
Полина вышла из общежития, предупредив тетю Веру, что задержится, и пошла на трамвайную остановку. Всю дорогу Мурзилка мяукал, он стал еще более беспокойный. Войдя в пустой коридор ветеринарки, Полина вдохнула запах больницы. Почему-то ей он нравился. Специфический, пропитанный эфиром, он напоминал ей детство: как она ходила к Вовке, когда тот подрался с Борко, как Вовка возил ее в травмпункт с вывихнутой ногой. Полина осторожно ступая, чтобы ее шаги не вызывали громкое эхо, прошла вглубь темного коридора. По его сторонам на дверях весели вывески, правда, впотьмах было не разобрать. Ей казалось, что здесь никого нет, все ушли и забыли закрыть больницу на ключ. Пройдя чуть дальше, она увидела в дверной щели тусклый свет. Она открыла ее и попала в полутемный предбанник, в котором тоже никого не было. Однако за второй дверью послышались звуки, и Полина открыла ее. Это была длинная, похожая на коридор комната, в центре стоял металлический стол, по бокам — столики и всякие возилки на колесах, в углу — письменный стол, за ним сидел мужчина и что-то писал. Полина поздоровалась, и тот поднял голову. Оказалось, что это молодой парень, лет двадцати семи, он тоже поздоровался в ответ и внимательно посмотрел на нее.
— Вот. — Она раскрыла корзинку и выудила оттуда Мурзилку.
— Что с нашим пациентом? — дружелюбно спросил ветеринар и взял котенка в руки.
— Все время мяукает, не знаю, почему.
— Ну, понятное дело. Я сейчас выпишу Вам рецепт.
Он достал бланк и неразборчивым докторским почерком размашисто стал писать.
— Вот это лекарство, — он остановился на нем пальцем, — давать три раза в день по три капли. Обязательно.
— А как же?..
— Вы на работе? — спросил он.
— Нет, я учусь.
— Значит, попросите кого-нибудь, — и он продолжал перечислять лекарства, — а это нужно вводить внутримышечно.
— Уколы?
— Да.
— А я не умею.
— Значит, тоже попросите кого-нибудь.
— А можно я буду его приносить сюда на уколы?
— В общем, можно, тогда я не буду вписывать это лекарство в рецепт. Только Вы должны каждый день приходить в течение недели.
— Хорошо.
— Как зовут парня?
— Мурзилка.
Доктор весело улыбнулся, потом посмотрел на Полину, и она почему-то под его взглядом немного смутилась.
— Ну что, Мурзилка, — он взял его, и тот покорно распластался у него на руке, — я вижу, тебя любят, заботятся. Повезло тебе, парень.
— Я его вчера на улице подобрала.
— Я так примерно и понял. Тем более повезло.
— Спасибо Вам, доктор, а по каким дням Вы работаете?
— Вы можете приходить в любое время, здесь есть всегда дежурный врач, он все сделает.
— Получается, что Вы сегодня дежурите?
— Ну да.
— Хорошо, спасибо Вам еще раз. До свиданья.
Когда она выходила из кабинета, он ее окликнул.
— А что же Вы так, в позднее время, одна, не страшно?
— Нет, — бодро ответила Полина, — я привыкла.
— Опасно…
Она почему-то остановилась. Посмотрев на него, она вновь почувствовала неловкость.
— Знаете что. Давайте-ка я Вам вызову такси. А то мне неспокойно будет.
— А у меня денег только на общественный транспорт.
— Ничего, за это не переживайте. Зато я не буду волноваться.
— Ну, хорошо, если Вы так хотите…
Он не дал ей договорить:
— А давайте сначала чаю выпьем, одному как-то скучно, а потом я посажу Вас на такси. Договорились?
Полина не знала, что делать, ей было здесь тепло и уютно.
— Хорошо, — неуверенно сказала она и заметила, что Мурзилка удобно устроился у доктора на руке и уже спал.
— Женя, — он протянул ей свободную руку, она слегка коснулась ее, кивнула и сказала:
— А меня Полина.
— Очень приятно. Полина, а где Вы учитесь?
— В консерватории.
— Ого! Никогда не видел музыкантов с такого близкого расстояния. А на чем Вы играете?
— На пианино.
Женя посмотрел на ее руки и понимающе кивнул.
Они проговорили два с половиной часа. Оказалось, что оба любят Джеймса Херриота, английского ветеринара и писателя, автора известной книги «О всех созданиях — больших и малых». Там он описал много историй из своего врачебного опыта. Попав почти юнцом после университета в Дарроуби (это в Йоркшире), он устроился помощником ветеринара, потом имел собственную практику. На закате лет сел писать книгу. Получилось очень увлекательно. Если бы не его жена, которая просто наседала на него, чтобы он закончил книгу, мы бы так и не смогли никогда погрузиться в удивительный и простой мир сельского английского ветеринара середины ХХ века. В детстве эту книжку Полине подарил папа. Конечно, кто же еще?! Прочла она ее просто в захлеб, потом сто раз перечитывала полюбившиеся главы. Оказывается, Женя тоже любил эту книгу, недаром он ветеринар. Он даже был похож на Херриота, разумеется, так, как Полина его представляла. Такой же простой, добрый, веселый, интересный человек. Как ей не хватает такого общения! А вокруг одни музыканты — народ, мягко говоря, специфический, капризный, амбициозный, звездный, творческий, непредсказуемый. Взять, хотя бы Тараса. Его же невозможно выдержать, его постоянно заносит на поворотах. Чувствует ее сердце, скоро ей придется откачивать его после очередного развода. Никакие нервы не выдержат. А тут: такое спокойствие, умиротворенность, в общем, то, что душа просит очень давно.
Когда приехало такси, Женя что-то написал на бумажном обрывке и сказал:
— Приходите, когда Вам удобно, вот мой график работы и телефон.
Они попрощались, и Полина укатила в общагу. Она обнаружила, что Женя кроме рабочего телефона написал еще и мобильный. К чему бы это? Но ей стало очень приятно и даже радостно. Засыпая, она вспомнила его лицо — открытое и улыбающееся.
Целую неделю Полина носила Мурзилку на уколы. Она очень хотела попасть на Женину смену, но у нее не получалось со временем. Но как раз в последний день он дежурил.
— Что ж Вы мне не звоните? — этот вопрос был логичен, но, если разобраться…
— Мне как-то неудобно, ведь Вы, наверное, заняты.
— Ничего страшного, я же дал свои телефоны, значит, можно звонить.
Что это? Намек? Но как ни странно, Полина обрадовалась.
Женина смена как раз заканчивалась. Как-то само собой получилось, что они вместе вышли из поликлиники, и у обоих возникла мысль прогуляться. Для начала отнесли Мурзилку домой, Женя сочувствующе посмотрел на общагу и сказал:
— Да, экстремально. Зато потом будет что вспомнить. Я же тоже недавно окончил институт в Харькове и тоже жил в общаге. А на каком Вы курсе?
— На пятом.
— На финише?
— Ага.
Они гуляли в окрестностях Подола, потом вышли на Набережную, перешли через пешеходный мост и попали на Труханов остров. В последние дни погода стала портиться, все-таки середина октября. Поднялся ветер, стал накрапывать дождик. Женя с Полиной зашли под деревянный навес переждать. Они там пробыли очень долго. Вот так все и началось. Женя, стараясь отогреть Полину, закутал ее в свою ветровку и обнял. Она чувствовала, как бьется его сердце, подняла голову, ее глаза сказали «да». Женя, крепче прижав к себе Полину, сказал:
— Знаешь, когда ты зашла в мой кабинет в тот вечер, меня как будто молнией ударило, и я понял, что не хочу тебя отпускать.
Что-то подобное тогда почувствовала и Полина.
— А я не хотела уходить, — тихо сказала она.
— Правда?
Она кивнула, а Женя поднял ее на руки и сказал:
— Мне кажется, что я влюбился, — улыбнулся он.
Полина вдруг почувствовала, что она счастлива, ей было так хорошо, что даже дождь не мешал.
Женя провел ее домой:
— Я завтра выходной, давай куда-нибудь сходим?
— Давай.
— Я куплю билеты в кино, хорошо?
— Ага.
Она нежно коснулась его губ и пошла спать.
* * *
Как и предполагала Полина, через два с половиной месяца Тарас с треском развелся со своей второй женой. Вышло все так. Он обычно после работы поздно возвращается домой, иногда спектакли заканчиваются после одиннадцати вечера. В коллектив он влился легко, быстро стал всеобщим любимцем, особенно оперных примадонн. Была одна такая, заслуженная артистка, которая просто прохода ему не давала: всегда находила какой-нибудь повод. Они были партнерами в «Свадьбе Фигаро», и она часто просила его позаниматься дуэтами, хотя на это были отведенные уроки и проработки. Тарас не мог отказать в силу многих причин. Это был как раз канун нового года. После очередного спектакля она зашла к Тарасу в гримерку и вручила запакованный сверток. Размотав его, он нашел там дорогой французский парфюм.
— Это тебе с новым годом, — сказала она и расплылась в елейной улыбке.
— Ну, навіщо? Я… Мені…
Она хотела что-то сказать, но вместо этого подошла к нему почти вплотную. Тарас растерялся и не мог двинуться с места. С минуты на минуту должна была появиться Богдана, она уже звонила с проходной и поднималась к нему. Как и следовало ожидать, дверь открылась, на пороге появилась она. Тарас только увидел горящий гневом взгляд, потом с грохотом захлопнулась дверь, и послышались быстрые удаляющиеся шаги. Тарас, грубо отодвинув примадонну, помчался за женой.
— Пусти мене, я не хочу тебе бачити!
— Богданочка, люба моя, ти неправильно зрозуміла…
Богдана пыталась вырваться от него.
— Я все бачила, — наконец-то ей удалось освободиться, — невже ти думаєш, що я не знаю, скільки в тебе було баб?! Не торкайся мене, пусти!
— Та послухай же ти мене, — он пытался ее успокоить.
— Ні. Це ти мене послухай. Я втомилась весь час спостерігати, як на тебе вішаються всі жінки підряд. Та ти ще й альфонсом став. Цій кралі років сорок п’ять, не менше, хто буде наступна — семидесятирічна бабця? — на ее глазах выступили слезы бессилия.
— Богданочка, я нічого с цією жінкою не маю, ми співаємо разом в спектаклі…
— Тому вона явилася к тобі в гримерну, так? А це що таке? — она, наконец, обратила внимание на миниатюрную коробочку, которую Тарас держал в руках.
Пять минут назад все так быстро случилось, что он не успел даже сообразить положить коробку хотя бы на стол. Богдана взяла ее из его рук, повертела, раскрыла, саркастически ухмыльнулась и уже спокойным тоном продолжала:
— І ти кажеш, що нічого нема. За «нічого» такі дорогі подарунки не роблять.
Она всучила ему злосчастную коробку, развернулась и пошла. Тарас понимал, что это полный абсурд, с ненавистью посмотрел на дорогущие духи и швырнул их об стену. По коридору разлился сладковато-пряный запах. Тарасу нужно было одеться, он кинулся в гримерку в надежде, что успеет догнать Богдану. Дверь была на распашку, примадонны не было. Он быстро оделся, небрежно замотался шарфом и помчался вниз. Однако Богдану он не догнал, а увидел ее уже дома. Она собирала вещи.
— Ти що задумала?! — закричал он с порога.
— Я іду від тебе, — спокойно сказала она.
— Куди ти підеш? Зараз? Ніч на дворі…
— А я не на двір. Переночую у сусідок, а завтра я їду в Вінницю до дому.
— Але ж ми збиралися в Карпати.
— Прийдеться тобі їхати з кимось з твоїх коханок.
— Але в мене немає коханок!!!
Это последнее, что он сказал. Богдана смерила его взглядом и вышла из комнаты. Тарас взялся руками за голову в надежде что-нибудь придумать, но он так устал. Кроме как пойти к Полине, он больше ни до чего не додумался.
— Кто там? Вы что, с ума все посходили? Который час, знаете? — Полина с недовольным видом открыла дверь, но, обнаружив на пороге Тараса, навела на него резкость и застыла в недоумении.
— Вона пішла від мене.
— Я так и знала, — с усталостью сказала Полина, — что на этот раз?
Тарас вкратце рассказал о событиях сегодняшнего вечера.
— И сколько ваш брак длился? — зевая, медленно спросила она.
— Як ти можеш? Я не знаю, що мені робити, а вона вже крапку збирається ставити.
— Не я, — поправила она его, — а твоя Богдана. Знаешь, если честно, я бы тоже долго тебя не выдержала, так что я ее очень хорошо понимаю.
— Але я нічого такого не зробив, за що?
— У тебя судьба такая, — философски сказала Миронова, — тебя любят женщины, поэтому ты никогда не достанешься какой-то одной. Смирись. Don’t worry, be happy.
— І це все, що ти можеш сказати?
— Не кричи, девчонки спят. Слушай, я валюсь с ног, давай завтра продолжим.
Тарас понял, что поддержки ему не найти, попереминался с ноги на ногу и пошел спать.
Богдана пробыла дома до конца рождественских праздников. Полина предложила Тарасу праздновать новый год у Женьки. Они были заочно знакомы, первый, о ком узнал Женя, был Тарас, ну, и тот сразу был посвящен в Полинин роман. К ним присоединилась еще Оксана, так что компания получилась весьма душевная. Однако Полина заметила, что Женя немного напряжен. Ревнует, что ли? Она же ему популярно объяснила, кто такой Тарас. В тот вечер впервые она увидела, что ее Женька ревнив и обидчив. Он не из тех, кто закатывает сцены, скандалы, он терпит и молча страдает. На вопросы типа «что случилось?» он отвечает «ничего», всем видом показывая, что очень даже случилось, мол, догадайся сама. Внешне такой открытый и веселый, на самом деле он был замкнутым и недоступным, в общем, вещь в себе.
Когда вернулась Богдана, она сразу потребовала от Тараса, чтобы тот оформлял документы на развод. Ее тон был таким безапелляционным, что тот не мог ничего возразить. Богдана деловито решила все формальные вопросы, Тарас уже и не пытался что-то исправить. Теперь у него в паспорте зияли два штампа о разводе. Однако он недолго мучился, через полмесяца он успокоился, обиды и несправедливые обвинения забылись, и он вернулся обратно к своим бывшим соседям. Они встретили его широко и гостеприимно, все-таки отношения между мужчинами совсем другие: с одной стороны, они намного проще, с другой, — надежнее.
Очень быстро пришла весна, а вместе с ней много хлопот. Полина сдавала госэкзамены, выходила замуж, и все это она делала одновременно. Папа привез из своей последней экспедиции маленький золотой божок и томагавк, который ему подарили канадские индейцы. Мама приехала, слава богу, одна, видно, хорошо понимала, что кроме нее Полина из Одессы больше никого не ждет. Черненко поздравил ее по электронной почте и очень жалел, что не может приехать. Поляковский подарил Лейпцигское собрание фортепианных произведений Бетховена. Шульженко, узнав о переменах в Полининой жизни, специально нашел время и рассыпался в поздравлениях. Но Полина понимала, что за этим стоит: неужели он до сих пор думает о ней всякую ерунду? Не хватало, чтобы он возомнил, что ее замужество — это какая-то реакция. Полина всячески и всем видом давала понять, что Стас не имеет к ней уже давно никакого отношения, поэтому ей приходилось быть с ним приветливой, улыбаться, хотя на самом деле он был ей уже противен.
У Жени была небольшая квартира на Русановке. Его родители уехали в Польшу, и он уже три года жил один. А теперь здесь появились Полина и Мурзилка. Александр Николаевич пришел в полный восторг, увидев, как новый Мурзилка похож на прежнего. С Инной Викторовной он держался ровно, даже как-то по-отечески расспрашивал о ее делах и совершенно не производил впечатления покинутого мужа. Ведь это было давно. Почти десять лет назад. Вот и Полина уже выходит замуж, его единственная доченька, солнышко, звездочка, зайка, смысл всей его жизни. Женя ему очень понравился, в душе он радовался, что она встретила такого хорошего человека.
Летом, когда закончился переполох с госэкзаменами, переездами, вручением диплома, Полина с Женей поехали в Крым. Это было настоящее свадебное путешествие. Они сняли домик на одной малоизвестной базе отдыха недалеко от Севастополя. Немногие слышали об этих местах, хотя знатоки утверждают, что нельзя быть в Крыму и не заехать на Фиолент. И они правы. Фиолент — это мыс к югу от Севастополя. По сути, он очерчивает южные границы города. Дальше лежит Балаклава, за ней виден заповедный мыс Ай-я, за которым уже недалеко до крайнего южного мыса Крыма — Сарыча, он уже входит в район большой Ялты. Фиолент является продолжением густонаселенных Камышовой и Казачьей бухт. Но из обитателей там только дачники, севастопольцы, которые не признают грязных городских пляжей и знатоки из разных уголков, полюбившие это место раз и на всю жизнь. Сначала берега уходят вдаль небольшими уступами, но потом они превращаются в отвесные обрывы почти под прямым углом. И чем дальше, тем выше устремляются слоистые откосы. Сам мыс выглядит как голова безрогого носорога, издали он темный, неприступный. Так оно и есть. Для того чтобы попасть на берег (правда, берегом сложно назвать то, что представляет собой груду камней и клочков суши на прибрежных скальных выступах), нужно спускаться по одной из крутых тропок, вьющихся между отвесными высокими стенами меловых отложений. Приехав на место и подойдя к самому краю, видишь просто сказочную картину: склоны мыса, поросшие растительностью, но главное, — это морская лазурь, которую можно встретить только здесь. Подводные глыбы отчетливо выделяются темно-серым цветом на фоне сверкающего моря. Остается только расправить крылья и полететь. Когда начинаешь спускаться, какое-то время идешь вдоль стены, аккуратно выложенной слой за слоем на протяжении многих веков. Снизу эта стена выглядит как слоеный пирог: белый, бронзовый, красный, оранжевый, коричневый, малахитовый цвета сменяют друг друга, образуя причудливый узор с каким-то скрытым смыслом. Иногда можно сбиться с тропы и попасть на меловой хаос. Это означает, что был обвал. Обвалы здесь довольно частое явление, поэтому Фиолент не входит в число популярных и общепризнанных крымских курортов. Горная порода мягкая: это известняк, которого здесь больше всего, — поэтому стоит немного подвинуться тектоническим пластам, как склоны сотрясает от падающих глыб и разламывающихся скал. И все-таки Фиолент неодолимо тянет к себе, и тот, кто здесь однажды побывал, захочет приехать сюда снова и снова.
Фиолент известен с прадавных времен. Еще эллины облюбовали эти прибрежные скалы. Здесь жили, выращивали виноградную лозу, пасли овец и коз, добывали моллюсков, полных жемчужных капелек, провожали солнце, заходящее в море, в общем, жили хорошо и спокойно, пока не свалится какая-нибудь каменюка. Разрушения, жертвы, а потом опять привычный ритм прибрежной жизни.
Когда-то к морю спускалась крутая металлическая лестница, но с очередным обвалом одну ее часть покорежило, другая безвозвратно рухнула вниз, так что воспользоваться ей было невозможно. Тот, кто по привычке заворачивал на эту лестницу, в конце концов, доходил до обломков и на выбор имел несколько вариантов: можно было расправить крылья и полететь, можно, цепляясь за ветки, торчащие корни и металлические обломки спуститься вниз, при этом, ободрав себе локти и колени, можно было вернуться и пойти в обход. Но там внизу — почти единственный здесь белый пляжик, очень уютный, окаймленный гротом, в общем, райское местечко, отгороженное от толпы.
Уходя дальше, встречаешь пейзажи, которые можно даже увидеть на обложках глянцевых журналов. Вот скала со сквозным гротом, если бы ее отрезать от склонов мыса, получились бы вторые Золотые ворота (первые стоят у берега в одной из неприступных бухт заповедного Кара-Дага). Вот знаменитый Георгиевский монастырь с каменным крестом на скале — место паломничества богомольцев и туристов-зевак. Так святые места тиражируют, распродают по кусочкам, истаптывают и резвятся там, кто во что горазд. И, наконец, край мыса Фиолент — самая высокая его точка. Правда, дальше видны скалы и повыше. Но это уже не Фиолент. Береговая линия становится все ýже, она просто жмется к скале, и на нее постоянно обрушиваются морские волны. Но это в непогоду. В солнечный безветренный штиль прибой ласкает узкую тропинку, убегающую между морем и отвесной каменой стеной.
Художник сразу скажет, что здесь нет полутонов: все цвета яркие, контраст между ними достигает эффекта боли в глазах от насыщенности, цветовой остроты без мягких переходов из тона в тон. Если море, то ярко-бирюзовое, если скалы, то ярко пестрят разными цветами, часто нависая глубокой черной тенью, если тропы, то, как будто начерчены мелом, если небо, то ярко-синее.
Полина с Женей заходили в такие места, куда, казалось, спуститься просто нереально. Но они по методу горных коз как-то, балансируя над обрывами, попадали в настоящие затерянные миры. И как это у них получалось? На самом Фиоленте таких мест не много. Речь идет о Балаклаве. До нее же было рукой подать, кстати, там есть урочище с вполне официальным названием «Затерянный мир». Он затерялся где-то между Балаклавой и Ай-я. Попасть туда можно с моря или делать большущий круг в обход. На самом же Фиоленте тоже хватало симпатичных местечек. Полина с Женей облюбовали грот, к которому от турбазы нужно было идти примерно минут сорок на запад. Но они не ленились и почти каждое утро, а иногда ближе к закату приходили сюда. Почти горизонтальное плато из скалы удобными террасками сходило к морю. Там был наземный грот, в котором можно было спрятаться от жары. А также был подводный грот: такая себе дырка в скале диаметром поменьше одного и длиной примерно в три метра. Жене понравилось туда нырять, а Полина отважилась на это только один раз. Нужно было поднырнуть под отрицательный откос и уже под водой ты видишь этот проем в скале. Цепляясь за уступчатые стены, пробираешься прямо туда. И все это не просто под водой, по бокам и над тобой скала, то есть ты прекрасно понимаешь, что вынырнуть и глотнуть воздуха тебе не удастся, так что вдыхаешь его с той стороны грота как можно больше. А до заветного выхода еще пару метров. В этот единственный раз Полину, когда она была уже на середине пути, охватила паника: вдруг ей не хватит воздуха. Она лихорадочно продвигалась вперед, но ей казалось, что ее относит назад, в общем, за пару минут она натерпелась страха, и когда вынырнула с обратной стороны, зареклась больше никогда туда не лезть. И с замиранием сердца смотрела, как ее муж (тоже еще, экстремал нашелся!) всякий раз подныривает там и появляется здесь. Он как будто дразнил ее, но когда она поняла, что тот не только не боится, но и легко проделывает это, немного успокоилась. Она же любила нырять в воду с разной высоты в разных стойках, любила заплывать на глыбу, которая давным-давно упала метров в пятидесяти от берега. Особенно когда море взволновано, его барашки яростно накатывают на камень, подходящий почти к поверхности воды. Ты в это время барахтаешься в пене, не успевая прочно за что-нибудь уцепиться, как тебя снова сносит струей воды. А под водой мир, не знающий земных проблем, он идеален. Там свое время, оно покоится в толщи воды, и ему наплевать, что людям на земле его не хватает, здесь его предостаточно.
Иногда Женя с Полиной проводили там целый день. Проголодавшись, они отправлялись за мидиями, которыми здесь кишело. Правда, пальцы были изранены и ободраны в кровь, зато столько радости от улова! Вообще-то, они изучили почти весь Фиолент. Наверное, не было места, куда бы они ни проникли. Несколько раз выбирались в город. Для этого нужно было всего лишь сесть на маршрутку, и через двадцать минут ты уже в Севастополе.
Однажды, гуляя по Приморскому бульвару, Полина увидела знакомое лицо и несколько секунд мучительно вспоминала, кто это. И тут ее осенило: это же Сева Зарубин!
— Сева! — закричала она.
Тот обернулся, ища глазами того, кто его окликнул. Да, Полина не ошиблась, это был именно он. Сколько же лет она его не видела? Ну, конечно, с момента окончания школы.
— Полина, это ты?! — Сева быстро подошел к ней, и они обнялись.
Женя напряженно смотрел исподлобья, но Полина в этот же момент представила их друг другу:
— Познакомьтесь. Это мой муж Женя. А это Сева, одноклассник, вместе ходили на велосекцию в школе.
Парни пожали друг другу руки.
— А что ты здесь делаешь?
— Да заплыли на пару дней.
— То есть?
— Я плаваю на торговых кораблях, я шеф-повар, ну, как его… кок.
— Вот это да! Севка, ну, ты даешь! Как это у тебя получилось?
— Да это все с армии началось, я же служил в Морфлоте, там научился готовить, а потом, когда думал, где искать работу, решил попробовать. Вот уже почти пять лет плаваю. Побывал везде, где только можно: и в банановом Сингапуре, и между айсбергами возле берегов Аргентины проплывали, и в Японии, в общем, сейчас и перечислить уже не смогу.
— У меня в Японии живет одна хорошая знакомая, — Полина вдруг вспомнила об Омацу.
— А знаешь, кого я видел? — перебил ее Сева и, помолчав, продолжил, — Веронику Чередниченко!
— Где? — Полинины глаза округлились.
— В Эмиратах.
— Слушай, мне Марков говорил, что она вышла замуж за араба, значит, это правда.
— Ну… — многозначительно промычал он, — тогда она уже была не замужем.
— Так расскажи, где ты ее видел, и что она там…
— Она очень успешная бизнеследи.
И Сева начал свой рассказ.
— Корабль, на котором я тогда работал, вез какое-то медицинское оборудование в одну крутую арабскую клинику. Мы должны были встретиться с менеджером, подписать все бумаги, выгрузить товар, переночевать на корабле, и на следующее утро мы отплывали в Грецию. Ну, все эти торговые вопросы — не мое дело, я же повар. Когда я вышел из камбуза, увидел, что с нашим капитаном разговаривает высокая блондинка, и удивился. Она стояла спиной, и мне хотелось посмотреть на нее. Я зашел с другой стороны палубы, и мне показалось, что это Чередниченко. Я глазам своим не поверил! Но когда она меня заметила и узнала… Представь, такая немая сцена: капитан ничего не понимает, я по-идиотски улыбаюсь, а Вероника безо всякого подошла ко мне — а я стою, как дурак — и говорит, вернее, как закричит: «Севка! Зарубин!», я аж оглох. Ну, мы обнялись на глазах у всей команды, а она будто забыла о своих делах. Затем она быстро уладила все дела с капитаном и стала расспрашивать, на сколько мы здесь остановились, потом стала кому-то названивать, кажется, директору пароходства, начальнику порта и еще кому-то. После сказала нашему капитану, что она оплатила пребывание команды в порту на двое суток. Меня она забрала с корабля, сказав, что оплатила команде завтраки, обеды и ужины в ресторане. Мы погрузились в такую машину, какие я видел только в кино и на картинках. Она привезла меня на шикарную загородную виллу. Представляете, ребята, там даже эскалаторы и лифт есть. Оказывается, она директор этой клиники, вернее, хозяйка. Самолично приехала в порт, потому что узнала, что оборудование ей везет украинский экипаж, и ей захотелось увидеть земляков.
Она заставила меня съесть все, что было на обед, я уже даже не помню названия этих блюд, знаю только, что такого не ел ни до, ни после. Но ведь это же мой профессиональный интерес. Я рылся в кулинарных книгах, но ничего подобного не встретил. Это была какая-то морская экзотика, начиненная еще более экзотическими тропическими или какими-то в этом роде пряностями. Говорила в основном она, я только ел, курил кальян на меде таитянских шмелей, — здесь Сева закатил глаза, — и слушал. Я попал в рай. Правда, ей постоянно звонили, она подолгу уходила в другую комнату, откуда я слышал, как она очень громко говорит по-арабски. К концу дня я уже ничего не соображал, только заметил, что Вероника переоделась в какое-то невероятное платье со шлейфом и воротником из длиннющего меха. Как она сказала, — домашний халатик.
* * *
Сева закончил рассказ. Эта история была в стиле Вероники Чередниченко, с ней должно было произойти что-то в этом духе, никто даже не сомневался. Такая красавица как она должна была купаться в роскоши, ходить по уложенным в штабеля поклонникам и жить в свое удовольствие. Но на самом деле было не все так просто.
Когда она училась на втором курсе мединститута, появился Саид. Он недавно поступил на стоматолога, но в Симферополе жил уже два года: как иностранец он должен был закончить подготовительный факультет, чтобы выучить язык. Вероника привыкла к тому, что в институте полно иностранцев (особенно из арабских стран). Отбоя от них просто не было. Они волочились за ней толпами, не давали проходу, некоторые, что понаглее, как-то узнавали ее телефон и трезвонили по вечерам. Родители были в легком шоке и не могли долго поверить, что дочь не раздает номер телефона налево и направо. Вероника же вела себя с этими горе-ухажерами надменно, на раз могла отшить кого угодно. Но Саид был не такой. Он не брал ее штурмом, не ходил за ней тенью, даже не знал ее телефона, он наблюдал со стороны, как бы из засады. Однажды он сообщил своим соперникам-землякам, что женится на ней обязательно, чем еще больше подогрел их страсти. Он был серьезным человеком, учился по-настоящему, а не просто прожигал время и родительские деньги. Среди студентов он считался способным и перспективным и к концу года мог заткнуть за пояс многих. Профессора его уважали, не жалели времени с ним дополнительно позаниматься, в общем, он снискал славу хорошего и крепкого студента. Практические задания он сдавал на отлично, чего не скажешь о большинстве. Иногда думаешь, сколько должно пройти времени, чтобы молодой начинающий врач набрался опыта, все-таки не хочется отдаваться на милость тому, кто толком ничего не умеет. Но Саид таким не был. Уже на первой практике было ясно, что у него все получится. Как-то он заикнулся в компании, что собирается открывать клинику, когда вернется к себе: и это не пустые разговоры, он уже почти составил смету расходов и многое спланировал. Вероника тогда была в числе других, ей понравилась его идея, ведь она думала приблизительно о том же, но не знала, как это осуществить. Понимая, что хороший врач их нее не выйдет (все равно боится крови, несмотря на то, что видит ее достаточно много и часто), она мечтала возглавить какую-нибудь клинику, она чувствовала в себе силы и организаторские способности. Только как? И вот перед ней человек, который может реально осуществить ее мечту. Но она еще не думала, даже предположить не могла, чтобы уехать за границу, а тем более на ближний восток (Саид был из Арабских Эмиратов).
— Вероника, — почти на хорошем русском как-то позвал ее Саид.
Она спешила на пару, но, увидев его, задержалась.
— Привет, Саид.
— Ты не могла бы мне помочь? Я взял в библиотеке книгу, но мне там не все понятно.
— Хорошо, только давай после пар, в читалке.
Саид был уже на месте, он сидел за дальним столом, и из-за стопки литературы Вероника не сразу его заметила.
— Ты хорошо замаскировался, — смеясь, сказала она.
— Вот. Смотри, что значит это, — он пальцем провел по строчке.
В читалке они засиделись до вечера, то есть до закрытия. На следующий день они продолжили. Так завязалась их дружба. Вероника не строила никаких планов, ей было с ним интересно, тем более что она могла подробно расспросить, что нужно для того, чтобы открыть клинику. Но оказывается, здесь это не так просо, в Эмиратах намного реальнее. Это же бизнес, и не малый. Это капитал. В ее стране все только начинается, и то пробуксовывает. И где же она найдет такие деньги? Даже родители, известные врачи, себе такого позволить не могут.
И вот дружба переросла во что-то большее. На самом деле это был план Саида. Он все сделал идеально, так, что Вероника ничего не заподозрила. Она уже чувствовала, что скучает по нему, всегда радуется, когда его видит. Словом, она к нему привязалась. Когда она заканчивала институт, они поженились. Саид смог экстерном пройти четвертый и пятый курс, и диплом они получали в один год. Тем же летом они уехали к нему. Вероника тогда еще не знала, что надолго покидает родину. Она так активно включится в новое дело, что в течение многих лет не сможет увидеть родных.
Как ни странно, организацией полностью занялась она, Саид не был к этому расположен, он мог только выдавать какие-то идеи, но чтобы что-то сделать самому — нет. Врач он был от бога. Уже в первые месяцы у него появилась солидная клиентура, но дела клиники его не так беспокоили. Одним словом, Вероника поняла, что ей придется самой со всем управляться, а он будет только лечить зубы. Ее это, мягко говоря, не устраивало. Но вскоре, когда выяснилось, что помощь мужа ей не нужна, она справляется со всем сама, Вероника даже перестала замечать его. За неполный год она превратилась в бизнесвумен, на уме были только контракты и расчеты, она окончательно поняла, что это ее стихия. Благодаря тому, что Саид стал известен как хороший дантист за короткий срок, их клиника пользовалась популярностью. Лучшие специалисты, в том числе и иностранцы, считали, что здесь стоит работать. Так в клинике появились серьезные кадры. Это только подогревало Вероникин азарт, она уже присматривала новое помещение: респектабельный билдинг в престижном районе. За короткий срок в клинику хлынули серьезные финансовые потоки, и Вероника профессионально их направляла: на развитие предприятия, на социальные нужды, да и на личные. Саид тоже был увлечен работой, клиентов у него прибавилось, с женой он виделся в основном в коридорах клиники, и то недолго, а если они общались, то, как правило, обсуждали деловые вопросы. Домой приходили в разное, но всегда в позднее время, так что, если кто-то из них возвращался позже, заставал другого уже спящим. Их жизнь была совсем не похожа на семейную. Однажды Вероника увидела его отражение в зеркале и не узнала собственного мужа. Правда, он был не брит, и что она грешным делом подумала: «Кто это у нас?». На полном серьезе. И только когда он обернулся, она поняла, что начинает его забывать. Но Веронику это не пугало: забывать, так забывать. Потом эта мысль все чаще стала ее посещать. Все-таки они муж и жена, но у нее совершенно нет к нему особого отношения, как будто он просто врач ее клиники. Да, хороший, надежный, но не больше. Она не знала, что делать, но и не утруждалась этим вопросом. Теперь ее все устраивало. Но первым заговорил Саид.
— У нас нет семьи, — как-то неожиданно сказал он.
— ??? — ее глаза округлились.
— Я хочу детей… может, у нас проблемы, давай пройдем обследование.
— Этого мне сейчас не хватало! У меня нет времени, ты же знаешь, что мы переезжаем в новое здание, а ты пристаешь ко мне со всякой ерундой.
— Но это же не долго, просто нужно сдать анализы.
— Тебе нужно, ты и сдавай, со мной все в порядке, и не мешай мне собираться, у меня через час встреча с директором банка.
— А я все-таки считаю, что нам нужно обследоваться, — тихо сказал он, выходя из комнаты.
Вероника чувствовала раздражение, а она через час должна быть во всем блеске, ведь она будет договариваться о крупном кредите. А теперь все из рук валится. Ну, вот, на ее любимом платье шов разошелся, а она как раз хотела его надеть. Тоже нашел время для разговоров! А, может, она не хочет детей, да и он ей с такими претензиями не нужен. «Как хорошо быть свободной!» — теперь эта мысль все чаще ее посещала.
Саид замкнулся, а Вероника даже не обратила на эту перемену внимания. Он все реже попадался ей на глаза, а она не задумывалась о том, что это он специально делает. У них появились разные спальни, так что даже дома они могли не встретиться. Она была вся в работе. Но не только это ее вдохновляло. Постоянные встречи, переговоры, сделки. В основном это были солидные бизнесмены, только мужчины, ведь это же арабская страна. Их женщины сидели дома, растили детей, занимались хозяйством, если это можно так назвать: полностью автоматизированный быт, да еще и прислуга, купались в золоте и тупели от безделья. Когда появилась Вероника, деловая, предприимчивая владелица клиники, многие вообще не понимали, что происходит: женщина решает вопросы на уровне с мужчинами? Невероятно! Но какая женщина… Естественно, среди темноволосых арабок это была жемчужина, бриллиант. И ей тоже повезло. Эмираты — развитая страна, свободная от религиозных и всяких других предрассудков, но попади она в соседнюю Сирию, ни о каком бизнесе ей и мечтать не пришлось. Надели бы на нее паранджу, посадили бы в гарем, и там бы ее красота и завяла. Конечно, нельзя сказать, что в Эмиратах было, как в Европе. Традиции там чтились, воспитание строгое, в мечети женщины пропускались только на второй этаж, в общем, как водится. Но зато не было тирании со стороны мужа и его родни. А, может, Веронике просто сказочно повезло?
В конце концов, они оба уже были готовы к разводу. Совершенно спокойно, без эмоций, даже как-то по-деловому это и произошло. Контрольный пакет акций клиники принадлежали им напополам, но заправляла всем она. Какое-то время Саид продолжал там работать. Но потом он распрощался с клиникой и ее директрисой и уехал в Иорданию по приглашению друга, у которого была своя стоматологическая клиника. Веронике это не понравилось, она даже не хотела сначала отпускать его, ведь он был первоклассный врач, хотя прекрасно понимала, что так будет лучше. Каждый месяц она исправно посылала ему отчеты, а через какие-то пару лет она купила у своего бывшего мужа оставшуюся часть и стала полноправной и безраздельной хозяйкой клиники.
И вот пришла свобода. Но она совсем не почувствовала ее, ведь при Саиде было тоже самое, только теперь он далеко. Что ж, не суждено им быть вместе. Хотя, если разобраться, появился один нюанс. Раньше она, общаясь с мужчинами (ничего, если это были сплошь и рядом влиятельные дельцы, они все-таки в первую очередь были мужчинами), держала дистанцию, даже когда нужно было для дела и пофлиртовать, и соблазнить кого-нибудь. Теперь же ее ничто не удерживало, тем более, пользуясь своим шармом, она могла добиваться больших успехов. Это было известно ей еще со школы.
Вероника даже и предположить не могла, что такое настоящее богатство. Ей казалось, что дела у нее идут лучше некуда, другого и желать не надо, у нее было неплохая квартира, машина, в общем, она себе ни в чем не отказывала. Но это ей так казалось! На самом деле квартира и машина были весьма средними, выходных почти не было: все время пожирала клиника, ведь Вероника была не только ее владелицей, но и управляющей. А когда в твоих руках почти все дела, словом, что и говорить, иногда она чувствовала себя загнанной лошадью. Хотя это ей нравилось, бизнес был ее настоящим призванием, и ей никогда не хотелось все к черту бросить. Когда она была замужем, ей не приходило в голову пользоваться своими женскими преимуществами в мужском мире бизнеса, а, может, это просто совпало с началом. Когда ты только становишься на ноги, времени подумать о чем-то другом, поверьте, просто нет. Кто знает, может, дальше все развивалось бы иначе, ведь, в конце концов, Вероника была не слепая и прекрасно видела, что вокруг нее вьются финансовые воротилы.
Прошло немного времени, и она в полный рост убедилась в личных преимуществах. Он был пациентом. Случайно и ли специально он выбрал ее клинику, осталось неизвестно. Рафат был известной личностью, наследником нефтяной империи, шейхом по рождению, словом, человеком, лицо которого мелькало в новостях, красовалось на обложках журналов и тому подобное. В семье он был единственным сыном, да еще и младшим, остальные восемь детей — его сестры. Отец, Омар ибн Хабиджан вел свой род со времен крестовых походов, это был один из самых влиятельных людей на ближнем востоке. Рафат же был двадцатилетним юнцом, студентом Кембриджского университета, но деловая хватка была уже видна, он возглавлял одно из многочисленных отделений корпорации своего отца, поэтому часто наведывался домой.
— Вероника Николаевна, к Вам посетитель, — в селекторе послышался голос секретарши*.
— Пригласите его, Зарика.
В кабинет вошел парень с большими чуть раскосыми карими глазами и остановился прямо напротив стола. Вероника смотрела на него и не заметила, что залюбовалась его лицом.
— Здравствуйте, — она приподнялась из-за стола и протянула ему руку.
Он нежно коснулся ее пальцев, смотря на нее в упор.
— Я рад, что хозяйка этой прекрасной больницы такая необыкновенная, Вы просто принцесса.
Пауза немного затянулась, но он продолжил:
— Я хочу поблагодарить Вас за то, что спасли меня.
— Ну, это не меня нужно благодарить, а доктора.
— Конечно.., но я хотел видеть Вас.
— Мы всегда к Вашим услугам, приходите, когда нужно и…
— Но я здесь почти не бываю.
И тут она вспомнила, что совсем недавно видела его фотографию на обложке Styles, и поняла, кто к ней зашел. Ее почему-то немного бросило в жар, то ли от повышенной влажности перед надвигающейся грозой, то ли от молодого шейха и его пронзительного взгляда.
На следующий день в ее кабинете появился огромный букет бардовых роз с визиткой вчерашнего посетителя. Она немного знала о его биографии, интересах, вкусах, стиле жизни. Не то чтобы специально интересовалась, просто информация о нем попадалась на глаза часто, он считался самым респектабельным женихом на ближнем востоке. И тут цветы. Вероника не успела привести мысли в порядок, как на следующий день ей принесли бархатную подарочную коробочку, открыв ее, она онемела: это были ключи от Ягуара. Телефонный звонок прервал оцепенение: звонил Рафат. Он говорил что-то о встречи, об автосалоне, Вероника только слушала его и в конце сказала «да».
Ягуар алого цвета ждал ее на парковке возле салона, там же был и Рафат. Ей вдруг стало как-то не по себе.
— Я не могу принять такой подарок.
Прекрасно понимая, что оказываться от подарков в арабской стране, мягко говоря, не принято, она все же не нашла сказать ничего другого. Похоже, что Рафат не воспринял это в серьез и спокойно открыл перед ней переднюю дверцу, Вероника покорно села рядом с водительским креслом, а он за руль. Когда она протянула ему ключи, он, не отводя от нее глаз, также нежно коснулся ее пальцев, пожалуй, немного задержав руку. Он предложил отвезти ее в клинику, но ей захотелось домой. Когда прощались, она поняла, что его взгляд сводит ее с ума. Ворочаясь в постели, она видела перед собой его лицо. Но как же ей быть? Во-первых, он известный и влиятельный человек, сын еще более известного и влиятельного Хабиджана. Во-вторых, он младше ее. Да этот Рафат еще сопляк! В-третьих, ей совсем не хочется попасть в центр внимания медийщиков. Но это ей казалось тогда. Она еще не знала, что это настоящий азарт, не сравнимый ни с какими казино с их баснословными банками. Очень скоро она окунется в совершенно другую жизнь.
Отношения между ними развивались по нарастающей. Стремительными их назвать было нельзя, потому что в арабском мире это не принято. Вероника воочию увидела, что такое настоящее богатство. Рафат в самом прямом смысле озолотил ее, но в отличие от арабских женщин, цепляющих на себя побрякушки в безразмерном количестве, Вероника одевала из всей этой драгоценной груды одну - две вещицы. В какой-то момент он предложил стать его женой. А Вероника думала: «Только не это!». Быть свободной ей нравилось гораздо больше. Ну, почему Рафат не может не трогать этой темы? Неужели обязательно нужна свадьба? Тем более что его отец не больно уж одобряет увлечение сына. История их любви была немного детективом: они не появлялись в обществе вместе, они прятались от посторонних журналистских глаз. А еще и папочка неоднократно грозил сыну, что отречется от него, о белокурой ведьме он даже слышать не хотел. Рафат же настаивал на браке. А Вероника только и успевала воображать, как она, главная жена гарема, развлекает его по вечерам танцами. Ну, это никогда! Это что ж, ей придется бросить свое дело? В таком случае, зачем она вообще сюда приехала, сидела бы себе в Симферополе, работала бы в затрапезной городской стоматологической поликлинике…
Через полгода в их отношениях появилась напряженка: он стал подолгу пропадать в Англии, являлся неожиданно, вроде, пытаясь застать ее с любовником, стал нервный, раздражительный. И Вероника тоже страдала от этого. И вот однажды он не приехал в назначенный день. На следующее утро она узнала, что Рафат ибн Хабиджан разбился в аварии. Может, превысил скорость, спеша застать неверную? Это осталось неизвестно. Вскоре к ней явился его отец. Когда он ворвался в дверь, на лице горела ярость. Но тут он увидел перед собой прекраснейшую из всех женщин, каких ему доводилось видеть в своей жизни. Он остолбенел. Он говорил что-то несвязное о сыне, о крахе надежд, о том, что он никого не винит и еще о чем-то.
Стоит ли удивляться, что они стали любовниками? Но в отличие от бедного Рафата, Омар мог позволить себе все. Он подарил ей маленький остров в Полинезии, где они уединялись. У нее появилась загородная вилла. Теперь Вероника не должна была денно и нощно торчать в клинике: штат менеджеров решал текущие вопросы, она же только контролировала процесс. Но это не значит, что на нее навалилось безделье. Постоянные звонки, встречи, переговоры, но уже в то время, когда удобно ей или когда она сама пожелает. Омар не просил быть его женой, у него уже было своих законных четыре, но все же он был ревнив и даже мысли не допускал, что у Вероники может быть еще кто-то другой. Но она, похоже, так не думала. Сколько вокруг было богатых, умных и красивых мужчин, и всеми она могла распоряжаться по своему усмотрению. Омар, узнав о первой измене, в гневе разбил зеркальную витрину в ее гостиной и, не проронив ни слова, стремительно ушел навсегда. Однако через месяц он не выдержал и вернулся. Вероника его приняла, она ведь тоже скучала. У нее уже был Самин, а потом появился Мухаммед. Ее забавляло, как арабские богатеи бросают к ее ногам мир.
Когда у нее был Сева, и она отлучалась на телефонные звонки, это были не только деловые разговоры. Два раз звонил Омар, три раза — Мухаммед, и через каждый час — Самин. Этим ревнивцам приходилось вдалбливать, что Сева Зарубин — это Сева Зарубин, одноклассник, которого она не видела почти десять лет, и нечего трезвонить и мучить ее допросами.
Неужели она не понимала, что играет с огнем? Понимала, даже очень хорошо, но не могла остановиться, ей нравилось покорять, повелевать, получать дорогие подарки. Ее жизнь напоминала настоящую витрину дорогого салона, засматриваться на нее могли, кто угодно, но зайти туда позволяли себе только самые богатые, однако, даже они не распоряжались там, как хотели, и в любой момент с ними могли попрощаться. Хозяйкой этого элитного салона была Вероника Чередниченко, обольстительная, очаровательная, неземная, но расчетливая, хитрая и властная.
* * *
Полина часто захаживала к Юрию Петровичу, ей нравилось, когда он рассказывалл о студентах, настоящих и бывших, кто на какой конкурс съездил, какую премию взял. Это была его жизнь. Вот и Полина выпустилась, хотя, казалось бы, совсем недавно он прослушивал ее перед вступительными. Но в этот раз Поляковский выглядел как-то озабоченно, растерянно и странно.
— Полина, ты не знаешь, даже не представляешь, какие у нас здесь перемены, — но его слова звучали немного нервно и одновременно грустно.
— А что случилось, Юрий Петрович, я слышала, что у нас новое начальство…
Но он перебил:
— Иванну Макаровну сняли с заведующей и, знаешь, кого назначили? — он уже не скрывал раздражения, — Витьку Зубрина!
— Так он же…
— Вот именно! Этот кретин, бездарность, блюдолиз теперь здесь командует… Кстати, знаешь, кто ему подпевает?
— Нет, — Полина пожала плечами.
— Стас, — он уставился в пол.
— Ваш Стас? Шульженко? — у Полины отвисла челюсть.
— Да. Представь себе. До меня доходят такие сплетни… Сначала не верил, а теперь и не знаю.
— Но ведь он же Ваш аспирант…
— Это не мешает делу. У него уже полная педнагрузка, и знаешь, что он учинил?
Полина только смотрела на учителя и молча ждала невеселого рассказа.
— В этом году выпустилась Алина Вишнянская. Ну, ты знаешь, это моя девочка еще с десятилетки.
— Да, конечно, она молодец.
— Ей поставили четверку на госэкзамене.
— Не может быть!
— Да. И я ничего не мог сделать. Витька рогом уперся, и я знаю почему. Я же хотел Алину взять в аспирантуру, а у этого аспирантов вообще нет и не было никогда. Я не интересовался, как он стал доцентом, зато я очень хорошо знаю, что ни один из уважающих себя студентов не хочет у него учиться, а тем более аспиранты. Но в этом году нашелся кто-то из Харькова. В общем, Зубрин его как-то обработал, и тот поступает к нему. И моя Алина стоит у него поперек горла. Ей влепили четверку! И представляешь, на обсуждении был Стас. Кто его приглашал!? Но он, как ни в чем ни бывало, восседал и еще что-то ляпал своим языком. Я думал — выйдем в коридор, и тогда я ему задам! Так этот стервец быстренько убежал, я не успел глазом моргнуть. Все, теперь Алина с четверкой в дипломе. Моя Алина, лауреат международных конкурсов. Куда мы катимся?
Последние его слова прозвучали, как приговор.
— Юрий Петрович, и что теперь делать, — Полина не знала, как его утешить, для нее самой все это было шоком.
— Для Алины это был удар. Но я знаю, что пройдет время, она успокоится, в следующем году пойдет ко мне в аспирантуру, ничего, это ее немного закалит. Я совсем о другом. Что будет с этой консерваторией, когда такие мерзавцы здесь заправляют? Хоть бери и уходи…
— Ну, что Вы, Юрий Петрович, как же без Вас?
— Меня хотят выжить, я это уже понимаю, но с чем же они останутся?
— Но Стас. Как же он мог?
— Вот так. Как-то смог. Никогда не думал, что удар буду терпеть от своих. Видишь, Полина, дожил до седин, и только начал открывать для себя знакомых людей. Ну, что ж, лучше поздно, чем никогда.
Полина была с ним полностью согласна.
Возвращаясь домой, она вспоминала, как они вместе со Стасом играли концерты, гуляли, и как она даже чуть было не поддалась… А тот нелепый разговор после его госэкзамена? Ведь она так и не нашла удобного случая высказать все, что о нем думает. Но уже и поздно, и неактуально, и ее это уже давно не заботит. Тут она вспомнила, что обещала позвонить Тарасу. Тот недавно купил квартиру недалеко от Полининого дома — на Березняках, так что они были соседями.
— Привет, Мурзилка-мурчалка.
Котик подбежал и стал тереться о ее ноги. В сравнении с первым Мурзилкой у него был совершенно другой характер: спокойный и добрый. Если тот был независимым и строптивым, то этот был кротким и нетребовательным. Полина присела и погладила пушистую шерстку. Дома никого не было, и тут зазвонил телефон.
— Я чекаю на твій дзвінок вже годину, — вместо «привет» сказал Тарас.
— Я только зашла, — стала оправдываться Полина.
— Я сьогодні розмовляв з Герхардом, і ми домовились про терміни.
— И когда?
Речь шла о гастролях. Полина почти всегда была концертмейстером в его гастрольных поездках. Это ей нравилось. Имея трех учеников в музыкальной школе, она могла свободно распоряжаться своим временем.
— Готуйся на дванадцяте.
— Так это же через неделю! А у меня паспорт на переоформлении…
— Ти що, з глузду з’їхала? — Тарас задыхался от гнева.
— Нет, на этот раз я совершенно серьезно, — спокойно, словно дразня его, сказала Полина.
— І коли він буде готовий?
— Постараюсь забрать завтра или послезавтра.
— Ти вже постарайся, бо це… — он недоговорил.
— Не беспокойся, солнышко, все будет хорошо.
На словах «солнышко» зашел Женя и вместо обычного приветствия испытывающее уставился на Полину. Та начала оправдываться. Она уже давно поняла, что Женя сложный и тяжелый человек, и, несмотря на то, что он прекрасно знает, кто такой Тарас, все равно ревнует.
— Это Тарас, — а в ее глазах читалось: «ну, что ты, в самом деле».
— Я понял.
И опять наступила пауза.
— Мы едем на гастроли в Германию… двенадцатого.
— Хорошо, надолго?
— На две недели.
— Хорошо.
Полина страшно не любила, когда Женька говорил с ней односложными фразами. Это значило, что он чего-то недоговаривает. Он ей не доверяет. Ну, это же глупо…
— Я понимаю, ты думаешь, что это глупо…
Полина продолжала на него молча смотреть.
— Для тебя, может, и глупо, а для меня нет, — он ушел на кухню, а Полина осталась стоять возле телефона в прихожей.
«Ладно, — подумала она, — не буду его трогать, пусть успокоится»

* * *
Тем временем в жизни Черненко происходили серьезные перемены. В какой-то момент он понял, что подменил самого себя. Вся эта затея с Чечней, весь этот его героизм, романтизм, жажда острых ощущений обернулись самым обыкновенным заколачиванием денег. Конечно, не малых. Он как наемник каждый год подписывал контракт, в котором значились весьма круглые суммы с большим количеством нулей. Война — это самый прибыльный бизнес. Получается, Черненко каждый раз проворачивал сделки, неважно, что они стоили десятки тысяч жизней, да и его жизнь тоже была поставлена на кон. А ведь он хотел совсем другого. Риск, жажда мужественных поступков — как раз то, что им двигало в начале. Но он уже начал понимать, что власть денег засасывает его, и первым делом он думает о сумме, которую ему заплатят. Он превратился в обычного циника, для которого не имеет значение, какие средства оправдывает цель. Но самое ужасное то, что когда он до конца это осознал, не мог остановиться и выйти из этого круга. При этом он чувствовал себя каким-то животным, сволочью. И все равно.
Правда, его работа была не только воевать. Точнее, не воевать вовсе. В основном, он занимался борьбой с терроризмом и контрабандой. Ну, терроризм — это все равно, что война. Это просто так называется, на самом же деле под террористов подпадали и обычные люди, даже дети. Поэтому было все равно: война или борьба с терроризмом. С контрабандой было по-другому. Через Чечню проходил нелегальный коридор по провозу оружия и наркотиков. Группа, в которую входил Черненко, занималась отслеживанием этих схем, их задачей было найти слабое место в этом коридоре (ведь это не шуточное дело: все тщательно охранялось и прикрывалось) и ударить по нему. Таким образом, им за несколько лет удалось накрыть больше сотни таких схем. Один раз, когда операция подходила к концу, и ребятам оставалось взорвать временный склад с оружием, все вдруг пошло как-то не так: как будто забитый до верху склад оставили вообще без присмотра. Вокруг было неестественно тихо, вроде, и людей не было. Однако, ребята не питали надежд на легкий исход: здесь явно был подвох. Черненко беспрепятственно вышел на дорогу, огляделся: никого, только белесые скалы и осевшая пыль (прямо как картинка из Полининого сна). Он развернулся, и пуля чуть не зацепила его затылок. Он бросился за скалу и ползком добрался до своих. Было ясно, что они на прицеле, нужно было уходить. Но как? До ночи оставалось еще несколько часов, но они переждали время и уже по темноте смогли уйти. На самом деле они немного просчитались. На складе не было оружия, им крупно повезло, что они не попытались его взорвать, там были химические отходы, и при горении моментально наполняли воздух смертельными отравляющими веществами. По принципу действия это было похоже на бактериологическое оружие, только это была неорганика, хотя, точно никто не знал. Это была ловушка. О существовании группы знали и с той стороны, естественно, хотели ее уничтожить любым способом. Это чистая случайность, что ребята приостановили операцию, и этот просвистевший над головой у Черненко выстрел был для них сигналом для дальнейших осторожных действий. Но не всегда они возвращались в полном составе.
Смерть боевых друзей стала для Володи обычным делом. Если раньше это были трагедии, то сейчас его восприятие притупилось до такой степени, что он переставал думать о них уже на второй день. Ему уже ничего не стоило приехать к неутешной матери погибшего товарища с такой вестью. Он как будто раздвоился. Понимал: все, что с ним происходит — это ненормально, но в то же время продолжал черстветь все дальше и дальше. Его посещали мысли, и неоднократно, бросить все, пока не поздно, но почему-то он постоянно откладывал. Однако обстоятельства сами подтолкнули его к последнему рубежу, за которым стоял жесткий выбор: или да или нет. Это была операция, прогремевшая на весь мир. Трагическое первое сентября в Беслане, гибель школьников, национальное горе.
Сразу, после того как стало известно, что здание захватили террористы, было готово несколько вариантов развития событий. Но, как оказалось, был использован, мягко говоря, не самый лучший. Можно было избежать всего этого кошмара. Правда, был большой риск, но рисковали бы жизнями нескольких профессионалов. Это была оперативная группа спецназовцев, в числе которых был Черненко. Во время переговоров с террористами они должны были проникнуть в здание школы через подсобное помещение (план здания был на руках) и, пользуясь фактором стремительности, обезвредить убийц. Именно неожиданность и стремительность должны были сыграть главную роль. Ведь это же были подготовленные, специально обученные парни по точечной локализации противника. Конечно, могло произойти все что угодно.
План был таков. После того, как они проникают в хозяйственную постройку, двое из них (в целом пять человек) идут в котельную, которая соединена со зданием школы, трое их прикрывают. И вот они уже там.
— Кирилл, как только открываешь засов, даешь мне знак.
— Дай мне посмотреть, где находится этот класс, — Кирилл взял схему, — мне придется выбивать этот люк, без шума не обойтись… Нельзя.
— А ты попробуй с этой стороны, — Володя показал на второй выход.
— Так здесь же тупик, по-любому придется выходить в коридор. Нельзя.
— Смотри, вот это окно. Куда оно ведет?
— Ага. Можно попробовать. Но, боюсь, будет слышно.
— Смотри внимательно, — Черненко стал вести указательным пальцем по стрелке, проведенной к вентиляционной отдушине, — здесь можно попробовать выломать доски в полу.
— Так это же прямо в классе.
— Ну да.
— Ты же не знаешь, в каком они месте, а если…
— А что ты предлагаешь? Войти через дверь? Они успеют всех перестрелять, пока ты подымешь автомат.
— Сколько их там человек?
— В классе человек пять, не больше, остальные в коридоре.
— А детей?
— Точно не знаю, по-моему, около ста, а, может, и больше.
— Это будет давка.
— Понимаешь, как только мы туда попадаем, вернее, первый из нас, они переключаются с детей на меня, — Володя положил руку на грудь, как бы показывая на себя.
— Почему ты решил идти первым? Кто приказал?
— Если я не успею и буду расстрелян в упор, ты за меня доделаешь дело, останется их уложить, только нужно будет действовать очень быстро.
— В таком случае, — сказал Кирилл, — нам нужен третий.
— Согласен.
— Сашка?
— Да, передай ему, связь есть?
— Все в порядке, он на подходе.
— Теперь остается ждать сигнал оттуда, — Володя показал в сторону школьного двора.
Минуты текли как часы.
— Почему никто не дает сигнал? Слушай, Кирилл, еще пять минут, и пойдем сами.
— Да, другого варианта нет.
И тут ребята услышали выстрелы, крики, волна безумия накрыла школу, из окон стали выпрыгивать дети, их доставали пули, они падали. Началась операция по захвату школы. Группа Черненко просто не успела, было слишком поздно, класс превратился в кровавое месиво. Они выскочили в коридор, успев уложить на месте двух террористов. Но Саша погиб, получив пулю в спину. Штурмующие были уже в здании школы. Рукопашная, перестрелка, пол в короткое время был просто устлан трупами. В основном это были дети: у одних в открытых глазах застыл ужас, другие лежали ничком.
Бандиты были убиты. Какая же цена была заплачена? Черненко долго думал, почему все так получилось. В принципе, можно было обезвредить банду, если бы только они успели. Да в любом случае они бы запросто смогли уложить тех, кто был в классе. Первый был бы под прицелом и, скорее всего, сразу погиб, в лучшем случае уложив одного из бандитов. Этим первым должен был быть он. Зато второй, то есть Кирилл, смог бы достать троих, а то и четверых. Сашка добил бы последних. А там дело техники. Ведь оставались еще двое для прикрытия, они бы разобрались с теми, кто был в коридоре. При самых плохих раскладах, из пяти человек в живых осталось бы двое, а то и трое. Ну, а при хороших — все бы выжили. Предположим, они с Кириллом смогли бы не попасть под пули и уложили бы сразу всех, потом тех, кто в коридоре. Конечно же, при хороших раскладах все остались бы живы, кроме террористов, разумеется. А главное, — не было бы жертв среди детей, ну, может, в давке кого-нибудь и…
Какого черта!!! Кому взбреньдило в голову штурмовать здание? Идиоту же ясно, чем это могло закончиться. Черненко не спал вторые сутки. Он не мог. Детские глаза, в которых ужас. Сашка, вот он лежит головой вниз, по спине расползается красное пятно. Володя то и дело постоянно прокручивал в уме возможные варианты их плана. Это же был гениальный план. Ну почему? Да, это был риск, но рисковали то жизнями всего пяти человек, пяти специально обученных профессионалов, это их работа. Умирать — это их работа, за которую им ПЛАТЯТ!
У него заканчивался срок контракта, нужно было подписывать новый. Он уже предварительно обговорил условия, даже детали, осталось только поставить в очередной раз (который год подряд!) свою подпись. В чем же он расписывался каждый раз? Он встал с кровати и подошел к окну. Теплый сентябрьский вечер спускался на землю синей дымкой. «Как хорошо, наверное, сейчас в Крыму», — подумал он. А здесь все пропахло войной, она въелась ему в руки, в душу, и этот вечер, эта обманчивая тишина… Он больше не хочет это видеть, вырвать бы все из памяти. Сколько лет он на войне? Почти семь, а ему кажется, что всю жизнь. Пора завязывать. В сущности-то, против кого он воюет? Эти люди тоже не хотят войны, просто выбора у них нет. Это единственный способ выжить. А если разобраться? Ведь их командиры и предводители живут себе припеваючи. А их денежные мешки? Так они же все в Москве — там у них бизнес. Это еще что! Москва просто кишит ихними родственниками до сто пятнадцатого колена. И позволяют они себе все. Увидеть, как разделывают баранью тушу на детской площадке, — в порядке вещей. Москвичи не могут ничего поделать, потому что жаловаться приходится тем, кто крышует и патронирует все этот беспредел. Война, в которой он увяз, — самая обыкновенная сделка двух сторон, долгоиграющий проект. А какие деньги! Миллиарды. Это самые прибыльные и выгодные инвестиции. А он? Какая разница, на чьей он стороне: сегодня он работает на русских, но он может с таким же успехом работать и на чеченцев. Что поменяется? И что ему мешает?
На следующий день он не подписал контракт.
— Володя, что с тобой, мы хотели тебе предложить…
Но Черненко перебил:
— Все, я ухожу.
— Ты это серьезно?
— Да.
— А зря. Будешь жалеть.
— Ничего, я готов и пожалеть.
— Ничего не понимаю, какая муха тебя укусила?
— Я еду домой.
— И что ты будешь там делать?
— Наймусь в армию.
— Украинскую? К этим хохлам?
— Так я и есть хохол.
— Ты же в Крыму живешь, а там, в основном, русские, и скоро полуостров отойдет к России, с чем ты останешься?
— Если до сих пор не отошел, значит, и не отойдет.
— А может, ты бендеровец?
— Может. Кому какое дело?
— Да мы вас скоро всех задавим, — развязно, облокотившись на спинку кресла, сказал майор, — и вы на коленях приползете к России, чтоб вас приняли назад.
— В вашей России есть две беды, и первая всегда чинит вторую**. Так что это ваша основная забота на долгие и долгие годы вперед, тут не до Крыма, — Черненко еле заметно улыбнулся.
Вот это он сострил! А тот даже и не понял.
— Не думал, что ты такой на…
— Националист? Нет. Я просто хочу домой, хватит с меня.
Володя вышел за дверь и пошел собирать вещи. «Странно, — думал он, — почему после такого разговора с майором он преспокойно вышел из кабинета? Он, конечно, наемник, может себе позволить… но ведь обстоятельства не на его стороне. Странно», — еще раз подумал он. На следующий день он поездом добрался до Ставрополя, дальше — до Харькова, и, наконец, — в Симферополь. Все, спасибо за внимание, концерт окончен.

В тот же день, когда приехал, он позвонил Мироновым. Александр Николаевич оказался дома и пригласил Володю зайти. Сначала они разговаривали о Полине.
— Сейчас она, кажется с Тарасом на гастролях в Венгрии, когда вернется… — Александр Николаевич сделал паузу, вспоминая дату ее возвращения, — сразу же приедет домой. Через две недели.
— Ну, я теперь не скован временем, подожду. В прошлый раз мы разминулись, когда я приехал, ее уже здесь не было.
— Да, помню.
Александр Николаевич достал из шкафа глянцевый фолиант и протянул его Володе. Тот прочел на титуле:
— «КРЫМ ВРЕМЕН СКИФОВ». Ого!
— Наконец-то вышел, я уже и не надеялся, кстати, материалы собирали десять лет.
— А мне Полина говорила, что Вы еще в Италии издаетесь.
— Да, там это гораздо быстрее делается, только успевай писать, и я уже издал все свои экспедиционные записи, и если бы не Пьери, они бы так и лежали у меня в столе. — Александр Николаевич помолчал и неожиданно спросил, — скажи, Володя, ты вернулся навсегда, я правильно понял?
— Да, завязал.
— Почему?
— Это долго объяснять…
— Я, кажется, догадываюсь. Ты не нашел, чего искал.
Черненко кивнул.
— Рано или поздно это должно было случиться. Я думаю, ты и сам все понял, не мальчишка уже. Тебе надоело это реалити-шоу, игра, в которой нет победителей.
— Они передушат друг друга…
— Нет, пока идет война, растет капитал…
Надо же, Александр Николаевич сейчас говорил о том, о чем Черненко постоянно думал, но ему нужно было оказаться в эпицентре, чтобы это понять, а отец Полины знает и без личного опыта.
— И я заработал на этом.
— Не казни себя, ты же не участвовал в дележе, это так, — плата за ремесло, за черную работу.
— Знаете, если бы не Беслан, я бы остался там, но я увидел…
— Я знаю. Ты там был, я правильно понял?
— Да.
— Значит, вы должны были выполнить задание, но вам не дали…
— Мы уже были рядом и ждали сигнала, в общем…
— Я видел по новостям. Реклама, которая делается на крови детей. Какая-то сволочь сидит и набирает себе очки, я уже не говорю о кармане. А потом баллотируется, лезет во все дыры, кричит на всех углах с пеной у рта о справедливости, равенстве. Знаешь, то, что сейчас происходит, меня бесит, я не могу смотреть на эти разъевшиеся, румяные физиономии, которые заседают в ихней Думе. Прищелкнул пальцами — разбомбили город к чертовой матери со всеми его жителями, прищелкнул второй раз — газовая атака или еще какая-нибудь гадость. И при этом только карман подставляй — денежки сами туда льются. Да у нас, в общем, то же самое, разница только в том, что здесь нет ни у кого возможности заработать на войне.
Володя молча смотрел в сторону. Он же тоже поучаствовал в этой рулетке, в этом кровавом казино и еще неплохо подзаработал. Сашка лежит головой вниз, по спине расползается красное пятно, а вокруг детские трупы. Если бы они не ждали этого проклятого сигнала… Его, может быть, уже и не было в живых, но это было бы не напрасно, а Сашка… Ведь его смерть никому не спасла жизнь.
Семь лет войны закончились для Черненко поражением. Он проиграл самому себе.

* * *
«Неужели это Андрей, — подумала про себя Таня, — нет, вроде, не он, Молчан ниже ростом». Тем не менее, ей стало любопытно, и она решила убедиться, что этот парень все-таки не ее бывший одноклассник. Таня зашла с другой стороны платформы, но все равно ей было плохо видно. Тот возился в капоте «Шкоды», волосы закрывали лицо, и Резник не заметила, что просто откровенно пялится на него, даже пассажиры стали обращать внимание, как девица таращится на незнакомого человека. Ведь это же не прилично, в конце концов. Она, поймав на себе пару осуждающих взглядов, отошла в сторону, но тут парень неожиданно повернулся. Да, это был Молчан. Таня стояла в толпе пассажиров, собираясь садиться в автобус, и уже встала на подножку.
— Ну, что вы там, проходите, не задерживайте, — резко окрикнул ее мужчина в шляпе.
Андрей обратил на этот возглас внимание и наконец-то сам увидел Таню, а она все продолжала стоять на подножке. Пассажиры уже не на шутку рассвирепели — автобус отправлялся, но Таня как будто не замечала ругательств в свой адрес. Она отошла в сторону и продолжала стоять на месте. Еще со школы она немного стеснялась Андрея и теперь не знала, как себя вести дальше. А тот, видимо, тоже растерялся от неожиданности, а его руки машинально продолжали что-то делать.
— Резник, это ты?! — первым опомнился он.
Они не виделись десять лет. После школы Таня поступила в львовский полиграфический институт, в она Крыму бывала регулярно, тем не менее, с Андреем они ни разу не встретились. Она осталась во Львове и работала фотокором в «Высоком замке», и в отличие от студенческих лет стала реже появляться в Симферополе. Но Молчан ведь тоже не сидел на месте — его жизнь проходила в постоянных разъездах. Ему не раз приходилось ехать транзитом через Львов, но там они тоже ни разу не встретились (шутка ли, — случайно столкнуться в большом городе, такое только в кино бывает). Зато на какой-то богом забытой автостанции, в какой-то дыре, что не понятно, где тут по близости цивилизация, они встретились.
Таня ехала к родителям, но по собственной халатности заранее не позаботилась о билете, и теперь ей пришлось добираться перекладными из Львова аж до самого Крыма. И ей еще повезло: в летнее время даже перекладными в южном направлении уехать проблематично. Правда, она уже почти сутки в дороге, а до Симферополя еще триста километров. Ее автобус уехал, она осталась стоять на опустевшей платформе.
— Что ты здесь делаешь? — задал дурацкий вопрос Молчан.
— А ты? — вместо приветствия сказала Таня.
Они продолжали смотреть друг на друга, Таня заметила, что Андрей почти не изменился. Конечно, перед ней стоял взрослый мужчина, а не пацан-одиннадцатиклассник, каким она его запомнила, но все-таки он был почти таким же, что на фотографии в выпускном альбоме, разве что стал выше, ну, может быть, черты лица немного огрубели. Таня оглянулась. Вокруг стояли какие-то покосившиеся постройки, одна из них была автостанцией, воздух был пропитан пылью и выхлопными газами и, в общем, здесь мало что радовало глаз. К тому же автобус уехал, следующего нужно ждать до завтрашнего утра. Если бы это была Мексика, можно было сказать, что время сиесты, какая-то неестественная тишина, звенящий зной, жара, одним словом, «приятный» набор ощущений. К Андрею подошел какой-то мужик, он отвлекся, а Таня почувствовала себя полной дурой, которая не уехала на последнем автобусе, осталась здесь (непонятно где и не понятно зачем), потому что, видите ли, встретила старого знакомого, а тот уже во всю с кем-то разговаривает, не обращая на нее абсолютно никакого внимания. Она подняла с асфальта сумку и решила уже идти: ведь нужно было как-то добираться, хотя бы выйти на трассу и поймать попутку…
— Ты куда? — окликнул ее Андрей, когда та уже пошла.
Таня остановилась и почувствовала двойную неловкость. В оправдание она стала мямлить:
— Мне нужно поймать какую-нибудь попутку, чтобы сегодня добраться домой…
— Так я же туда еду.
— Да?
— Да, вот моя машина, только мне нужно поменять воду, и можем ехать.
— А ты не один?
— Да, тут еще ребята, вон, видишь? — Андрей показал на стоянку, где было оживленно.
Группа парней что-то горячо обсуждала, рядом стоящие машины, видимо, принадлежали этим ребятам. Таня поняла, что это его компаньоны и догадалась, чем он занимается. Она не ошиблась, Андрей в двух словах рассказал ей, что они гонят партию бэушных иномарок из Германии. В дороге они уже больше недели: была серьезная задержка на таможне.
— Ты голодная?
— Не знаю.
— Не понял?..
— Из-за этой дороги мне уже ничего не хочется…
— На, — Андрей протянул ей пакет с бутербродами, — а ты откуда едешь?
— Из Львова.
— Ну да, мне кто-то говорил. Ну, и как там, не достали тебя националисты?
Резник этот вопрос обидел, и Молчан уже сам это понял.
— Ну, извини, я не хотел…
— Мне очень нравится, там нет хамства, которое есть у нас, все очень воспитаны…
— Не то, что наше быдло, да?
— Да, — она вызывающе на него посмотрела.
— Ладно, не обижайся, я просто часто имею дело с западной таможней, ну, сама понимаешь.
— Таможенники везде одинаковые, я вот недавно ездила в Венгрию, когда проезжали границу, нас заставили вывернуть все чемоданы и продержали там шесть часов. Это были наши украинцы. Поэтому я на тебя не обижаюсь, не волнуйся.
Таня погрузила свою сумку к Андрею в багажник и села в машину.
— Попутчицу взял? — спросил его один из парней.
— Да, — коротко ответил Молчан, чтобы никто не задавал ему лишних вопросов.
Всю дорогу они почти не разговаривали, оба устали, а ему нужно было еще следить за трассой, а он уже долго в пути, и Таня понимала, что его лучше не отвлекать, но ей и не хотелось говорить. Ей даже удалось немного поспать, когда она проснулась, был уже вечер, она поняла, что они на подъезде к Симферополю. Андрей довез ее до дома.
— Идем ко мне, поужинаешь.
— Нет, я домой, давай как-нибудь в следующий раз зайду, сколько ты еще будешь здесь?
— Месяц, — она почувствовала какую-то неловкость и быстро продолжала, — Ну, хорошо, спасибо, что довез прямо к дому, спокойной ночи.
Таня взяла из рук Андрея сумку и пошла к себе. Как-то неудобно получилось: не нужно было его приглашать, вдруг его ждет жена. Ну, конечно, скорее всего, так и есть.
Весь следующий день Андрей занимался делами, которые на него навалились после двухнедельного отсутствия. Сначала он отправился к своему партнеру, владельцу автобазы, остальное время он как сумасшедший колесил по городу, даже не успевая сообразить, что устал как собака. Однако весь этот день он думал о Тане. Он даже запланировал время, когда ей позвонит: ровно в 18.00, и незаметно для себя привязался к часам и заглядывал в них каждые 30-40. Почему он ждал этих 18.00? Он и сам не знал, просто так решил с самого утра. И вот наконец-то стрелки вертикально выровнялись, и Андрей как по команде снял телефонную трубку. Но Тани дома не оказалось, там вообще никто не отвечал. Может быть, у Резник изменился телефон? А мобильного он не знал. Молчан набрал номер еще раз — опять те же длинные гудки. Как глупо все, он мариновал себя до вечера, вместо того чтобы позвонить ей среди дня, а то и утром. «Идиот», — думал он про себя. Правда, он не знал, почему он так себя ругает, подумаешь, одноклассница. Ну, не виделись десять лет, и что с того? Вечером он пошел в гараж, где обычно собиралась теплая компания. Он думал, что ребята отвлекут его от дурацких и никому не нужных мыслей, однако, просидев там битых два часа, Андрей не смог выйти из состояния ступора. И еще не было слишком поздно, как он лежал в кровати, постепенно засыпая, ведь день был напряженный, и усталость, наконец, им овладела.
Таня с родителями была на даче, их плодовый сад грозил осыпаться, и нужно было срочно собирать абрикосы. Целый день, не покладая рук, семья возилась в саду, и только на закате они уехали. Таня старалась регулярно бывать дома, но это не всегда получалось, ведь работа могла застать ее где угодно, ее могли найти и выудить отовсюду. Ее основная работа была связана с популярной львовской газетой «Высокий замок»: это постоянные разъезды, командировки, иногда домой она попадала далеко после полуночи. Бабушкину квартиру, доставшуюся ей по наследству, Таня продала и купила себе квартиру во Львове, получилось все быстро и удачно. И теперь, можно сказать, Татьяна была самостоятельной, независимой девушкой и перспективным специалистом. Она несколько раз организовывала выставки своих фоторабот, занималась веб-дизайном и уже сколотила себе имя в городе. Один раз ее работы выставлялись в Варшаве и имели успех. В общем, ее карьера шла в гору, но при этом Таня осталась такой же мягкой и застенчивой, какой ее знали со школы.
На следующее утро Мочан проснулся с мыслью, что нужно позвонить Резник, и пока он не укатил по делам, снял телефонную трубку.
— Алё, — сонным и совсем незнакомым голосом ответила Таня.
— Здравствуйте, а Таню можно.
— Можно, это я.
— Не узнал тебя, ты дома?
Такого глупого вопроса он сам от себя не ожидал. Неужели не ясно, ведь она же сняла трубку?
— Кто это?
Таня еще не успела проснуться, но внутри что-то защемило: а вдруг это с работы? Но нет, у нее нет русскоговорящих сотрудников, они же львовяне.
— Это я, Молчан.
Он произнес собственную фамилию, как ему показалось, очень официально.
— А чего ты с самого утра? — удивилась Таня.
— Мне на работу… Я тебе вчера вечером звонил…
Таня его перебила:
— Я была с родителями на даче.
— А я уже думал, что у вас телефон поменялся.
Таня молчала, и Андрей молчал, неловкость испытывали оба, но она заговорила после паузы первая:
— У меня на вечер пока планов нет, так что…
И тут она осеклась: получается, что она сама ему навязывается, этого еще не хватало! Но Андрей быстро ее подхватил:
— Я освобождаюсь приблизительно в шесть, могу к тебе заехать.
— Договорились.
«Слава богу! — Таня выдохнула с облегчением, — кажется, она не выглядела полной дурой». Из-за своей застенчивости она до сих пор была одинока, но это ее не напрягало, она любила быть одна наедине со своими мыслями, любила гулять одна, шумных компаний избегала, даже ее коллектив, в который она быстро влилась и полюбила, не особенно притягивал ее веселыми празднованиями дней рождений и разных других дат.
Вечером он позвонил ровно в шесть, они договорились встретиться в Гагаринском парке. Сидя на бордюре возле озера, они тихо разговаривали. О работе, об одноклассниках, о Красавине.
— Знаешь, кого я видел?
Таня вопросительно посмотрела на него.
— Черненко. Он был в Чечне, представляешь! Семь лет. Недавно вернулся, кажется, этой зимой.
— Я не удивляюсь, вечно его куда-то заносило. Я как-то звонила Мироновой, она в Киеве, вышла замуж, сыну полтора года уже…
— Бедный Вован.
— Чего это он вдруг бедный?
— А ты разве не помнишь, как он за ней все время бегал?
— Почему же не помню, все было на моих глазах…
— И не только на твоих, — перебил ее Андрей.
— А помнишь, как вы Красавина перепутали и чуть по голове ему не надавали, ну, тогда, когда он нас с Полиной с дискотеки провожал?
— А… Да. Мне потом стремно было на тренировки показываться… А помнишь, как ты в яму колесом заехала и перекувыркнулась через велосипед?
— Такое не забывается.
Они пустились в воспоминания, разговор оживился, и наконец-то настала непринужденная атмосфера.
— Слушай, Андрей, давай Черненко позвоним, вместе встретимся. Кстати, кто еще здесь есть из наших?
— Кажется, больше никого. — Он помолчал, потом резко повернул к ней голову. — Вспомнил! Дэн Марков вылетел из велосипеда на Тур де Франсе, чуть не погиб…
— Да ты что?!
— Но я не знаю, что там произошло, и где он сейчас — тоже.
— Он живой?
— Да он то живой, это точно, но больше ничего не знаю. Связи с ним совершенно никакой. Как-то видел Миронову, она рассказала, что встретила в Севастополе Севку Зарубина, он плавает на кораблях коком.
— Вот это да! Никогда бы не подумала, чтобы Сева…
Но Андрей не дал ей договорить:
— А тот видел Чередниченко. И знаешь, где?
Таня пожала плечами.
— В Эмиратах! Она бизнеследи, куча бабок, даже остров личный есть.
Таня покачала головой, но при этом сказала:
— Я никогда не сомневалась, что Вероника будет блистать в высшем обществе, но почему в Эмиратах, как ее туда занесло?
— Не знаю, как-то занесло…
— А Попович?
— Приезжала в прошлом году. Живет в Запорожье. У нее уже трое детей, представляешь?
— Отличница…
— Спортсменка, комсомолка… Вышла замуж за профессора, но, по-моему, он не очень старый, лет на пятнадцать старше.
— Ну, это еще ничего.
Черненко позвонил Молчану первый, как чувствовал. Они втроем встретились и решили смотаться на несколько деньков на море. Как будто и не прошло десяти лет, как будто они еще учатся в одном классе, мозолят целым днями друг другу глаза, срывают вместе уроки, сачкуют, в общем, радуются жизни. Черненко взял увольнительную на неделю: он работал в отделе по борьбе с экономической преступностью и контрабандой, занимался тем, чем и в Чечне. Он уже был в звании капитана, и когда Таня с Андреем увидели его в форме, загордились, как будто это их личные заслуги, что одноклассник стал таким.
К сожалению, в самый разгар Таню выцепили из газеты, и ей срочно нужно было срываться с места, хотя у нее была еще законная неделя отпуска. Молчан с Черненко тоже по инерции вышли на работу. Таня говорила, что, может быть, если получится, вырвется и отгуляет положенную неделю. Однако у нее ничего не получилось. Для журналистов наступали не легкие времена.
Таня уехала, но Андрей не собирался так просто выпускать ее из виду. Ему вдруг подумалось, что он уже десять лет потерял, но больше не намерен. Эта Резник, она не похожа на остальных, просто загадка природы какая-то. Проучились же с ней бок о бок в одном классе, и все равно… Он вспоминал, как в старших классах пытался даже выказывать ей знаки внимание, при этом вспоминалось, как это выглядело неуклюже и похабно с его стороны. А она вместо того, чтобы хоть как-то реагировать, вообще не замечала его. Углубляясь в эти мысли, Андрей подумал, что и сейчас, когда они встретились спустя десять лет, она воспринимает его не более чем, как предмет антиквариата. Как будто ей приятно видеть старый и знакомый объект и все. Даже на море она больше общалась с Черненко, а не с ним. И все-таки однажды он уловил что-то мимолетное, но важное. Ему показалось, что в ее стеснении, замкнутости есть что-то еще. Да. Это было, когда они возвращались. В маршрутке они сидели напротив друг друга, и он один раз перехватил взгляд, который она почему-то поспешно отвела. И он прочел в нем грусть и… нежность. Да! Именно нежность. Еще раз она посмотрела на него так, когда садилась в поезд. Почему же он уже целый месяц сидит и ничего не делает, погрязая в работе и буднях? Ему уже давно надо было поехать во Львов и найти ее. Ну да! Здесь его мысли скептически делали поворот. Приедет он и что дальше? Здрасьте, встречайте. Больше всего он боялся прочесть в ее глазах вопрос: «С какой стати ты сюда явился?» Он уже это представлял в разных красках: этот ее ироничный и холодный взгляд, который у нее появился (в школе такого не было), он даже почувствовал легкий озноб. Тогда что получается? Ждать еще неизвестно сколько у моря погоды, пока она приедет в Крым и позвонит ему сама? А если не позвонит? Она же не удостаивала его чести все эти десять лет, только их случайная встреча на этой забацанной автостанции стала поводом.
Молчан собирался с духом еще неделю. Однако чем дальше он оттягивал, тем пессимистичнее на это смотрел, поэтому, подумав, что дальше будет хуже, решил идти ва-банк. Оставив работу на ребят с базы, он сел на поезд и отправился во Львов. Найти «Высокий замок» не составило вообще никакого труда, но в редакции ее не было. Зайдя внутрь, Андрей вдруг ощутил, что находится среди абсолютно чужих людей, даже взгляды ему казались враждебными. Но он двинулся к ближайшей открытой двери. Там сидели две девушки и парень.
— Здравствуйте, — поздоровался Андрей, но это получилось у него как-то вызывающе.
— Добрий день, — сказал парень, с любопытством уставившись на гостя.
— Я ищу Татьяну Резник, она здесь работает.
— Так, але вона зараз на інтерв’ю і, можливо, вже сьогодні не повернеться… Чекайте, Ви десь здалека приїхали?
— Да, из Симферополя.
— То я їй зараз зателефоную, щоб вона після зйомок заїхала в редакцію, почекайте.
Тот ушел в соседнюю комнату, Андрей осторожно опустился на стул, и пока он ждал, девушки из-под воль весело и интригующе косились на него, делая вид, что занимаются своей работой. Парень вернулся и сообщил, что она не могла говорить, но он все-таки ее предупредил, чтобы она потом заехала на работу.
— Спасибо, — сказал Андрей, собираясь уходить.
— Нема за що. До речі, ви можете її тут почекати, вона має приїхати за сорок хвилин, годину — максимум. Можете пройти в хол, якщо Вам тут незручно.
Андрей предпочел ждать в холле, улыбочки этих барышень его смущали. Интересно! Когда это такое было, чтобы он кого-то смущался? Обычно было все с точностью до наоборот: он всегда смущал слабый пол. Но здесь он чувствовал себя как в другой стране, и, несмотря на вежливость этого хлопца, был весь в напряжении. Тон этих людей не был ни расслабляющим, ни дружелюбным, скорее, наоборот. А, может, ему просто показалось. Пока он сидел в холле, мимо него туда и обратно прошло человек пятьдесят, и он чувствовал себя сторожевым псом, который обнюхивает каждого прохожего, и которому нужен был только один запах. Вместо сорока минут он прождал полтора часа. Таня, появившись в дверях, сначала его не заметила, и чуть было не прошла мимо. А он словно воды в рот набрал и теперь был точно похож на собаку, которая всем своим видом показывает своему хозяину, как его заждались, но сказать ничего не может. В этот момент в холле было людно, и Таня так бы и не заметила Андрея, если бы не его красноречивая поза: он весь подался вперед — вот-вот оторвется от кресла.
К большому счастью тот немой вопрос в ее глазах он не увидел, они только расширились от удивления:
— Как ты здесь оказался?
— Привет, Таня, — он поднялся и шагнул ей на встречу.
В холле уже собрались зрители: что это за внештатные отношения у их фотокора? Таня, оценив ситуацию, резко подхватила Андрея под руку и быстро увлекла за собой вниз по лестнице.
— Завтра, наверное, целая полоса в номере будет посвящена мне, — с улыбкой сказала она, — идем скорее отсюда, эти любопытные журналюги готовы совать свой нос везде и всюду.
Когда они вышли на улицу, Андрей зачаровано смотрел на желтеющие деревья, улавливал запахи, наблюдал за летающими паутинками. Это была осень. Но совсем другая. В Крыму все не так, хотя, казалось бы, какая разница между осенью в Симферополе и осенью во Львове? Оказывается, — колоссальная. В Крыму осенью наступает такое состояние, как будто на землю опускается теплый невидимый туман, и в него погружается все без исключения: люди, деревья, дома. И все они живут одной жизнью, вернее, пребывают, при этом становится легко и свободно. Здесь же все воспринимается по отдельности: вот стоит каштан, под ним валяются каштанчики, вот лавочка, на которой уже насыпано желтых листьев, вот трамвай, который заворачивает за дом, а вот он сам, а рядом идет Таня. Ну, в общем, картина приятная. Только куда они идут? Уже прошли с пол километра, но ни о чем не говорят, он так увлекся созерцанием Львова и сравнением его с Симферополем, что даже забыл, что он здесь делает. А ведь нужно действовать, ведь он так и не ответил на ее вопрос, как он здесь оказался. И он начал ни с того ни с сего:
— Симпатичный у вас город.
— Да, мне он тоже нравится, иногда мне кажется, что я его люблю больше, чем…
— Чем Крым?
— Не знаю, а еще мне кажется, что он меня тоже любит.
— Кто?
Его же собственный вопрос вернул Андрея с небес на землю. Получится очень смешно, если этот кто-то…, но Таня в этот момент ответила:
— Львов.
Оказывается, она показывала ему город, но без комментариев, пусть он сам посмотрит на него и поймет, что он прекрасен. Они уже шли полчаса, еще столько же — и они на месте, то есть у нее дома.
— И как тебе Львов? — спросила она и испытывающее посмотрела на одноклассника.
— Хорошо, мне нравится, но я здесь уже бывал сто раз проездом.
— Но ведь ты не ходил по этим улочкам, где мы сегодня шли.
— Не ходил, поэтому и говорю, что мне понравилось.
— Это все? — она разочаровано отвела взгляд, словно давая понять, что можно было в более красочных выражениях рассказать о своих впечатлениях.
И Андрей рассказал. О том, что жить без нее не может. Что приехал к ней, чтобы сказать это. Что все эти десять лет он на самом деле ждал того момента, когда они встретятся на этой несчастной задрипанной автостанции. Что еще в школе он хотел ей сказать об этом и даже пытался, но у него ни черта не получилось. Что после того, как она уехала, он места себе не находил и больше месяца маялся дурью вместо того, чтобы сесть на поезд и прикатить к ней. Что он никогда и никому такого не говорил. Что он сам от себя в шоке. Что он приехал сюда и не намерен уезжать ни с чем, так что у нее и выбора-то на самом деле и нет. Что он готов ждать ее ответа, но только ни в коем случае она не должна говорить «нет», пусть лучше подольше подумает, все равно все дороги ведут к нему. Что он все понимает, вернее, ничего сейчас не соображает. Что, в конце концов, так надо. Его действительно прорвало. Он говорил долго, много, сам толком не вникая, о чем, главное, — не дать ей возможности вставить что-нибудь в паузе.
Но Таня и не пыталась. Конечно, она же не была круглой идиоткой и с самого первого момента, как увидела его в редакции, примерно поняла, зачем он здесь. Этот месяц с хвостиком после крымских каникул она каждый день как по расписанию думала о нем, но в голову лезли все больше странные мысли, они путались, иногда она хотела позвонить ему, но всегда в последний момент передумывала: мысль о том, что он не звонит ей, останавливала ее. Но все же после Крыма она чувствовала себя в каком-то постоянно приподнятом состоянии, от этого она уставала, ей даже хотелось выкинуть этот эпизод из памяти, но с другой стороны, — и не хотелось. Она представляла, что однажды он таки приедет, а это произошло гораздо раньше, чем она ожидала. Но вместе с тем в душе поселился коварный червячок сомнения или даже страха. Ей и хотелось видеть Андрея и одновременно не хотелось. Но, так или иначе, он здесь, и, кажется, сопротивление с ее стороны просто бесполезно, да она и не собирается сопротивляться, ей вообще ни о чем думать не хочется. Вот он — сильный, уверенный, готовый ради нее на все или почти на все, что еще ей надо?
Во Львове Молчан пробыл четыре дня, он мог бы и больше, но позвонили ребята и обрушились на него с претензиями, почему он не едет назад, тут столько проблем накопилось, с документацией полная неразбериха, покупатель нервничает, работа стоит, все на взводе.
— Я должен возвращаться, когда ты приедешь?
Таня растерянно посмотрела на него, не зная, что сказать.
— Сейчас я не могу.., может быть, вырвусь через недельку, но не знаю, — бессвязно залепетала она.
— Нет, меня это не устраивает, я не собираюсь ждать неизвестно чего.
— Пойми, у меня работа…
— А у меня нет?! Вот теребят уже, а всего лишь каких-то четыре дня прошло. Что будем делать?
Этого вопроса Таня и боялась. Он предлагает ей решать, вернее, заставляет. Можно, конечно, все бросить и отправиться за ним на край света, то есть в Крым. А как же ее работа?
— Я тебя понимаю, — неуверенно начал он, — но рано или поздно все равно надо будет что-то решать, нам обоим. Но я не представляю себе, чтобы я…
Он не договорил, но это и не нужно было. И так ясно, что Андрей и мысли не допускает, что он все бросит, это должна сделать она. Хотя он прекрасно понимал, что это несправедливо, но другого выхода он просто не видел. Так они пока ни о чем не договорились, нужно хорошенько все обдумать, взвесить. А пока придется мотаться друг к другу, когда у кого выпадет свободная минутка. На этом и остановились.

* * *
— Полина, возьми трубку, я уже убегаю.
Женя вышел за дверь, а в коридоре продолжал звонить телефон.
— Хорошо, что ты дома, не уходи, я скоро буду.
Это была Таня. Она уже второй раз приезжает на этой неделе. Полина выглянула окно: на машинах и на деревьях ветер теребил ленточки. Через двадцать минут приехала Таня.
— Ну, что там? — спросила Полина.
— Людей становится еще больше, с тем, что было, когда я приезжала два дня назад, не сравнить, — Таня сбросила пальто, — а где Женька?
— На работу пошел, буквально перед твоим приходом.
— Он сегодня в ночную?
— Да.
— Жаль, компании нет, а ты что сегодня делаешь?
— У меня Тарас.
— Ах, да, я забыла. Ты приютишь меня на пару денечков?
— О чем речь? Конечно. Я дам тебе ключи, чтобы ты не зависела от нас.
— А с кем Сашка останется?
— Со мной пойдет.
— Смело, таскаешь его всюду за собой.
— Ничего, пусть привыкает, у меня же нет бабушек под боком.
Подруги наспех выпили чаю, и разбежались по своим делам. Таня сложила фотоаппарат и помчалась на Майдан. Полина отправилась на встречу с Тарасом. На дворе стояла поздняя осень 2004 года, все внезапно закружилось в одном вихре событий: сначала киевляне вышли на улицу, потом к ним примкнули люди из разных уголков страны в знак протеста. Чуть больше десяти лет назад, когда рассыпалась большая страна (и о которой уже успели забыть), здесь осталась Украина. Тогда большинство ее жителей (за исключением национально сознательных) не понимали, что это такое, где они находятся и где их вещи. Не говоря уже об обычных жителях соседней Европы (куда уж там — мира!), многие из которых даже не догадывались, что существует такая страна.
Танька примчалась через день после того, как все началось. Они с Женей все свободное время пропадали на митингах. А у Полины на каждый день был Тарас, не говоря уже о Сашке. С Тарасом они готовили гастрольную программу в Италию, и ехать нужно было через десять дней.
Каждый день звонил Александр Николаевич, он очень волновался за ребят, ведь они в эпицентре. Пока приехать он не мог, но как только появится минутка, он сразу же сюда. Еще тогда, когда Полина училась в школе и ни во что не вникала, он предрекал, что наступят крутые перемены, и вспять ничего невозможно будет повернуть. Все, процесс пошел. Да, не так, как ему хотелось, вернее, как он себе это представлял. Да, пришлось раскачиваться десяток лет. И наверняка придется еще. Да, не бывает все, как в сказке, — за эти годы наделали ошибок и набили шишек. Зато теперь люди поняли, что они люди, с которыми нужно обращаться по-человечески. Ведь мы же сами не замечали, что не уважали себя, позволяли и другим насмехаться. Возьмите хотя бы нашего северного соседа: там совсем другое. Да, там тоже все в упадке, тоже люди живут плохо, но какая гордость за себя и за державу! Уму не постижимо. И наконец-то в Украине до людей дошло, что кроме них самих защитить эту страну некому. Как же можно жить здесь и не любить ее, не уважать своих соотечественников. И, кажется, жизнь в этом смысле налаживается. Александр Николаевич смог приехать через неделю, поворот в событиях уже наступил, осталось немного подождать. И дело не в том, кто до какой власти дорвался, плевать на них, главное, что люди стали другими. Все: и те, кто вышел на майдан в Киеве, и те, кто был против всяких майданов.
— Я смотрю, — у вас тут весело, — с порога сказал он, снял пальто и обнял дочь.
Маленький Саша выглядывал из-за двери, Александр Николаевич подхватил его на руки.
— Папа, я только теперь тебя понимаю… помнишь, когда ты приехал из Киева, мама была на взводе, а ты просто сиял.., я, честно говоря, не понимала, что это с тобой.
Александр Николаевич перенесся почти на пятнадцать лет назад: он хотел, чтобы Инна тогда поняла его состояние, и она пыталась, а главное, — она очень беспокоилась за него, потому что любила… Как давно это было, он тогда был счастлив, счастье переполняло его: любимая и любящая жена, обожаемая дочка. Нет, сейчас он вовсе не чувствует себя обделенным, но все-таки того не вернешь, а так иногда хочется.
— А где Женя?
— Они с Танькой на Майдане, он даже домой не заезжал, с работы сразу туда.
— И Таня здесь?
— Да, она же в газете работает, мотается из Львова в Киев и обратно, они с Женькой спелись, нашли друг друга, им вдвоем не скучно. Пап, ты отдыхай, у меня с Тарасом репетиция, мы с Сашкой убегаем через десять минут. В общем, ты разберешься, что тут к чему, ладно?
— Не волнуйся за меня, иди и Тарасу передавай привет.
Андрей места себе не находил. Вчера он уже хотел звонить в «Высокий замок»: какого черта Резник гоняют беспрерывно в Киев? Но в последний момент сдержался. Она сама позвонила.
— Ты что, с ума сошла! Хочешь нарваться на?.. — накинулся он на нее, но не договорил, впрочем, по его интонации и так было ясно, что он имел в виду.
— Андрей, я же не маленькая девочка…
Но он еще больше вспылил:
— В том то и дело, что не маленькая! Ты когда-нибудь начнешь думать головой? Почему я должен вылавливать тебя постоянно в дороге, в стране черт знает что твориться, а ты катаешься, ты что, не понимаешь, что я как на иголках?
Дальше он продолжал еще более бессвязно, иногда Таня просто теряла нить его мысли, но в общих чертах понимала, что он крайне не доволен ее бесконечными поездками.
— Но я же фоторепортер, это моя работа, и мотаемся мы не только в Киев.
Этот жалкий лепет оправдания еще больше его распалил:
— Только не вздумайте явиться сюда, ты же, наверное, знаешь, что здесь совсем по-другому смотрят на все…
— Нет, в Крым мы не планируем.
Но тут его тон заметно смягчился:
— Котенок, я соскучился, я больше не могу, я хочу тебя видеть. А как подумаю, что с тобой может что-то случиться, страшно становится, но как тебя выловить с твоими командировками?
— Андрюша, солнышко, не переживай так сильно, сегодня я возвращаюсь во Львов и, может быть, больше не будем мотаться…
— Тогда я тоже сегодня беру билет, — но он осекся, а вдруг Таня сейчас скажет, чтобы он не приезжал?
— Я с дороги сразу в редакцию и только потом домой, ты либо подожди меня, либо позвони, и мы с тобой пересечемся где-нибудь по дороге, хорошо?
Он сначала не понял, что она не возражает, это до него дошло уже после того, как они попрощались… до завтра. Он мигом подорвался и поехал на вокзал, оставив работу на ребят. Он позвонил ей с вокзала: она должна была быть дома, когда и он подрулит. Но Андрею пришлось подождать с полчаса, погулять, а заодно и рассмотреть Львов. Тогда, когда он был здесь вначале осени (не говоря уже о том, что он бывал здесь сотню раз проездом), Андрей не успел увидеть красивого города: его голова была занята совсем другим. Но сейчас он убеждался, что Львов — это действительно красавец, и даже немного понял, почему Таня так не хочет с ним расставаться. Погруженный в созерцание красот города, он не заметил, как она тихо подошла к нему с тыла, и, оставаясь незамеченной, закрыла ладонями его глаза. Он обернулся, прижал ее к себе и зарылся лицом в ее волосы. Она нежно провела рукой по его лбу, дотянулась до него губами, так они стояли возле подъезда и даже по началу не заметили, что дождь превратился в мокрый снег, который начал противно кругом налипать, подул резкий и холодный ветер, и только тогда Таня с Андреем поспешили зайти в дом.
Андрея совершенно не устраивало такое положение дел. В последнее время они часто ссорятся, мало того, что видятся от случая к случаю, так еще и заканчивается это почти всегда вспышкой эмоций. Но в то же время он понимал, что требовать от нее жертвы он не может. Понимал, но не хотел признавать. К тому же еще жизнь на расстоянии не внушала ему никакого доверия. Нет, он не был ревнив, и, скорее всего, спокойно бы принял появление кого-нибудь третьего. Но он был самым настоящим собственником и считал, что решать должен он: что кому делать, куда кому ехать и где кому быть. Уже прошел почти год со времени, как они встретились на той автобусной станции. И если раньше он вспоминал об этом месте с любовью (ведь там он нашел ее спустя десять лет!), то теперь оно стало злосчастным и раздражало. Пыль, гарь, жара, руки по локти в мазуте, голова кругом от усталости, дальней дороги и злости. Сейчас эти ощущения вспоминались гораздо чаще. Маршрут был для Андрея изъезженным, и станция стояла как раз на его дороге, так что он постоянно курсировал мимо этого захолустного места. И не заметил, как постепенно изменилось его отношение к нему. Летом пылюка, зимой грязюка, он бы с удовольствием объезжал это место другой дорогой, но это была кротчайшая дорога, и поэтому, учитывая долгий путь в Европу и назад, — самая подходящая.
Иногда, проезжая Львов транзитом, ребята не имели времени там остановиться, и Андрей так несколько раз обходился без Тани. Он, конечно, ей звонил, и они могли бы увидеться на полчаса, но она как назло была занята, и Андрей еще больше раздражался. Нет, ревность здесь ни при чем. Он любил, чтобы его желания исполнялись, он привык к этому. У него хватало воли и силы заполучать все и сразу и тогда, когда он хочет. Но Таня не стала ближе, она была все такая же недоступная, мало реального было в их отношениях, и его это не устраивало. Он привык, чтобы окружающие его вещи, люди были доступны на расстоянии вытянутой руки, чтобы он не зависел от капризного случая, от своенравной Резник. А ведь она еще та штучка! За скромностью и незаметностью скрывается упрямство, как у ста пятидесяти ослов. Как можно достичь чего-то, если не уступать людям, не идти на компромисс, быть индивидуалистом? На что у Андрея тоже был характерец ужасный, но он понимал, что, прежде всего, нужно уметь договариваться, иначе дела не будет. Но, видимо, у нее была абсолютно другая философия. Она не любила компромиссов, и когда приходилось идти на них, она это переживала, не иначе как стихийное бедствие. Тем не менее, она могла похвастаться кое-какими успехами в жизни, и Андрей ее за это уважал. Но не мог смириться, что последнее слово будет тоже за ней. Видимо, все к этому шло.
Таня тоже чувствовала, что постепенно отдаляется от Андрея. Но если Молчан больше обращал внимание на внешние обстоятельства, то она, кажется, просто поняла, что это не мужчина ее жизни. Конечно, романтическая встреча в богом забытой дыре, потом его сногсшибательное признание тогда, когда он заявился в редакцию. А как он говорил! Даже не то, что, а то, как: сколько было порыва, благородства, силы, — она просто растаяла, он сразил ее. Но теперь спустя время она поостыла, иногда даже видела в нем того Андрея, которого знала в школе и недолюбливала, такого себе надменного, эгоистичного, насмехающегося, циничного. Но ведь он и не переставал быть таким, просто повзрослел, стал более сдержан.
Конечно же, так продолжаться не могло. Однажды между ними произошла ссора, Андрей был взбешен тем, что Таня уехала в Польшу вместо того, чтобы дождаться его из Германии, а ведь они, между прочим, договаривались. Так они разминулись всего на пол дня. Разговор по телефону был коротким.
— Я не понял, то есть как это ты в поезде?
— Ну, пришлось мне выехать немного раньше, я не думала что…
Но Андрей перебил:
— А то что я через час буду во Львове, это как?
— Андрей, давай не будем по телефону, я вернусь, и поговорим, ты не понял…
Но тот опять перебил:
— Я все понял, не морочь мне голову…
— Перестань, я скоро вернусь.
— Можешь не спешить!
— Ну, послушай…
Однако в ответ послышались короткие гудки. Себе на удивление Таня не почувствовала ни обиды, ничего такого прочего, мыслями она была в Варшаве, где открывалась выставка львовских фотохудожников. Из своих работ она отправила туда фотоколлажи, сделанные из крымских пейзажей и портретов, на одном из них можно было узнать Андрея, правда, Таня затенила часть его лица, и сразу его нельзя было разглядеть. Как раз эта работа была отмечена премией. Но Таня восприняла это символически: как будто бы прощалась с чем-то (но скорей всего, с кем-то). Она чувствовала, что переворачивает страницу собственной жизни, и была готова к неизвестности.
Действительно, такие отношения, какие были у них с Андреем уже больше двух лет, должны были либо перерасти как в сказке «жили долго и счастливо», либо были обречены на угасание. Судьба выбрала второе. Все реже они виделись. После той ссоры три месяца между ними было молчание, но Таня первая ему позвонила, все-таки чувствовала себя виноватой. Однако черная кошка уже пробежала, и оставалось только ждать конца всей этой красивой истории. И он пришел скорее, чем можно было предположить. Однажды Таня получила заказ оформить сайт одного харьковского писателя, ей было интересно, она прочла несколько его рассказов и повестей. Когда работа приближалась к финалу, тот пригласил ее в Харьков, ведь они были знакомы только виртуально. Таня не заметила, как за работой между ними возникла дружба, доверие и еще что-то. К тому времени (а прошло почти уже пол года) она видела Андрея один раз и слышала по телефону не больше пяти раз. Не было никаких разговоров, упреков, скандалов, просто все закончилось, они оба приняли это как неизбежность. Но теперь Таня попала в историю, очень похожую на историю с Андреем. Опять ей нужно было разрываться между Львовом и Харьковом, правда, ее новый Андрей не настаивал, он с удовольствием подолгу задерживался у нее во Львове, не мучил ее и не терроризировал. Но это пока. Что будет дальше, она не знала, думать об этом не хотелось совершенно. В конце концов, она в этом не виновата.

* * *