Глава дведцатая
ПЕТЬКИНА ЛЮБОВЬ
Чертежный кабинет караблестроительного института…
Петр Воробьев стоит за кульманом, вычерчивая на листе ватмана шестерни редуктора. Бросив поверх чертежа скучающий взгляд, молодой человек увидел женские ножки в коротких сапожках.
Они были так изящны, так стройны! В жизни своей Петр Васильевич не видывал таких стройных ног!
Осторожно, точно не доверяя собственным глазам, он поднял взгляд выше. У стола преподавателя стояла девушка с рулоном чертежей. Какой-то парень, проходя мимо нее, сказал:
– Настя, привет!
Девушка приподняла ладонь и ответила:
– Чао!
Следующей парой был сопромат. Петр отрешенно глядел в конспект с эпюрами и чуть заметно улыбался, а на лицо его словно падал отблеск далекой звезды.
С тех пор он стал подстерегать ее везде, где только мог.
Минуты радости, которые испытывал Петр, увидев Настю, все чаще сменялись печалью: ведь эти минуты были так редки!
Надеясь встретиться с девушкой, влюбленный юноша часами бродил по вечернему городу, прочесывал танцплощадки – но все было тщетно... и ему становилось так грустно, так одиноко на душе!
Настя была подобна огромному солнцу, а он был лишь ее маленькой планеткой. Что же удивительного, если планетка вращается вокруг своей звезды?
Как-то Петр поджидал девушку в раздевалке, затесавшись в бурлящей толпе студентов. Неожиданно Настя оказалась прямо перед ним. В руках она держала зеленое пальто с узким коричневым воротником. Она подняла голову и... взгляды их встретились. Как хороша была она в ту минуту! Ее лицо было печально, на тугих, розовых щечках, казалось, застыли слезы. Сочные губы полуоткрылись, и ему так захотелось приблизиться к ней, привлечь за гибкий девичий стан и поцеловать, что голова пошла кругом. В смущении потупившись, Петр вильнул в сторону, точно застигнутый на месте преступления вор.
В другой раз Настя шла с подругой по улице после занятий, а Петр плелся за ней в отдалении робкой тенью. И, когда девушки остановились у перекрестка, он трусливо заскочил в какой-то двор.
Свою нерешительность молодой человек оправдывал тем, что у него не было подходящего повода для знакомства. Но вскоре такой повод представился: приближался первомайский вечер.
На этот вечер Петр возлагал большие надежды. В непринужденной обстановке, среди всеобщего веселья, он пригласит ее на танец и... мало ли что может произойти?
Одна-две фразы, небрежно сорвавшиеся с его уст, несколько остроумных замечаний – и вот уже знакомство завязано! Что же удивительного, если после такого блестящего дебюта Настя согласится прогуляться с ним по городу, а потом и проводить себя домой?
На вечер Петр явился в строгом темном костюме, со свежим порезом от лезвия бритвы на левой щеке. Начались танцы. Петр стоял у стены и смотрел на Настю. С каждым новым танцем он говорил себе: «Сейчас, вот сейчас я подойду к ней и приглашу ее». Но время шло, а он оставался на месте. И тогда он говорил себе: «Поздно. Теперь уже слишком поздно. Но следующий танец будет непременно за мной».
Он так и не пригласил ее на танец в тот вечер, а когда пришел домой, то почувствовал, как дурманящий запах весны будоражит кровь; в груди поднималось что-то восторженное, глупое, нежное. Петр в волнении мерил шагами комнату, наконец он вырвал из ученической тетради листок и размашисто начертал на нем такие стихи:
Настя моя милая,
Ты самая красивая!
Больше в голову ничего не приходило. Но и этих слов оказалось довольно, чтобы волна нежности, поднявшись из недр его души, повисла на ресницах светлыми мальчишескими слезами.
Хранить в себе так много нежности Петр не смог, и однажды (разумеется, под строжайшим секретом) он поведал о своей тайне лучшему другу. Им был его бывший одноклассник, самоуверенный молодой человек с широкими атлетическими плечами и рыжими бровями. Друг был грубоват, прямолинеен, и когда играл и футбол, пер к воротам противника без финтов и затей, как паровоз. Уважение Петра Паровоз снискал, главным образом, благодаря своим тугим бицепсам, волевому характеру и хлесткому удару ни мячу.
Выслушав сбивчивое признание друга, Паровоз безапелляционно изрек: «Довольно вздыхать! Запомни, парень: женщины любят грубую мужскую силу. Ты должен пойти и завоевать ее».
Теперь объяснение с Настей стало уже делом чести: отступить, смалодушничать – означало уронить себя в Паровозовых глазах.
Друзья разработали план – как мы сейчас увидим, не слишком-то оригинальный.
Итак, в один прекрасный день, ничего не подозревавшая Настя возвращалась домой после занятий. За ней, на некотором отдалении, следовали два парня. Настя подошла к тележке с мороженым, и Паровоз, толкнув Петра в спину, шепнул: «Пошел!»
Девушка протянула руку за мороженным и услышала за спиной сдавленный возглас:
– Настя!
Она обернулась и сразу все поняла: перед ней стоял парень, так часто смотревший на нее печальными глазами. Сердце ее радостно встрепенулось: наконец-то он решился подойти к ней!
Она приветливо улыбнулась ему и сказала:
– О, вы знаете мое имя?
– Да,– пролепетал Петр. – Мы учимся с вами в одном институте.
– Неужели? – девушка кокетливо повела плечами. – Что-то я вас не припомню... Впрочем, у нас в институте так много ребят...
Петр был уничтожен. Он был сокрушен и раздавлен ее словами.
– Так что вы хотите? – спросила Настя, прекрасно видя его смятение и в глубине души наслаждаясь им.
Влбленный юноша метнул заговорщицкий взгляд на продавщицу мороженым.
– Поговорить с вами.
– Что ж, говорите.
Петр замялся.
– Я слушаю вас.
– Здесь неудобно,– промычал Воробьев, потупляя взор и чувствуя, как пылают его щеки. – Давайте отойдем в сторонку.
– Ну, что ж, давайте отойдем в сторонку,– согласилась Настя.
Она откусила мороженое и плавной походкой двинулась по тротуару. Петр плелся рядом. Они молчали. Ему было ужасно неловко. Он чувствовал, что с каждым новым шагом его смелость иссякает. Еще немного – и он больше не сможет выдавить из себя ни слова. Бедный влюбленный уже начал подумывать о том, как он глуп и смешон, когда девушка сказала:
– Что же вы молчите? Ведь вы же, кажется, хотели мне что-то сказать?
– Да,– сказал Петр.
– Что-нибудь важное?
– Да,– сказал Петр, густо краснея.
Сегодня он решил сгореть в ее лучах!
– Настя, я люблю вас!
Губы девушки на мгновение полуоткрылись, и ее лицо озарила улыбка, но она тут же постаралась притушить ее. Ему стало легче, намного легче: ведь он ей признался! Теперь оставалось лишь ждать ее приговор. Но девушка молчала.
– Настя, я люблю вас,– уже смелее сказал Петр и увидел, что на этот раз порозовели даже мочки ее ушей.
Под одним из каштанов он приметил скамейку.
– Посидим? – стараясь казаться беспечным, предложил Петр.
Девушка равнодушно пожала плечами, но к скамейке пошла и послушно села рядом с ним.
– Настя, это правда,– снова заговорил Петр. – Я вас люблю.
Странно: он повторил ей все ту же фразу – старую как мир, избитую фразу. Но девушка не проявила ни малейших признаков неудовольствия. Больше того: казалось, она готова была выслушать ее еще много, много раз.
Она повернула к нему свое прекрасное лицо, и он почувствовал, что не в силах отвести от нее взгляда. Он смотрел на нее, как зачарованный; он готов был смотреть и смотреть на ее губы, на нежный изгиб подбородка, на милые щечки. И, особенно, в ее блестящие, чистые девичьи глаза. Эти глаза смотрели на него с наивностью и улыбались.
– Кто вы? – тихо спросила девушка.
– Я?
– Ну, да. Кто вы такой?
– Я – Петя.
– И давно вы влюбились в меня, Петя?
– Давно,– вздохнул Петр. – с этой весны.
Глава тринадцатая
В ПОИСКАХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
Итак, тормоза отпущены, рассудок отключен – Петр плутал по городу, весь во власти слепых инстинктов.
Из затемненных глубин его существа все настойчивее пробивалось одно желание: он хотел Женщину.
Неважно, какой она будет – рыжей или серо-буро-малиновой. Главное – чтобы у этого существа были женские ноги, лицо, грудь. Главное – вырваться из колеса этой рутинной, монотонной жизни, закружиться в хмельном угаре, дойти до крайней точки, до ручки, позабыв обо всем на свете. А там – будь что будет. Эх, гуляй, Петя!
Поначалу дело не клеилось, и он никак не мог завести изящного знакомства. Однако Петр не терял надежды. Он не сомневался, что такой видный мужчина – пусть даже и вдребезги пьяный – непременно добьется своего.
Долго ли шатался он по улицам, отпугивая своим видом представительниц прекрасного пола? Какие черные силы бушевали в его груди? Наконец он вышел на Краснознаменную. На троллейбусной остановке стояли две женщин. Одна была пухленькой, лет сорока, другая – постарше: настоящая баба-яга, костяная нога, какими пугают маленьких детей. Петр приблизился к ним.
– Здравствуй, красавица,– сказал он пухленькой. – Давно автобуса не было?
Женщина повела плечами. Петр взял ее за руку и посмотрел ей в глаза долгим нежным взглядом.
– Послушай, девочка,– мягко проворковал Петр, не сводя с нее призывного взора. – Ты далеко едешь?
– Далеко.
– Куда, если не секрет?
– Домой.
– А где твой дом?
Женщина промолчала.
– Ты сильно спешишь?
– Да.
– А это кто? Твоя подруга?
– А в чем дело?
Петр обнял женщину за плечи. Губы его дрогнули, изогнулись скептической полуулыбке:
– А ты не понимаешь?
– Нет.
– А если я скажу тебе, в чем дело? Сказать?
– Ну, скажи.
– Ты мне нравишься,– сознался Петр с обворожительной улыбкой. – Идем, погуляем, моя радость. Смотри, какая ночь звездная.
Женщина мягко улыбнулась:
– Стара я уже, с тобой гулять.
– Как это стара? – изумился Петр. – Глупости. Ты говоришь глупости. Из нас выйдет чудесная парочка. Ну-ка, идем к фонарю, я рассмотрю тебя получше.
Он потянул женщину к фонарю.
– О,– с восхищением проговорил Петр, рассматривая ее на свету. – Как же ты говоришь, что стара? Да ты просто прелесть! Ну, прямо персик! Тебе, наверное, еще нет и девятнадцати? И смотри, какая пышечка! Щечки кругленькие, губки свежие, как вишенки! Так и хочется поцеловать. Блондиночка, кажется? Ну, да, блондиночка. Смотри, какая удача! А я как раз люблю блондинок.
Он потрепал женщину по щеке.
– Ты чудо как хороша! Поверь, моя милочка, я влюбился в тебя с первого взгляда. Ты веришь в любовь с первого взгляда?
– Нет,– сказала блондинка.
– И напрасно. В тебя же просто невозможно не влюбиться! – заливался соловьем Воробьев.– Ах, девочка моя, если бы ты знала, как ты хороша! Какое у тебя красивое лицо! Какая шейка! Какие глазки! Какая великолепная фигур-ра! У тебя чудесные формы, поверь мне. Ты вся такая пышная, роскошная, как пирожок в духовке. И, знаешь, ты мне чем-то напоминаешь Аллу Пугачеву. Ты, часом, не ее сестра?
– Нет.
– И не племянница?
Она с улыбкой покачала головой.
– А, может быть, ты ее внучка? А? Нет? Но ты поешь? Наверняка поешь! Мне кажется, что у тебя чудесный голос. Ты знаешь, мне так хочется послушать твое пение...
– А больше ничего?
– Ну, почему же – ничего? – со сладкою улыбкой промурлыкал Петр. – Ведь мы с тобой не дети... Ты знаешь, в тебе есть что-то необыкновенное, какая-то изюминка. У тебя оч-чень, оч-чень красивые ноги, поверь мне. Ах, какие у тебя ножки! Бог ты мой! Ты знаешь, кажется, где-то у Пушкина на этот счет здорово сказано. Погоди, дай припомнить, как же там… Ага! Вот, слушай:
Мелькают ножки...
Тра-та-та-там...
По их следам
Летают пламенные взоры.
Ну, или что-то в этом роде. И, кажется, что-то насчет того, что во всей Руси он никак не может найти пары приличных женских ног, а кончает тем, что вот он, дескать, лежит на берегу моря и держит в руке отличную женскую ногу! В общем, очень свежо и оригинально... Ты знаешь, я не особенно большого мнения о Пушкине, как о поэте, и все никак не могу взять в толк, за что его все так хвалят, но местами он бывает неплох. И насчет ног он верно подметил: для женщины ноги – это главное. Фасад, конечно, тоже имеет значение, ну, и душа там и вся прочая атрибутика, но ноги – это в женщине основное. Нет, серьезно, настоящий мужчина ради красивых женских ног на все, на все пойдет! Не веришь? А хочешь, я понесу тебя на руках к звездам? Не? Не хочешь? Ну, ладно. Дело не в том. Главное – я парень хороший... Пошли, пошли погуляем, моя прелесть! Мы будем бродить с тобой, взявшись за руки, под ночным звездным небом и слушать, как стрекочут кузнечики. Ты слышала когда-нибудь, как стрекочут кузнечики? Нет? О, ты должна непременно послушать их стрекот!
Петр взял блондинку под руку и потянул за собой. Та слабо упиралась.
– Ну, что ты как маленькая? – засмеялся Петр.– Или ты мне не веришь? Посмотри на меня: взгляни в мое открытое, честное лицо. Разве я похож на обманщика? Пошли, пошли со мной, моя милая. Я подарю тебе море, море блаженства!
– Нет, не могу,– вздыхала блондинка.
– Но почему, почему?
– Нам надо ехать.
– Глупости,– возразил Петр. – Ты говоришь глупости. Куда тебе спешить? Домой? К мужу? Неужели тебе никогда не хотелось вырваться из этого замкнутого круга? Но вот минута настала! Поверь, твое счастье близко. Зачем же тебе ехать домой, когда рядом с тобой – такой классный мужчина! А ты – так молода, так обворожительна, и хороша!
Не удержавшись, Петр поцеловал женщину в щеку. Она неуверенно оттолкнула его от себя.
– Лида, не дури,– раздался хриплый каркающий голос.
Они обернулись.
– Прямо не знаю, как быть,– с какой-то детской полуулыбкой сказала блондинка. – Смотри, какой кавалер подвернулся.
Петр обнял Лиду, прижался щекой к ее щеке.
– Уйди, не мешай нашему счастью,– с пафосом произнес он. – Ты видишь, как мы счастливы, как нам хорошо вместе!
– Ты что, сума сошла? – сказала костяная нога. – Нам надо ехать.
– Ехать? Куда ехать! – вскричал Петр.– Я не пущу ее! Она останется со мной! Уйди, разлучница! Прочь с дороги! Учти, я смету все преграды на своем пути. И, не в твоих силах, помешать нашему счастью!
– Лида! – каркнула подруга.
– Но ты послушай его! Он говорит, как сумасшедший!
– Он и есть сумасшедший. Пошли!
Она взяла ее за руку.
– Да,– неуверенно проговорила блондинка. – Мне надо идти... Как вас зовут?
Петр отступил от женщины, картинно расшаркался, и с величайшей галантностью поцеловал ей руку.
– Петр Васильевич Орлов,– представился он. – В душе своей поэт, однако, в силу некоторых прозаических обстоятельств вынужден заниматься изнурительной умственной работой на благо отечественной индустрии. В чем именно состоит моя работа – я, к сожалению, сказать не могу. Это – государственная тайна! Впрочем, поговорим о чем-нибудь возвышенном... Лида, милая, у тебя прекрасные волосы...
В то время, как Петр занимал свою даму подобными разговорами, баба-яга увидела на дороге зеленый огонек такси, выбежала на обочину и остановила машину.
– Лида! – каркнула она. – Поехали!
– Ничего не поделаешь,– женщина повела плечами, с сожалением глядя на Петра ласковыми глазами. – Надо ехать.
Она двинулась к такси. Петр последовал за ней.
– Да, да,– приговаривал он. – Ехать... Надо ехать... Как же я это сразу не сообразил? Нам надо немедленно ехать!
Баба-яга заняла место в машине рядом с шофером. Петр, как и подобает галантному кавалеру, любезно распахнул перед Лидой заднюю дверцу и, как только она уселась, ввалился в такси.
– Поехали,– захлопнув дверцу, сказал он и тронул шофера за плечо.
– Что? – отозвалась баба-яга. – А ну, вылазь!
– Это моя тетя,– с приятной улыбкой пояснил шоферу Петр.– Вечно возникает. Ну, поехали, дорогой. Мы спешим.
– Нахал,– буркнула баба-яга.
Шофер тронул машину с места. Петр обнял блондинку и горячо поцеловал в шею.
– Куда мы едем? – спросил он.
– Домой.
– Не валяй дурака,– сказал Петр. – Это ночь наша. Твоя и моя. Ты поняла? Второй такой случай тебе может уже не подвернуться. Учти, такие элегантные кавалеры, как я, не каждый день встречаются на пути. Сейчас ты откажешь мне, а потом всю жизнь будешь себя казнить! Ты станешь старой, беззубой бабушкой, и шамкая старческими губами, размазывая слезы по морщинистым щекам, бессильно думать: «Зачем, ах, зачем я не уступила ему тогда!» Но будет поздно... Слишком поздно... Но нет! Нет! – вскричал Петр. – Я не допущу этого, моя прелесть! Можешь довериться мне!
Он начал осыпать женщину страстными поцелуями. Лида сидела, как пьяная, откинув голову на спинку сиденья и полузакрыв глаза.
Голос бабы-яги вывел их из сладкого забытия.
– Приехали,– протрубила костяная нога. – А ну вставайте.
Петр с блондинкой разомкнули объятия. Такси стояло. Баба-яга расплачивалась с ухмыляющимся шофером. Они вылезли из машины. Петр обнял блондинку и пошел с ней по улице. Баба-яга настигла парочку.
– Пусти ее,– каркнула она, хватая подругу за руку.
– Не пущу, – ответил ей Петр. – Кто ты такая, и по какому праву вмешиваешься в нашу жизнь? Она хоть и молода, но уже достигла совершеннолетия и не нуждается в твоей опеке.
– Ей надо домой.
– Она сама знает, куда ей надо. Да что это такое? – вдруг возмутился Петр. – Что ты все время путаешься у нас под ногами? Ты видишь, как мы хотим побыть вместе? Какая дикость – становиться на пути у влюбленных.
– Лида, брось ты этого идиота,– сказала баба-яга.
Блондинка нерешительно улыбнулась.
– Да,– произнесла она. – Нам надо идти.
Взгляд ее говорил совсем о другом.
– Что? – вскричал Петр. – Идиота? А ну повтори! Да знаешь ли ты, что совершила? Ты оскорбила Че-ло-ве-ка! А ты... – Петр, казалось, был так взбешен, что просто не находил нужных слов. – Иди... Иди, если твоя мамочка для тебя дороже нашего счастья. А я пойду один... Я пойду в горы, в пустыню... Я приду к синему морю, повешу камень на шею, спрыгну со скалы и утоплюсь... Ты этого хочешь? Ты этого добиваешься? Ну, хорошо! Пусть будет так! Пусть будет по-твоему!
Петр нервно зашагал взад-вперед.
– Я ухожу! – восклицал Воробьев. – Ухожу навсегда. В пучину небытия! В мир иной, где нет ни зависти, ни злобы, ни печали! Но сперва, перед своею кончиною, я хотел бы сказать тебе несколько слов. Надеюсь, вы не откажете в этом человеку, стоящему одной ногой в могиле? – с язвительною усмешкою обратился он к бабе-яге.
С этими словами Петр вырвал блондинку из ее рук.
– Идем, моя радость, мое сокровище. Два слова – и все будет кончено. Навеки!
Он обнял женщину за талию и зашагал с ней по улице.
– Лида, не делай глупостей! – каркнула костяная нога.
Петр свернул в переулок.
– Куда мы идем? – спросила Лида.
– Неважно. Нам надо оторваться от твоей пришибленной подруги. Бог мой, какая дура! А ты тоже хороша: «Нам надо идти!»
– Но ты же видел, как она привязалась!
– Значит, надо было сразу отшить ее. Кстати, кто она такая?
– Сестра.
– А ведет себя так, словно она твоя свекровь... Нет, я просто не нахожу слов,– Петр с недоумением развел руки. – Какая бестактность! Таких наглых людей надо учить... Поцелуй меня.
Женщина потупилась.
– Ну, поцелуй же. Или я тебе не нравлюсь? Давай не будем играть в кошки-мышки.
Женщина промолчала, и тогда Петр сам жадно припал к ее губам.
– Теперь ты,– насладившись долгим поцелуем, предложил он.
– Нет...
– Ну?!
Блондинка легонько поцеловала его в губы.
– Сильнее,– потребовал Петр. – Я хочу, чтобы ты целовала меня как любовника, а не как мужа.
Женщина повиновалась.
– Ну вот,– довольно улыбнулся Петр.– Другое дело... Скажи, ведь я тебе нравлюсь?
– Нравишься.
– И ты мне тоже. Не, серьезно... А вон и скамейка. Посидим?
Вблизи, под акацией, действительно виднелась скамейка. Они сели на нее и стали целоваться.
– Ты чудо как хороша,– горячо шептал женщине на ушко Петр. – Милая моя, у меня никогда, никогда не было таких шикарных женщин. Ты так волнуешь меня! Я просто не могу. Мне кажется, что я сошел сума. Ты даже не представляешь, что делаешь со мной! Я так хочу тебя! Не говори мне нет! Все равно ты будешь моей сегодня ночью!
Петр зажал женщине рот поцелуем.
– Не говори, нет! – оторвавшись от ее губ, прошептал ей на ухо Петр. – Ты такая красивая, такая роскошная женщина. Ну почему, почему мы не встретились раньше?
Петр в волнении устремил на нее огненный взгляд.
– Богиня! – вскричал он. – Ты богиня!
И вдруг рухнул перед блондинкой на колени, с мольбою протянул к ней руки и надрывно продекламировал.
Я к тебе пришел
Из далеких стран.
Я тобою был
До зари пьян.
В свои сети меня
Заманила ты.
Мою молодость
Загубила ты.
Он всхлипнул и уткнулся женщине лицом в подол платья, как маленький мальчик. Плечи его вздрагивали от рыданий. Блондинка погладила его по голове.
– Что с тобой, Петя? – спросила она.
– Она не любит меня! – в отчаянии прорычал Петр.
– Кто?
– Жена,– горько заплакал он. – Жена! Кто же еще?
– Ну, успокойся.
Женщина подняла его на ноги, усадила рядом с собой.
– Успокойся, Петя,– говорила она, прижимая его к своей груди и целуя в мокрые щеки.
– Нет! – плакал Петр. – Она меня не любит! Я никогда, никогда не был с ней счастлив! Ты понимаешь? Я ей не нужен! Нет, ты не понимаешь. Ты ничего, ничего не можешь понять! Я не могу так больше жить!
– Но почему? Почему?
Женщина взъерошила его волосы. Ей нравилась роль утешительницы молодого красивого мужчины.
– Мой милый мальчик,– прошептала она. – Ну, не плачь. Все пройдет. Все будет хорошо... Пойдем ко мне?
– Куда?
– Ко мне домой.
– А как же муж?
– Глупенький,– улыбнулась женщина. – Мой глупенький, маленький мальчик... И ты мне поверил? Успокойся: у меня мужа нет.
Глава пятнадцатая
ПОКАЯНИЕ
За ночь небо заволокло грозовыми тучами, и к четырем часам утра хлынул ливень.
Потоки воды забарабанили по крышам домов, загудели в водосточных трубах и покатились по улицам нашего городка, смывая всю грязь, скопившуюся в самых различных его закоулках за долгие дни июльской жары.
На Советской, Подпольной, Рабочей и других улицах уровень воды достиг 30–40 сантиметров, а по Колодезной дождевые потоки неслись уже настоящей рекой. Этот ливень сопровождался молниями и шквальным ветром, вырвавшем с корнем множетсво старых деревьев. Впрочем, по времени он не был таким уж продолжительным – буйство стихий длилось не более 4 часов.
Петр Воробьев явился в родные пенаты в самый разгар ливня. Домашние тапочки, в которых он вышел из дому на дружескую прогулку с папой Шульцем, были унесены потоками мутной дождевой воды, штанины мокрых брюк закатаны выше колен, поскольку нашему незадачливому поэту пришлось форсировать множество улиц, вдруг превратившихся в бурлящие ручьи, и на босых ногах гуляки налипли комья грязи.
Тихо, словно вор, «ни Гоголь и ни Пушкин» приоткрыл входную дверь и принялся вытирать натруженные ноги о коврик. Затем на цыпочках прокрался в комнату.
Настя лежала на кровати, глядя в потолок. Ее лицо было холодным и отчужденным. Услышав, как вошел муж, она не шелохнулась. С первого взгляда на жену Петр понял, что она не спала всю ночь – даже постель не была разобрана.
Он подошел к кровати с низко опущенной головой. На душе было гадко. Гадко и противно.
– Настенька, солнышко,– с каким-то чужим, хриплым и заискивающим голосом произнес он. – Прости меня.
Она не ответила.
– Ну, прости...
Он протянул к ней руку, жалко улыбаясь. Жена взглянула на него с презрением, и его рука, как плеть, повисла в воздухе. На лице жены он вдруг увидел мелкие морщинки; они лежали у нее под глазами и вокруг рта; он увидел также, что кожа ее пожелтела, утратила свежесть, и что шея была тонкая и хрупкая, а глаза – опустошенные. Как же он раньше этого не замечал!
– Я знаю, что был не прав,– покорно склонив голову, выдавил из себя Петр. – Так получилось... Я перебрал... Ну, пожалуйста, прости... в последний раз, а? Я больше не буду. Честное слово, никогда больше не буду. Вот ты увидишь, ты сама потом увидишь...
За окном ослепительно блеснула молния, послышались раскаты грома. Из распоротого чрева небес с новой силой хлынули потоки дождевой воды.
Из глаз мужа потекли грючие слезы.
О, как противен, как гадок сам себе был он в эту минуту!
– Ну, я подлец,– со слезами раскаяния на глазах, проговорил Петр. – Согласен. Ну, что ж... А ты прости? Ведь не совсем же я пропащий человек? Ты только дай мне возможность исправиться.
Теперь он превратился из разъяренного быка в мокрую курицу. Жена отвернулась от него.
Губы Петра жалостливо задрожали – красоваться было уже не перед кем.
– Ну, хочешь, я встану перед тобой на колени, а? – предложил Петр, глотая слезы. – Хочешь? Я знаю, что виноват перед тобой. Но ведь я тебя люблю!
Он остро чувствовал всю фальшь своих слов. Он предал свою любовь. И знал об этом.
Петр опустился на колени.
– Настенька, родная моя, поверь, в последний раз. Ты сама увидишь, я больше не возьму в рот ни капли спиртного. Я исправлюсь... Буду помогать тебе... мыть полы, читать детям книжки... Помогать во всем, сама увидишь. Ты только улыбнись.
Ему так хотелось, чтобы жена побранила его, поплакала у него на груди, как бывало когда-то, а потом и простила... Но она, казалось, не слышала, не хотела слышать больше ничего.